Ментальное путешествие

     Не надо спрашивать, как это умудриться сделать. Это в принципе каждый сможет, было бы желание, уточним — неудержимое. По крайней мере у Владимира это получилось. Вот он и находится сейчас в ментальных странствиях — самом достойном виде туризма. И направляется для начала в страну или на планету — в общем, в виртлокацию булгаковского Воланда. А это значит, что находится в размышлениях о нем. Владимиру слово.               

     Мессир… Ведь он же прожженный, видящий всех насквозь насмешник, доходящий до жесткого сарказма. Благодаря своему «третьему глазу», Воланд еще и ясновидящий, к тому же вершитель человеческих судеб. Он вечное существо, летящее усталой мыслью через века. Ах, да, он же и покровитель истинных талантов, живущих силой духа и воображения. Таких, как Мастер. И Воланд — сама отстраненность, не от мира сего. Размерность его вечной жизни — тонкая Вселенная, основа всех постоянно расщепляющихся миров. Дерзну думать, что Вы, Михаил Афанасьевич, во многом воплотились в нем, а он — в Вас. Вы ведь тоже не от мира сего, не так ли? Не понятый и отвергаемый властью, советской писательской элитой. Сочиняющий какую-то мистику, чертовщину. И это в эпоху ударного построения социализма! И все-таки зачем появился в Москве Воланд?..

      - Вы так прямо обращаетесь ко мне, что не могу не объявиться и задать вопрос на вопрос: а Вы зачем пишете о нем, да и еще почти выходите на диалог? — волна Булгакова превратилась в его чуть насмешливый голос и слух Владимира. — Вероятно, Воланд как-то стал частицей Вашего сознания, вашего «Я» - поистине бесконечного...»

    - Возможно... - робко и неуверенно шепчет Владимир. — Если это так, Михаил Афанасьевич, то что делать дальше? Рефлексировать над собой, то есть над Воландом в себе, или продуктивнее параллельно набрасывать путевые заметки - задел для рассказа-диалога… скорее, не только о Вашем-моем Мессире?

     - Спокойнее, кандидат в писатели. Смотрите: перед Вами раз — и появился чудесный шарик-навигатор. Сейчас он поможет преодолеть суперэнергетический туннель, в котором - да — Вы уже находитесь. А далее… Впрочем, уда-а-чи!

     … Шарик в паре с Владимиром вылетают из сжатого темного пространства и оказываются, скорее всего, в новом мире. А иначе для чего еще туннель?

     Где-то же мы появились, думает путешественник, одно ясно: в какой-то загадочной, что-то предвосхищающей тишине...

                ***

     Вот и шарик куда-то исчез по своим делам. Предоставил меня самому себе. Что-то это значит… Эврика! В этом мире наверняка много возможностей. А не рискнуть ли побеседовать с великими мастерами словесности об истинных целях творчества? И тут Владимир увидел вокруг себя россыпи сияющих звезд, сопровождаемых множеством планет. Мгновение - и нашего пилигрима подхватывает ментальная гравитация и несет к спутнику какого-то ласково озаряющего космос светила. После стремительного нарастания планетного эллипса Владимир... оказывается в роскошном саду, в изящной мраморной беседке. Что это? Вновь обретя телесные формы, он уже сидит напротив большого стола, покрытого зеленым бархатом. Перед глазами фрукты в затейливой вазе, благоухающие цветы в тонком высоком хрустале. Кто-то идет в беседку - хоть и достаточно бодро, но опираясь на посох. Одет в длинное рубище с поясом. Но: ухоженная борода и широкополая шляпа. Садится напротив Владимира и лукаво улыбается.

     - Вот это фокус! — изумляется Владимир. — Здравствуйте и мое почтение, Лев Николаевич!

     - С прибытием тебя, Владимир, на планету вопросов и ответов, - степенно басит Толстой. — Сразу к делу: спрашивай.

     - Гм… Как писать, творить без ответа на такой вопрос: каким способом найти в читателе единомышленника, соавтора что ли, который сам увлеченно создает текст о моем тексте?

     - Хоро-о-ший вопрос! - усмехается Толстой. — Сам неустанно задавал его себе. Ответом были, надеюсь, мои книги, а в них — идеи. Думаю, что нужно рассказывать читателю истории, насыщенные лабиринтами событий, встреч, расставаний, поступков. Причем необходим большой масштаб, панорамность. Например, «Война и мир». Там не просто траектории человеческих жизней, судеб, а именно внутренняя, сущностная история самоосознания нации, преображения личностей, составляющих русскую самобытность.

   - Так-так, слышу уже восторженные дифирамбы великой масштабности чудесного преображения своих любимых героев! — доносится резковатый насмешливый голос приближающегося человека в пенсне, черной шляпе и фраке. Новый посетитель уверенно входит в беседку, садится поодаль от Толстого и сразу обращается к нему:

     - А как быть с твоим старшим Ростовым, так сказать, мудрым главой семейства?

        - И что ты, Антон, имеешь в виду? — устало вопросом на вопрос Толстой.

