Метрополь

Он ехал не в метро. Он ехал внутри метро — так ему казалось — словно оказался проглочен этим железным желудком города. Поезд извергнул его в первом часу ночи на пустую платформу «Маяковской», и Николай Владимирович стоял под мозаиками, выцветшими от слепоты — его собственной слепоты, он уже десять лет не поднимал головы, чтобы рассмотреть их.
Десять лет. Десять лет он работал судебно-психиатрическим экспертом в одной и той же больнице на окраине. Десять лет читал одни и те же протоколы, подписывал одни и те же заключения: вменяем, не вменяем, вменяем. Числа, акты, подписи. Он потерял способность видеть лица за диагнозами. Он потерял, если говорить честно, способность видеть.
Его телефон зазвонил в три часа ночи во вторник, разбудив посреди кошмара, где он душил кого-то руками — не помнил кого, только ощущение горячей кожи под пальцами. Незнакомый номер. Женский голос, тихий, но отчётливый, без дрожи:
— Вы Николай Владимирович Соболев? Психиатр-эксперт?
— Да, но я не принимаю звонков в такое время. Позвоните в приёмную больницы завтра.
— Нет. Не завтра. Сейчас. Мне нужно поговорить с вами сейчас.
В её голосе не было мольбы. Не было истерики. Только требование. Николай Владимирович привык к мольбам. К паническим звонкам родственников, к слезам, к угрозам. Но когда человек говорит твёрдо, как читает приговор, это вызывает что-то иное.
— О чём?
— О вашем заключении. От шестнадцатого августа этого года. Дело номер 3847.
Он похолодел. Дело номер 3847. Он помнил его — впервые за годы он действительно помнил конкретное дело. Молодой человек, двадцати трёх лет, обвиняемый в нападении. Пограничное состояние: не откровенный психоз, но что-то неуловимое в его поведении заставило Николая засомневаться. Он колебался целую неделю, перечитывал материалы, просил дополнительные обследования. А потом подписал: вменяем.
— Что с ним?
— Он умер. Три дня назад. Повесился в СИЗО.
Пауза. Шум в трубке, словно она стояла где-то на улице, у дороги.
— Мне жаль, но...
— Мне не нужна ваша жалость. Мне нужна встреча. Завтра. Утром. У вас дома.
— Я не принимаю никого дома. Обратитесь к администрации больницы.
— Нет. Вы примете меня у себя. Потому что я знаю, что вы сомневались. Я читала ваши черновики — они остались в деле по ошибке. Вы написали: «Требуется дополнительное наблюдение». А потом зачеркнули. И подписали «вменяем». Вы убили его так же верно, как если бы сами накинули петлю.
Холод прополз вверх по спине. Он хотел возразить, но она уже диктовала адрес. Его собственный адрес. Она знала, где он живёт.
— Восемь утра. Если не откроете, я приду вечером. И послезавтра. И через день. Я не оставлю вас в покое.
Она отключилась, не дав ему ответить.
Он не спал остаток ночи. Сидел на кухне, пил чай с коньяком и думал о том, что можно было не подписывать. Можно было настоять на дополнительных обследованиях. Но его торопили — переполненный СИЗО, огромные очереди на экспертизу, начальство требовало скорости. А тот парень с его туманным взглядом и невнятной речью не казался совсем больным. Просто пограничный случай. Таких — сотни. Тысячи. Что он мог сделать?
Но почему именно это дело он помнил?
В восемь утра раздался звонок в дверь. Он открыл, не глядя в глазок.
Женщина была высокой, лет тридцати пяти, в строгом чёрном пальто. Светлые волосы собраны в узел. Лицо красивое, жёсткое, как отлитое из металла. Серые глаза смотрели не мигая.
— Я не сниму пальто, — сказала она, входя. — Мне нужно всего несколько минут вашего времени.
Он пропустил её в комнату, где принимал редких гостей. Она не села, осталась стоять у окна, отвернувшись от него.
— Я его сестра. Точнее, сводная сестра. Мы росли в разных семьях, но я всегда чувствовала за него ответственность. У него были проблемы, да. Он был странным. Но он не был преступником. Он не был вменяемым в том смысле, в каком это понимает закон. Вы это знали. Я видела ваши сомнения в бумагах.
— Сомнения не равны диагнозу.
— Правда? — Она обернулась. — Тогда зачем вы их записывали? Зачем медлили целую неделю?
Он молчал.
— Вы знаете, чего я хочу, — продолжила она. — Я хочу, чтобы вы переписали заключение. Задним числом. Признали, что допустили ошибку. Что он был невменяем. Его дело рассматривается снова, посмертно, по кассации. Новое заключение изменит приговор. Его имя будет очищено.
