Петля

ПЕТЛЯ

I

…– Итак, товарищи, если вопросов больше нет, то все свободны, – объявил Чекмазов, заканчивая традиционное еженедельное совещание, которое своим привычным содержанием ничем не отличалось от предыдущих.
Тут же душный кабинет наполнился звуками двигающихся стульев, негромким гомоном голосов и сдержанными смешками. Утомлённый затянувшимся «разбором полётов» оперативный состав неспешно потянулся к выходу.
– Алексей! Топилин! – перекрикивая образовавшийся галдёж, зычным голосом позвал Чекмазов. – Задержись ещё на пару минут.
Топилин, который последние полчаса разбора своих и чужих планов и отчётов буквально изводил себя мыслью о перекуре, как правило сопровождавшемся бестолковым, ленивым трёпом с сослуживцами о всякой чепухе, недовольно оглянулся, но, повинуясь тяжкой участи подчинённого, с гримасой деланой озабоченности быстрым шагом направился к столу начальника.
– Ну-ка присядь, – предложил Чекмазов, дождавшись, когда дверь его кабинета закрылась за последним выходившим. – Закуривай, – предложил он, протягивая Топилину коробку папирос.
– Спасибо, я свои, – неделикатно отказался Алексей, но из чувства стеснения вынимать из кармана пачку только входивших в моду жутко дорогих сигарет с фильтром не стал. Из практики общения с начальником Топилин знал, что поступившее предложение закурить могло означать только одно: парой минут этот разговор наверняка не обойдётся.
– Как хочешь, – ответил Чекмазов, тихонько постукивая гильзой папиросы по краю массивной стеклянной пепельницы.
Обвислые прокуренные усы, желтоватая кожа лица, мешки под красными на выкате глазами ясно говорили об усталости этого в общем-то бодрого, хваткого в делах и когда-то неплохого сыскаря. Он недолго порылся в стопке документов, всегда лежавшей на его столе, и, выудив исписанные листки бумаги, с какой-то подчёркнутой аккуратностью положил их перед собой.
Бросив быстрый взгляд через стол на документ, так заинтересовавший начальника, Топилин сразу узнал своё донесение, пару дней назад полученное от агента. В этот момент в его голове успела пронестись мысль: «Ну, сейчас начнётся…».
– Тут я прочитал твою агентурку, – произнёс Чекмазов, – о разыскиваемой тобою Разумовской. – На этих словах он пытливо посмотрел в глаза сидевшего напротив него подчинённого.
– А, помню, – сказал Алексей, приготовляя себя к выслушиванию очередных упрёков в свой адрес.
– Ну и что ты по поводу этого сообщения мне скажешь? – всё так же внимательно глядя на Топилина, произнёс Чекмазов. – Есть у тебя какие-нибудь мысли на сей счёт? А, Алексей?
– Да что тут сказать, – протянул Топилин, действительно не зная, что сказать. – Ну-у, мельком какая-то знакомая агента видела Разумовскую в магазине. Информация сырая. Её перепроверять надо. Тут работы непочатый край, – затараторил Топилин в попытке завуалировать своё безразличие к этому бесперспективному, по его мнению, делу. – Да ещё не факт, что это действительно Разумовская. Лет-то сколько прошло? Человек и ошибиться мог.
– Алексей, я тебя не узнаю. Ты что, работать разучился? – начиная раздражаться, сказал Чекмазов. – Речь всё-таки идёт не об абы ком, а о Разумовской. А я тут читаю твою писанину и диву даюсь: ты ли это писал, Алексей? Это же не сообщение от оперативного источника, а, прости господи, какая-то чепуха. Так даже стажёры районной газетёнки стесняются писать, – нервно постукивая пальцем по лежавшему листу исписанной бумаги, категорично заявил Чекмазов. – Всё какие-то слухи, сплетни. Так, одна бабка сказала, ей-богу. Вот ты сам посуди.
И начальник, надев очки на нос, стал зачитывать абзац из агентурки:
– «В разговоре моя недавняя знакомая по имени Лида (фамилии не знаю) упомянула некую Разумовскую, которая в годы войны работала на фашистов. Лида сообщила, что недавно видела её мельком в продуктовом магазине, расположенном в её районе проживания».
Закончив читать, Чекмазов убрал очки на голову.
– Что ты на это скажешь? А, Алексей? – и, не дожидаясь ответа, он стал сыпать вопросами: – Что за Лида? Когда и в каком районе она видела Разумовскую? И главное, откуда она её знает? При каких обстоятельствах они познакомились? Ну и так далее. Получается, что твоя писанина не приближает нас к цели, а именно к поимке Разумовской, а только плодит кучу дополнительных вопросов.
В кабинете начальника повисла гнетущая тишина. Топилин, не желавший даже упоминать о том, что источником этой информации была давно спившаяся женщина, с которой, несмотря на этот грех, агент поддерживала отношения, сам видел свои огрехи, и, по справедливости, крыть обвинения в свой адрес ему было нечем.
