Голова Обамы

Свобода это когда больно. Остальное сервис

Белый шум

Ну, я и попал?!
Этот тупой перекрёсток — впервые в моей жизни. Не факт, что не последний. Полдень. Я стою в крайнем левом ряду. Навстречу — три полосы. У них движение одностороннее, то есть прямо мне в лоб. Справа огромная американская фура заходит в поворот — тоже на меня. Видимо, я встал на резервной полосе для разворота.
«Американец» не отрывает руку от звукового сигнала. Рёв стоит нереальный. Водитель в ковбойской шляпе, настоящий америкос, корчит страшное лицо — читаешь с его морды четыре огромные буквы: FUCK. FUCK. FUCK. Сигналит, сигналит, сигналит…
За фурой, ниже по виадуку, на специальной площадке стоит полицейский. Это я знаю точно. Ещё я знаю, что вариант у меня только один: попытаться впритык разъехаться с фурой, уйти вниз по виадуку и вернуться на свою полосу. Получается — мимо полицейского. Практически по встречке. Всё это, по сути, мелочи, пока у меня этой возможности нет.
Я посылаю световые и звуковые сигналы девушке, стоящей прямо напротив меня. Nissan Skyline GT-R R34, купе. Наверняка на ручке. Девушка на таком аппарате должна уметь ездить, и, надеюсь, у неё есть мозги. Моя машина, как пробка, перекрыла всё. Интересно, что видит из своего седла ковбой в шляпе?! Между нами зазор в пару миллиметров — или он просто решил снести меня?!
Бог всё-таки есть, и он услышал меня. Мой бог что-то дунул в уши девушке на «Ниссане». Она резко, с рёвом, сдала назад. В ту же секунду, не теряя драгоценных мгновений, я рванул, обтекая фуру. Правое зеркало со звонким хрустом отлетело, зацепившись за жёсткое ребро прицепа. Казалось, этот сарай на могучих колёсах бесконечен. Но всё — я с минимальной потерей расстался с америкосом навсегда.
Лицо полицейского я описывать не берусь. Красное от возмущения, перекошенное ненавистью. Он свистел и махал мне обеими руками.
Fuck! — мысленно послал я его и сразу забыл.
— Fuck, сэр! — услышал я из бумажного пакета, лежащего у меня на переднем сиденье.
— Завали пасть, — со злостью ответил я, понимая, что, в принципе, голос из пакета сейчас прав.
Бог мой, как я гнал. Подстёгивал себя, ощущая вором и преступником одновременно. Наш тихий бульвар — весь в зелени, вековые платаны и старые орехи. Тень, живая и трепещущая, дышащим платком прикрывала мой дом, спасая от нетерпимой жары, хотя на календаре значился уже октябрь.
Оглядываясь, в три прыжка я домчался до лифта. Шестой этаж. Два замка. Шесть поворотов ключа. Всё. Я дома.
Аккуратно поставил пакет на стол и двинулся в душ. Нужно было смыть с себя пот, пыль и страх.
— Куда ты? — задал вопрос пакет. — Надо ответить.
— Семь минут, и я вернусь.
— Освободи меня.
— Нет. Чуть позже. Семь минут.
Дальше я слушать не стал. Не оглядываясь, ушёл в душ…


Она стояла между двумя стаканами виски так, будто так было всегда. Как будто мир изначально был устроен именно так: кухня, ночь, спиртное и отрезанная голова президента США, слегка наклонённая, будто она устала держать шею прямо.
— Ты дрожишь, — сказал Обама.
Голос был спокойный. Чёртовски спокойный. Радио-спокойный. Голос человека, который привык, что его слушают.
— Я только что проехал по встречке мимо копа, — ответил я. — С зеркалом минус. И с жизнью, возможно, тоже.
— Ты плохо водишь, когда нервничаешь, — заметил он. — Это типично.
Я сел. Ноги стали ватными только сейчас. До этого всё держалось на адреналине и тупом упрямстве. Я налил себе виски и выпил залпом. Потом, не глядя, плеснул немного в стакан напротив головы. Жидкость плеснула по столу, стекла к подбородку, закапала вниз.
— Извини, — сказал я. — Рук нет.
Он усмехнулся. Именно усмехнулся — левый уголок рта дёрнулся.
— Ты всегда был ироничным, — сказал он. — Даже раньше.
— Мы знакомы?
— В каком-то смысле. Очень глубоком.
Я смотрел на него и пытался понять, что именно пугает сильнее: сам факт происходящего или то, что я не кричу. Не зову полицию. Не блюю. Не схожу с ума мгновенно. Всё происходящее почему-то ложилось на реальность, как грязная простыня — неприятно, но по размеру.

— Ты мёртв? — спросил я.
— В твоей версии — да.
— А в чьей нет?
— В нескольких.
Я закурил прямо на кухне. Плевать. Дым лёг между нами тонкой полосой.
— Ты понимаешь, что если это сон, то он хреново поставлен?
— Это не сон, — ответил он. — Это протокол.
Слово «протокол» прозвучало, как щелчок затвора.
— Чей?
— Наш.