— Это невозможно. Это фальсификация. Я потеряю лицензию. Мне грозит уголовное преследование.
— Да. — Её голос не дрогнул. — Но разве вы не потеряли уже нечто большее?
Он почувствовал, что она смотрит на него так, словно видит насквозь — видит все его бессонные ночи за десять лет, всю усталость, всё опустошение.
— Я заплачу, — сказала она. — Столько, чтобы вы могли уехать. Начать заново в другом городе. Или за границей. Я могу организовать это. У меня есть связи. Деньги. Всё, что нужно.
— Вы предлагаете мне сделку. Вы покупаете меня.
— Да. Именно так.
Он встал, подошёл к окну, встал рядом с ней. От нее веяло холодом.
— А если я откажусь?
— Тогда я сделаю так, что об этом деле узнают все. Я найду журналистов. Адвокатов. Покажу ваши черновики. Вы не сможете работать. Не здесь, нигде. Ваше имя станет синонимом профессиональной небрежности.
Он повернулся к ней. Посмотрел в глаза, взгляд твёрдый, как сталь.
— Почему вы не просите? — услышал он собственный голос, хриплый. — Почему вы не молите меня? Не плачете? Другие так делают.
Она усмехнулась — кривой, жестокой улыбкой.
— Потому что я знаю людей вроде вас. Вы согласитесь не из милосердия. Только из страха или из выгоды. Мольба для вас ничего не значит. Вы видели слишком много молящих.
Что-то взорвалось в нём. Ярость, давно подавленная.
— А если я хочу, чтобы вы попросили? Если мне нужно это? Если без этого я не подпишу ничего?
Она смотрела на него долго, изучающе.
— Значит, вы — садист. Я так и думала. Большинство в вашей профессии таковы. Вы получаете удовольствие от власти над чужим отчаянием.
Он хотел ударить её. Схватить за горло. Заставить замолчать. Вместо этого он отступил, прислонился к стене.
— Уходите, — выдавил он. — Немедленно. Или я вызову полицию.
Она посмотрела на него с презрением Затем развернулась и направилась к двери.
У порога обернулась:
— Вы трус. И убийца. И разница между вами и тем, кто надел на моего брата петлю, только в том, что вы прячетесь за бумагами.
Дверь захлопнулась.
Он не мог работать. Весь день он просидел дома, глядя в одну точку. Её слова разъедали его, как кислота. Вечером он вышел, сел в метро, доехал до больницы. Открыл архив. Достал дело 3847.
Читал до утра. Черновики. Записи наблюдений. Протоколы. Тот парень с пустым взглядом. Двадцать три года. Студент. Обвинение в драке, которую он не помнил. «Провалы памяти, — писал Николай в черновике. — Возможная диссоциация. Рекомендуется длительное наблюдение».
А потом — зачёркнуто. И вывод: «Вменяем».
Почему? Усталость? Давление начальства? Или просто равнодушие — то самое застарелое равнодушие, когда одно лицо сливается с другим, одна судьба с тысячами таких же?
Утром он вернулся домой. Она стояла у подъезда. Словно ждала его всю ночь.
— Решили? — спросила она.
Он кивнул.
— Я исправлю заключение. Но не за ваши деньги. И не из-за ваших угроз.
— Тогда почему?
— Потому что вы правы. Я убил его. Не прямо, но убил. И я не могу больше носить это.
Она посмотрела на него. И что-то изменилось в её лице.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я не ожидала, что вы…
— Не благодарите меня, — перебил он. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для себя.
Она протянула руку. Он пожал её. Рука была холодной, немного дрожала.
— Вы потеряете работу, — напомнила она.
— Знаю.
— Вас могут привлечь.
— Знаю.
Она вдруг сделала шаг к нему, приблизила лицо.
— Вы теперь свободны, — прошептала она. — Впервые за много лет. Чувствуете?
Он почувствовал. Что-то ослабло в груди. Что-то разжалось. Впервые за десять лет он дышал полной грудью.
Два месяца спустя новое заключение было принято судом. Дело пересмотрели. Парня признали невменяемым посмертно. Имя его частично реабилитировали — насколько это вообще возможно, когда человек мёртв.
Николая Владимировича уволили. Следственный комитет возбудил дело о превышении полномочий и фальсификации. Но адвокаты, нанятые той женщиной, добились прекращения дела — их аргументы были неопровержимы: экспертиза действительно содержала ошибку, и врач сам обнаружил её, руководствуясь профессиональной совестью.
Он больше никогда её не видел. Она исчезла из его жизни так же внезапно, как появилась. Но иногда, проходя мимо «Маяковской», он останавливался под мозаиками, поднимал голову и смотрел на них долго, впервые за много лет по-настоящему видя их красоту.