– Для меня это говорит только об одном: что ты плохо работаешь как с агентурой, так и с полученной от неё информацией, – прервав томительную паузу, сказал Чекмазов.
– Да я… – только и успел произнести Топилин.
– Мне не нужны твои оправдания, – перебив подчинённого, с гневной досадой заявил Чекмазов. – Все твои отговорки я уже не раз слышал. И мне прекрасно известно, что они служат лишь прикрытием для твоего бездействия. Ты же взрослый, опытный оперативник. Когда тебе поручали эту линию, я ждал от тебя более серьёзного подхода к работе. А у тебя что по всем твоим делам? Пшик! Кот наплакал! Тут не дослушал, там не доглядел, здесь не дописал. Я уж не говорю о чём-нибудь ценном. Больше года у тебя нет ни одной стоящей реализации. Это что за работа? – уже с горькой укоризной произнёс Чекмазов. – Между прочим, мне из-за тебя начальство который месяц хвост накручивает. И всё из-за этой Разумовской, будь она неладна. Им же результат нужен. Понимаешь, результат. И с ней мы имеем все шансы его получить. Для этого тебе нужно всего лишь постараться.
– Да я стараюсь, – отводя глаза в сторону от тяжёлого начальственного взгляда, прогнусавил Топилин, не принимая обидные обвинения на свой счёт. Всё-таки он что-то делал, и делал это хорошо. Тем не менее по опыту он прекрасно знал, что перечить начальству и тем более что-то ему обещать в эту, пусть и неприятную для себя минуту не стоит. Понимал он ещё и то, что не это агентурное сообщение так огорчило Чекмазова, а его постоянные вызовы «на ковёр» к руководству.
– Что-то я сомневаюсь, что ты стараешься, – зло произнёс Чекмазов. – Ты давай соберись. Иначе придётся принимать решение о твоём переводе на неоперативную работу. И будешь ты до конца жизни только бумажки на собственном столе перекладывать.
«Эх, как было бы неплохо где-нибудь в архиве бумажки перекладывать», – мечтательно подумал Топилин, прекрасно зная, что это лишь пустые угрозы начальника, который, кроме этих гневных выволочек, по большому счёту не имел рычагов воздействия на своих подчинённых.
– А если это всё-таки действительно Разумовская? – всё не унимался Чекмазов, вертя агентурку в руках. – Казалось бы, ну удалось тебе сбежать, так сиди себе тихо, не отсвечивай, авось не найдут и забудут. Так нет же, она опять нарисовалась. Спрашивается, зачем? Не дура же она, чтоб так подставляться. Это может означать только одно: ей что-то надо. Вот ты и разберись, какого лешего она здесь забыла.
Топилин и без напоминаний Чекмазова сам неоднократно задумывался над этим загадочным поведением разыскиваемой им женщины, но найти вразумительного ответа пока не мог.
– Значит так, – категоричным тоном сказал Чекмазов. – Ставлю задачу: срочно активизироваться по её поиску и через месяц представить мне результаты. Ещё раз просмотри материалы дела. И, пожалуйста, повнимательней. Может, мы что упустили? Обойди ещё раз гостиницы, администраторам её фотографию предъяви. Если её там не было, определи круг лиц, у кого она могла остановиться. Расставь под них агентуру. Надеюсь, учить тебя не надо как с агентурой работать? – уже шутливым тоном задал вопрос Чекмазов.
– Никак нет. Учить не надо, – ответил мрачный Алексей, сам начиная злиться на Чекмазова. Его всегда раздражала ставшая для начальника излюбленной фраза насчёт активизации работы, так как несмотря на уже солидный срок службы в органах Топилин так и мог взять в толк, какой смысл Чекмазов вкладывает в эти слова.
– И вот ещё что. Нужно найти эту женщину. Чёрт бы её побрал, как её там? – с досадой сказал Чекмазов, вновь заглядывая в агентурку. – Лиду. Фотографии Разумовской предъяви. Может, она ещё что вспомнит. Ведь откуда-то она знает нашу пташку. Всё понял?
«Ещё чего не хватало – с какой-то алкашкой встречаться», – с досадой подумал Топилин, но всё же бодро произнёс:
– Понял, товарищ полковник. Буду стараться.
– Раз понял – свободен.
Однако выйдя из кабинета начальства, взмыленный разносом Алексей не стал торопиться выполнять уже давно исполненные его указания, а, как и изначально планировал, отправился в курилку в надежде ещё кого-нибудь в ней застать. К его огорчению, курилка была уже пуста, и лишь над оставленной кем-то в небольшой урне недокуренной сигаретой ещё поднимался сизый дымок.
