Брусныцин и стрижка

   Некто Брусныцин с молодых ногтей не понимал смысл этого самого выражения: почему, собственно, с молодых, и отчего именно ногтей, а не, например, со старых пальцев или с древних кутикул? И вообще: разве ногти могут быть молодыми? Другое дело – короткие или длинные, ухоженные или обгрызенные, такие характеристики худо-бедно, ещё подходят ногтям. Но – молодые? Хм…
   Так вот. С молодых ногтей Брусныцин не только не понимал смысл этого выражения, но и не любил стричься. И, судя по той истории, которая с ним приключилась однажды в субботу, делал он это заранее не зря.
   Итак, Брусныцин, как уже было сказано, не любил стричься с самого раннего детства, и в крайне мелком возрасте даже ревмя ревел, когда отец водил его в парикмахерскую. Вряд ли он боялся парикмахера (кстати, это был мужчина), как такового. Но, возможно, маленький Брусныцин опасался, что мастер одним махом отмахнёт ему сразу все волосы, уши, нос и любимую родинку на щеке. Кто знает… Детская душа – броненосец Потёмкин: всё, на радость психологам, в задраенных отсеках…
   Будучи значительно выросшим, Брусныцин продолжил недолюбливать процесс стрижки, но уже по вполне осязаемым причинам. Во-первых, ему были не очень приятны прикосновения чужих рук к своей голове и непосредственная близость чьего-либо тела. Во-вторых, наличие в руках мастера остро заточенных предметов поселяло внутри Брусныцина некоторую неуверенность и даже тревогу. И, наконец, сие действо казалось ему совершенно напрасной потерей времени, хотя, положа руку на сердце, Брусныцин прекрасно сознавал, что у него, как у человека несемейного, уж чего-чего, а времени-то, откровенно говоря, было навалом.
   Однако периодически необходимость в стрижке вставала во весь рост волос, и Брусныцин даже научился развлекать свой ум разными креативными идеями по этому поводу. Например, он думал так: как было бы хорошо, если б у человека на голове рос всего один волос, типа пенька, сразу во всю голову. Тогда на нём, как на бивне мамонта,  можно было бы вырезать всякие узоры и с помощью долота или стамески сооружать прочие скульптурные композиции. На деле же волос на голове нашего героя оставалось ещё порядком, и этот порядок Брусныцин обыкновенно поддерживал по субботам.
   В очередную, намеченную для этого субботу, Брусныцин отправился, предварительно записавшись, к своему мастеру, чтобы в очередной раз напрасно потерять у него полчаса своей бесценной жизни. Мастером, кстати говоря, как и в детстве, был не женщина. И этот мастер действительно являлся мастером своего дела. Брусныцин, как водится, пришёл, сел в кресло и приготовился впустую расточать своё драгоценное бренное существование. И тут мастер подвёл к креслу совершенно незнакомого Брусныцину чернявого субъекта, отрекомендовал последнего как своего достойного ученика и уведомил Брусныцина, что стричь его сегодня будет именно этот молодой человек. Засим, извинившись за необходимость отлучиться, старый мастер откланялся и ушёл, оставив все брусныцинские волосы, уши и нос с родинкой на щеке один на один с железными ножницами и бритвами юного подмастерья.
   Брусныцин решил извлечь из неожиданного события хоть какой-нибудь элемент приятности и придумал закрыть и не открывать глаза, пока стрижка не будет закончена. Двадцать пять минут или что-то около этого Брусныцин то слева, то справа, то спереди, то сзади своей головы слышал пение инструментов и их умелого обладателя. Заметим в скобках, что пел молодой мастер не как курский соловей, но зато с чувством и по-узбекски. В песне чувствовалось дыхание родного плова и местной шаурмы…
   Когда мастер снял с Брусныцина пеньюар, наш герой решил открыть свой правый глаз.
   Правый глаз увидел в зеркале голову Брусныцина, на которой одна сторона была лысой, как майор Черкасов, а другая по-прежнему оставалась с волосами, немного облагороженными филировкой и феном.
   Брусныцин зажмурился до красно-зелёных пятен и спустя пару секунд открыл свой левый глаз.
   Левый глаз тоже не подвёл и представил ту же картину, на которой одна половина головы пребывала с волосами, и другая половина – без признаков оных.
   Брусныцин зажмурился изо всех сил, как двери уходящей в Тверь электрички, и опять посмотрел на своё отражение.
   Оно упрямо оставалось без изменений.
   Тогда Брусныцин, не выказав ровно никакого удивления, встал и молча поблагодарил мастера за хорошую работу. Мастер в свою очередь, так же не выражая никаких дополнительных к дежурной вежливости чувств или слов, слегка поклонился и ответил на рукопожатие. Они тепло попрощались, и Брусныцин уверенным взглядом пообещал через месяц быть как штык на стрижке. После этого Брусныцин вышел из парикмахерской и направился домой.
   По дороге он наивно переживал, что прохожие будут на него насмешливо коситься или как минимум ехидно перешёптываться, но прохожие, как всегда, не замечали вокруг себя никакого Брусныцина.