Георгий Семёнович

Георгий Семёнович Загоруйко проснулся в своей холостяцкой квартире на Екатерининской, которую он использовал по назначению только несколько раз в месяц после гулянок, или, когда нужно было порешать вопросы с бизнесом, криминалом, или в тех случаях, когда ему было необходимо расслабиться, отдохнуть душой, так сказать.

Сегодня был как раз такой случай.

Работа чиновника не давалась даром, и часто приходилось жертвовать собой: душой и телом во имя высоких целей.

Георгий Семёнович был против коррупции и мздоимства, но, куда ж деться, как начальник его говорил: «Попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй».

Вот Георгий Семёнович и вилял.

Да так сильно, что успел за несколько лет службы построить себе дом на Фонтане, и теперь легко оплачивал счета дочери, Лизы, которая куролесила в Лондоне, вместе с такими же, как она балбесками и обормотами.

Да, служба советника градоначальника давалась ему нелегко.

И, чтобы хоть как-то прийти в себя, Георгий Семёнович несколько раз в месяц отводил душу вместе со своими институтскими приятелями, с которыми не надо было ловчить, а быть самим собой, которые знали его ещё как «Жорку-подкровать».

Эта кличка закрепилась за ним в те времена, когда он прятался под кроватью от коменданта в студенческом общежитии, в комнате у Нюры Борцовой, которая вышла-таки замуж за моряка, и устраивала теперь для друзей «малины», пока муж был в рейсе.

Но теперь Георгий всячески избегал её, ему было стыдно за своё прошлое, да и побаивался он её, уж очень она была темпераментная и непредсказуемая, того и гляди, могла легко обрушить семейный уклад Георгия в тартарары, поэтому он предпочитал уединяться с певичками и балеринами из Оперного, которые смотрели на него, как на Бога, и выпивал, только у себя на квартире с самыми близкими друзьями, которые знали его, как облупленного.

Жену свою Нину он не любил, женился на ней по расчёту, его прельстила её покорность, малословие, наивность, а главное деньги отца, который занимался перевалкой минеральных удобрений, ловкого и властного прощелыги, который сразу смекнул, что Жорка, как он называл Георгия, за хорошие деньги раком проползёт от Дюка до самой Дерибасовской, и использовал Георгия Семёновича в своих целях.

В это утро ясного субботнего дня Георгий Семенович нежился в постели, чувствуя, как лёгкая боль сдавливает виски.

Та нимфа, что была с ним, уже покинула ложе, он даже не помнил её имени, в памяти остался только нежный голос, и запах каких-то приторных сладких духов на подушке.

Георгий Семёнович лежал, смотрел в потолок, шевелил пальцами ног, и мечтал, мечтал уехать куда-то далеко-далеко, хоть на необитаемый остров, только бы избавиться от постоянных просьб и требований, которые ему предъявляли просители за их же деньги.

Кто-то позвонил ему на смартфон, он мельком взглянул, на дисплее высветилось «жена», но сейчас Георгию не хотелось ни с кем говорить, а тем более с ней.

Беспокоило его и то, что он никак не мог связаться с племянником, которого отправил на работу к Хвосту, а Хвоста вчера демонстративно «приняли», явный наезд конкурентов. И теперь ему это все разгребать.

Георгий Семёнович отключил телефон, поднялся, и вышел на балкон.

С балкона открывался живописный вид на площадь: в отдалении Дюк, Потёмкинская, белый лайнер в порту у причала, золотисто-лазурное море в сиянии утреннего солнца, а прямо напротив окон его квартиры живописное панно святой Екатерины, которая, казалось, сейчас ему лукаво подмигнула и помахала пальчиком, пожурив.

Георгий Семенович даже мотнул головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Квартира была родительская, всего одна комната, правда, большая, из которой ещё отец сделал студию и отгородил маленькую спальню-альков.
Уж сколько Лиза просила продать его эту хату, ей претило, что в ней у него столько раз бывала эта Нюра Борцова.

Но Георгий упёрся и ни в какую.

К своим сорока с небольшим, он уже научился ценить прошлое, а главное, главное, здесь он чувствовал себя свободно, да и вид, как в Европе.

Уж где он только не бывал, по каким заграницам не ездил, но только здесь в этой квартире он чувствовал себя по-настоящему защищённым.

И, правда, это было настоящее удовольствие — вот так проснуться, выйти на балкон и вдыхать свежий ветер с моря, видеть всю красоту города, когда первые прохожие только-только начинают гулять по улицам, или спешат по своим делам, когда в лицо светит тёплое, ласковое июньское солнце, и в воздухе парит душистый запах акаций, а вскоре зацветут катальпы розовыми цветами…да разве можно это продать?!

Да никогда в жизни!

И Георгий Семенович, насытившись красотой, даже топнул ногой, вдруг вспомнив жену, которая всегда тихой сапой подначивала его к продаже его маленькой каравеллы, всегда хотела лишить его парусов, подрезать крылья, чтобы потом, как объяснил ему как-то Хвост, управлять им по своему усмотрению.

Да, все они хотят взять его под контроль: и Нюра Борцова, и Нина, и Хвост, и все, все, все.

«Но я им не дамся!» - топнул отважно, как мальчишка, Георгий Семёнович.

Запахнув полы красивого халата в полоску, он решил пойти умыться.

Задержался в коридоре, рассматривая своё красивое, породистое лицо, с тёмными кругами под глазами.

Голова по-прежнему болела.

Нужно было опохмелиться.

- Да, правильно, клин клином вышибай! - услышал он вдруг рядом тихий, воркующий голос, от которого у Георгия Семёновича занялось в неге дыхание.

Он взглянул в зеркало и отшатнулся.

Рядом с ним стояла красивая, белокурая, волоокая молодая женщина, в короткой юбке из золотистой дорогой ткани; белая блузка у неё была с глубоким вырезом, и обтягивала так соблазнительно грудь пятого размера, что Георгий от удивления и восторга глубоко вздохнул, жадно сглотнул, и невольно потянулся, чтобы припасть в сладостном восторге к чаше отдохновения.

Но потом вдруг сообразил, что это вовсе не сон, и женщина была абсолютно реальная, и он, выпучив глаза, подался назад, споткнулся о высокие ботинки жены, кувыркнулся на спину, больно ударившись затылком о тумбочку, где стояла обувь.

Из глаз у него посыпались икры, мутная розовая пелена, затмила взор.

Но сразу же после падения он открыл глаза, и провёл несколько раз рукой перед лицом, будто смахивая паутину.

Женщина смотрела на него и улыбалась, более того, она сама достала банку пива «Хейнекен» из холодильника у неё за спиной, щёлкнула железной скобой, открывая банку, пиво брызнуло ей на блузку, оставив там несколько капель, затем, улыбаясь, она протянула ему открытую банку пива.

- Жора, милый, зачем же ты так волнуешься? - произнесла женщина тихим воркующим голосом.

Она сказала это так, будто они были всю жизнь знакомы.

Георгий Семёнович невольно облизал губы, то ли от жажды, то ли от страха, то ли от удивления.

И странно, ему вдруг показалось, что он давно её знает, её лицо… весь её обольстительный облик напоминал ему что-то очень родное, дорогое, близкое, томительное, тоскливое, от чего содрогалась во снах душа его.

И неожиданно для самого себя, он вдруг всхлипнул и сдавленно произнёс: «Мамо, мамо…»