   - Во-первых, приветствую нового собеседника, попавшего наконец в истинную реальность! Во-вторых, Лев, ты так благоволишь Ростову как представителю добродушного, хлебосольного русского барства с примесью патриотизма. А кто же он на самом деле?

     - Ну и кто?! — раздражается Толстой.

   - А я тебе открою правду. Он трутень, окончательно потерявший чувство реальности. Почти разорился, а все живет приемами, обедами, ничего другого не умея.

     Лев Николаевич демонстративно отворачивается и тихо произносит:

    - О чем с тобой говорить? Ты ведь ни в ком не видишь положительного начала.

     - О, да! — смеется Чехов. — И мало того. Считаю, что это самая достойная гражданская позиция — клеймить дурость, пошлость и никчемность. И еще тебе вопрос: на кой ты придумал эту приживалку Соню — чистый пустоцвет? Ах, да, без нее мы точно не победили бы Наполеона!

     Толстой нахохливается и недобро ворчит:

     - Соня играет свою роль. Пойми: она — своеобразное зеркало для Наташи…

  - Ах, да, Наташа, - перебивает Чехов. — Скажи, пожалуйста, это стремительное, как понос, куда-то мчащееся по жизни существо способно у тебя хоть на минуту задуматься о себе, сосредоточиться на чем-то?

   Владимир, пытаясь разрядить обстановку, коротко вмешивается в «любезную» беседу:

     - Господа писатели, я подумал вот о чем: вы так гармонично дополняете друг друга, что вам надо было писать сообща, как Ильф и Петров.

     Пауза — и Николаич с Палычем устраивают взрыв смеха, ударяя по рукам. А Владимир в размышлении. Ситуация кажется смешной. Но по сути творцу не мешает быть несколько отстраненным от своего текста и видеть произведение с критической точки зрения. Зачем? Да чтобы не вляпаться в трюизмы, не увести персонажей от истины в сторону избитых стереотипов.

     - Вы очень мудро разрядили обстановку и верно сию минуту думаете, Владимир! — воскликнул человек, появившийся из-за колонны беседки. Пожилой, с длинными, как бы прилизанными волосами и с бородкой. Немного потертый фрак. Шляпа в руках.
     - Я заслушался вашей беседой, стоя за колонной.

   - Да не стесняйся, Федор Михалыч, заходи и присоединяйся! - добродушно обращается к новому посетителю Чехов.

     Автор «Идиота» и прочего гениального резво садится за стол и неожиданно снижает уровень серьезного разговора:

     - Ну что, господа, может, перерыва ради перекинемся в картишки? Но только на интерес, иначе не соглашусь!.. Отставить, шучу. Просто хочу красоты и гармонии в душах и отношениях.

   - Не допускаю, Федор Михалыч! Наоборот, думаю, чем больше такие персонажи, как Ростов да и Петя в слезах восторга от царя, станут впадать в идиотизм, тем сильнее всяческая уродливость будет цеплять наше нутро, - припечатывает Чехов.

     Лев метает в Антона недобрый взгляд.

     - Не надоела ли тебе твоя наклонность мысли?

     Чехов пускает короткий смешок.

     - А это и есть мое предназначение!

     Молчание. Им пользуется Владимир:

   - Ценя ваши идеи, - кивает в сторону Толстого и Достоевского, - я хочу высказать предположение относительно Антона Павловича: возможно, ваше отношение к российской действительности очень близко к позиции Булгакова и его Воланда…

    - Возможно, возможно… - задумчиво произносит Чехов. — Вполне допускаю, что этот слегка зачумленный опиумом земский доктор что-то заимствовал из моего резко сатирического репертуара.

     Воодушевленный Владимир продолжает свою слова просьбой:

    - Тогда, Антон Павлович, можете ли Вы лично пригласить близкую Вам душу для беседы?

     - Гм… - Чехов пожимает плечами. — К сожалению, это сейчас невозможно. Афанасич пока очень занят: курирует некоего земного автора — весьма схожего с Вами — по вопросам о сущности Воланда.

     - Жаль! — сетует Владимир.

    - Да что Вы так расстраиваетесь?! — взрывается Лев. — Не стоит. Я могу без обиняков заявить, что Воланд — это порождение наркозависимого сознания Булгакова. Ведь посмотрите: он беспардонно вносит хаос в души людей, сатанински испытывает их, вместо того чтобы, будучи всесильным, нести радость просветления.

     - Позвольте, позвольте, - возмущается Федор Михайлович, - не соглашусь. Соблазны Воланда призваны отфильтровать всю пошлость, обывательщину и возвысить истинных творцов прекрасного и их верных единомышленников. Это, например, Мастер и Маргарита. И еще: загадочна личность прототипа Воланда. Это некий изобретатель в области самолетостроения. О нем писали не так давно весьма любопытные исследователи — чета Бузиновских. Прото-Воланд вел странную жизнь. Мог исчезать и внезапно появляться в другом городе. Считал нужным для него пропасть на несколько лет, а потом появиться в будущем совершенно непостаревшим, - глаза Достоевского округлились. — Он был существом полного загадок квантового мира, насыщенного бесчисленными вероятностями творческого потенциала. Вот так-то!