К утру я понял две вещи.
Первая: голова не исчезнет.
Вторая: она знает слишком много.
Она знала мой адрес до переезда. Знала имя женщины, с которой я спал в 2009-м и которую так и не смог простить себе. Знала, что я голосовал не так, как говорил вслух. Знала, сколько раз я думал о том, чтобы исчезнуть, но не имел смелости.
— Ты не герой, — сказала она. — Ты функция.
— А ты тогда кто?
— Ошибка, которая вышла из-под контроля.
В обед раздался звонок. Номер был американский.
— Не бери, — сказал Обама.
Я взял.
— Ты дома? — голос был женский, резкий.
— А ты кто?
— Виктория Нуланд. И если ты положишь трубку, у тебя будут проблемы, которых ты не сможешь себе представить.
Я посмотрел на голову.
Она закрыла глаза.
— Поздно, — сказала она. — Они нашли тебя.
Через час пришёл второй звонок.
Потом третий.
Фигуры эпохи Обамы начали всплывать, как трупы в тёплой воде:
бывшие советники, аналитики, какие-то люди с серыми голосами и одинаковыми паузами. Они говорили вежливо. Они говорили «вы понимаете». Они говорили «это в ваших интересах».
— Ты запустил цепочку, — сказал Обама. — Теперь она должна закончиться.
— Как?
— Кровью, — спокойно ответил он.

Её звали Марта. Она пришла ночью. С ключами, которые не должны были существовать.
— Ты не должен был брать пакет, — сказала она, проходя на кухню.
— А ты не должна была существовать, — ответил я.
Она увидела голову и не вскрикнула. Только села.
— Значит, всё-таки ты, — сказала она. — Чёрт.
Марта была из ЦРУ. Бывшая. Уволенная. Сломанная. Она пила из горла и держала в сумке кухонный нож, потому что огнестрел «слишком официально».
— Он не должен был говорить, — сказала она, глядя на Обаму.
— Я всегда говорил, — ответил он. — Это и было проблемой.
Ночью они начали стрелять.

К утру квартира была в крови. Не моей. Пока.
Марта умерла у окна. Обама молчал впервые.
— Это твой жёсткий финал? — спросил я.
— Нет, — сказал он. — Это только середина.
Я понял, что роман не о голове.
И не обо мне.
Он о том, что протокол никогда не умирает.
Он просто меняет носителя.
И я был следующим.

К утру я понял главное:
голова лгала.
Не напрямую — она не могла себе этого позволить. Она врала структурой. Расставляла акценты так, как это делают люди, привыкшие управлять реальностью, а не описывать её.
— Ты всё время говоришь «протокол», — сказал я. — Но не говоришь, кто его написал.
Он молчал дольше обычного.
— Протокол не пишут, — наконец сказал он. — Его обнаруживают.
Я вытащил из холодильника бутылку воды. Руки дрожали меньше. Это было плохим знаком: значит, психика начала адаптироваться.
— А если я скажу, что ты — не Обама?
Он усмехнулся.
— Тогда ты будешь ближе к истине, чем все остальные.
Я сел напротив. Впервые — без страха.
— Ты симуляция, — продолжил я. — Узел. Интерфейс. Говорящая маска эпохи.
— Продолжай.
— Тебя сделали не враги. Тебя сделали свои. Чтобы в нужный момент система могла поговорить сама с собой.
— И?
— А теперь ты вышел из-под контроля.
Он долго смотрел на меня. Потом сказал тихо:
— А теперь резкий поворот, который тебе не понравится.

— Ты думаешь, что украл меня, — сказал он. — Но на самом деле тебя активировали.
Внутри что-то щёлкнуло. Не страх. Узнавание.
— Ты никогда не задавался вопросом, — продолжил он, — почему полицейский на виадуке не выстрелил? Почему фура не раздавила тебя? Почему ты вообще доехал?
Я вспомнил зеркало. Миллиметры. Совпадения.
— Потому что протокол не допускает потери носителя, — сказал он. — А носитель — ты.
— Я? — хмыкнул я. — Я никто.
— Именно, — ответил он. — Идеально.

Комната поплыла. Не как в кино — без спецэффектов. Просто реальность стала чуть мягче, как плохо отрендеренная текстура.
— Ты был заложен задолго до пакета, — сказал он. — Пакет был лишь триггером.
— А Марта?
— Утилизатор. Неудачный.
Я понял, что жёсткий финал не будет героическим.
Он будет логичным.

— Ты не первый, — сказал он. — И не последний.
— Тогда зачем я?
— Потому что ты умеешь не задавать лишних вопросов. И писать. И терпеть. И молчать, когда нужно.
Я засмеялся. Громко. До слёз.
— Значит, весь этот цирк…
— Был тестом.
— А если я откажусь?
— Ты уже согласился. В момент, когда не выбросил пакет.
Он посмотрел на стакан с виски. Потом — на меня.
— Теперь выбор простой.
— Какой?
— Или ты станешь новым голосом, или всё это выйдет наружу без фильтров.
— И что тогда?
— Тогда начнётся настоящая бойня. Не здесь. Не сейчас. Но навсегда.
Я понял, что свободы нет. Есть только разные формы участия.

Я взял нож. Тот самый, кухонный.
Он не сопротивлялся.
— Это ничего не изменит, — сказал он.
— Знаю, — ответил я. — Но мне нужно почувствовать, что я всё ещё человек.
Я ударил.
Крови не было. Только чёрный, густой дым, который быстро втянулся обратно — в меня.
Мир не взорвался.
Сирен не было.
Телефон молчал.
Я сел за стол.
В голове было пусто и очень ясно.
Через минуту зазвонил телефон.
— Mister President, — сказал знакомый голос. — We have a situation.
Я посмотрел в отражение тёмного окна.
И впервые понял, почему он говорил моим голосом.
ЭПИЛОГ
Протокол жив
Где-то, в другой стране, в другое время, человек едет с бумажным пакетом на переднем сиденье.
Он ещё не знает, что уже опоздал.
А протокол — не умирает.
Он просто переходит дальше.