                ***

     Владимир не то просыпается, не то еще во власти сна… Бред какой-то! Он резко садится на постели, и содержание сна или яви так и врезается в его сознание. Воланд! Многоликий! О нем спорят великие умы. А ему, неуловимому и неопределимому, все ни по чем. Кто же он для меня? Голова Владимира раскалывается от этой неопределенности, пучка вероятностей. Садится к ноутбуку, касается клавиатуры - и тут же нервный смех. А что писать-то? Достоевский по-своему прав. А Толстой? Нельзя отбрасывать и его мнение. Зачем так жестоко испытывать людей? Они же слабы волей, часто заблуждаются… А стена-то с окном вдруг раз — и исчезает. В комнату стелющимся туманом проникает мрак. В зияющей вместо стены дыре Владимир видит далекую мерцающую точку. Она быстро приближается, растет. И вот уже перед ним огромное лицо с горящими глазами и ртом, искривленным зигзагом коварной усмешки. Губы не шевелятся, но голову Владимира заполняет низкий, давящий на уши бас:

     - Ну вот и я к вашим услугам, вероломный и… спра-а-ве-е-дли-и-вый!

     - Воланд?!

     - Он самый.

                ***

     Вот тут-то Владимир и проснулся… может быть. Так, понятно. Надо продолжить диалог… было бы с кем. И все-таки Достоевский глубоко прав. Истинное предназначение Воланда — фильтрация, отбор реальных творцов, ищущих высокий смысл именно жизни, а не пустого существования… А вот и снова шарик, ну точно — реально шарик! Куда же он сразу помчался сквозь стену?

     Стену заменяет знакомая уже беседка. В ней чинно сидят великие русские кудесники слова.

     - Так вот, молодой человек, - нравоучительно произносит Чехов, - ваша задача — не просто открыть для себя Воланда, а вдохнуть в него  энергию своего «Я».

                ***

     Энергия моего «Я»… А не обратиться ли багажу знаний? Что-то такое удивило меня по поводу измерений. Якобы от них зависит то, как мы воспринимаем мир. Могут возникать сюрпризы самоощущения…

     - Да-да, это по мне! — восклицает Достоевский. — Дерзайте, Владимир, Вы на правильном пути!

     После этого напутствия писательская компания исчезает. Вместе с беседкой.  Где же шарик? Да это, скорее, я и есть, думает Владимир, вовлекаясь в какую-то непроглядную тьму. Оглядеться невозможно. Остается только двигаться, именно двигаться — не идти, не лететь. Это какое-то приплюснутое скольжение. Владимир скользит, скользит и… упирается во что-то твердое, неприступное. Пытается перешагнуть, но где там! Нога не поднимается, да и где ноги-то? Поразмыслив, начинает двигаться вдоль этой преграды. Тишину скольжения нарушает ироничный смех.

     - И снова привет тебе, любопытствующий пилигрим! — слышится знакомый бас. — Информирую: попал ты в этакое безутешно плоское измерение. А преграда, которую ты как бы хитро огибаешь… Может, это я, Воланд твоего представления?

     - Боже ты мой! Да когда же я успел это представить?

     В этот момент плоскость вокруг так содрогается, что начинает трещать, будто по швам.

     - Приказываю тебе! — громыхает Воланд. — Никогда при мне не произноси это имя! — Но, успокоившись, говорит:  - Ты попал в счастливый, хотя — кому как, мир возможностей. Эти вероятности реализуются, но не всегда. Этот мир очень динамичен. Он и есть истинная реальность, - помолчав, Воланд добавляет: - я сам бесконечно складывающаяся сумма вероятностей… и все еще нахожусь в творческом поиске себя. А ты?

     - Я хочу… - Владимир задумывается, все время пытаясь увидеть истинного Воланда. Ах, да, он же все складывается и складывается. — Я хочу побыстрее покинуть этот мир, где чувствую себя плоской амебой.

     - И куда же ты собрался?.. — спрашивает Мессир.

  - То есть надо обязательно куда-то отправляться? Я хочу нечто противоположное, скажем, объемный макромир, но сопоставимый с расстояниями и скоростями, доступными сознанию.

     - Вот так запрос! — смеется Воланд. — Пусть для начала это будет проще и нагляднее. Дерзай, неуемная амеба!

                ***

      Владимир попадает в нечто, наверное...  в другой сон или иную явь. Видит, как смеется некое пульсирующее разными цветами существо. Оно указывает на что-то или кого-то. Перед внимательно спящим появляется плоский контур. И вдруг он обретает объем, начинает бугриться, раздуваться…

    - Да не контур это, а ты, ты! — кричит Воланд. И это «ты» умопомрачительно быстро разрастается до таких размеров, до таких… что лучше бы проснуться, но никак!

     Новое «Я» вмещает в себя звезды, созвездия, туманности и… волны чьих-то бесчисленных мыслей, эмоций, ощущений. Мессир задумчиво произносит:

     - Знай, это все поверхностное, но в величественном пространстве вечности есть более грациозные тонкие миры. Они творят весь спектр вероятностей Вселенной. — Мессир замолкает, потом добавляет: - А тебе повезло: ты… соприкоснулся!