Как непраздный человек, Алексей Топилин не относил себя к категории лентяев. Поэтому упрёки начальства о его бездеятельности воспринимались им болезненно. Но не так давно Топилин стал замечать за собой, что он по какой-то пока ещё неясной для него причине перестал чувствовать былой азарт, живой интерес к тому делу, которое в течение почти полутора десятилетий наполняло его жизнь смыслом сыскарского бытия. Всё как-то вдруг приелось и надоело до чёртиков. Он пытался и в одиночку, и с бутылкой разобраться, что же с ним произошло и как это можно исправить, но так и не находил ответа. И вот уже в который раз он задавал самому себе вопрос: «Не сделал ли я ошибку, когда согласился перейти на оперативную работу?». Ведь у него, как у человека с филологическим образованием в области норманнских языков, были и другие возможности с вполне радужными видами на будущее. Но однажды он решил стать сыщиком, о чём в последнее время стал всё чаще и чаще вспоминать с определённой долей сожаления. Сожаления о том, что уже ничего не исправишь, из-за чего и радостных перспектив по службе у него не предвидится. Поэтому эту надоевшую лямку ему придётся тянуть до конца, периодически получая за своё душевное истощение болезненные взбучки от начальства. А ведь как всё начиналось!..

…Алексей Григорьевич Топилин, будучи студентом уже четвёртого университетского курса, на втором году войны всё-таки был призван в армию, в чём ему до этого отказывали из-за слабого зрения. Вначале основной задачей его, попавшего в разведотдел воинской части, действовавшей на южном участке фронта, являлся перевод писем погибших немецких солдат, которые доставлялись в штаб части небольшими сумками после каждого встречного боя. Эта работа не очень нравилась Топилину, так как по-настоящему интересной информации в этих письмах не имелось. Так, всякая чепуха: одна немецкая бравада о величии нации да горячие приветы от далёких Урсул и Гюнтеров. Однако этой рутиной Топилин занимался недолго.
Вскоре его перевели в политотдел части, где поручили писать тексты листовок и статьи для немецкой газеты, распространяемой среди вражеских солдат. Эта работа закончилась для Алексея в тот момент, когда тихоходный У-2, с которого он разбрасывал очередную партию листовок над немецкими окопами, был сбит вражеской зениткой. Ему повезло. Тяжелораненый лётчик, теряя сознание, сумел дотянуть уже охваченную пламенем машину до советских позиций. Затем госпиталь, врачи, время на восстановление… И вот ему поступило новое назначение – направиться в пересылочный лагерь, куда доставлялись пленённые немцы сразу с передовой. Здесь для Топилина и началась по-настоящему интересная работа.
…– Не колется, фон-барон проклятый, – с горечью произнёс смершовец, вернувшись с допроса очередного немецкого лётчика, недавно доставленного в лагерь. – Придётся применить к нему иные меры воздействия.
– Вы, товарищ лейтенант, погодите, – сказал Топилин, прекрасно понимая, что эти слова работника СМЕРШа означали для немца. – Дайте я с ним поработаю.
– Попробуй, – как бы нехотя произнёс лейтенант. – Ты у нас известный кольщик…
Действительно, в последнее время руководство оперативной части лагеря стало доверять Топилину наиболее сложных «клиентов», которые упорно не желали делиться информацией с русскими, кроме как своими именами и фамилиями. Ранее с такими упёртыми особо не церемонились. В общем-то, фашистов было не жаль, вон их сколько ещё по земле бегало, но советская разведка недополучала интересную, а порой и ценную информацию. С прибытием же Топилина в лагерь ситуация разительно изменилась. Каким-то чудесным образом, то ли из-за приобретённой в университете интеллигентности, то ли из-за круглых очёчков, придававших чертам его лица определённую мягкость, ему по-тихому, без грубостей удавалось подобрать ключик к любому упрямцу. Начальство было довольно работой Алексея. Да и ему эти негласные поединки с неподдающимися доставляли удовольствие.
…– В вашей части вши имеются? – начал свой допрос Топилин, отстраняя от себя лист протокола, в который уже были вписаны традиционные сведения, представленные немцем.
С обеих сторон фронта борьба со вшами являлась самой злободневной темой для обсуждения. Поэтому, когда позволяла ситуация, то немцы и русские без вражды обсуждали между собой разные способы уничтожения этой заразы.
– Имеются, – ответил белобрысый с некрасивым лошадиным лицом немец, который на поверку действительно оказался настоящим бароном.
– Как вы с ними боретесь? – продолжил Алексей.
– Кто как, а я керосином, – ответил немец, нехотя делясь своим «секретным» рецептом.
– Помогает?
– Кому как, а мне помогает, – произнёс немец, всё ещё не понимая, к чему клонит этот русский.
– А как поживает лейтенант Хельмут Липферт? – как бы невзначай спросил Топилин, внимательно наблюдая за реакцией допрашиваемого.
Недавно в руки Алексея попала немецкая фронтовая газета, в которой имелась небольшая заметка о чудесном спасении молодого лётчика, который за месяц своего участия в воздушных боях над степями Дона умудрился дважды быть сбитым и выжить. По опыту Топилин знал, что лётчики-истребители среди других категорий лётного состава выделялись своей заносчивостью, относя себя к отдельной привилегированной касте. Оно и понятно. Ведь они смертельно рисковали при каждом своём боевом вылете. И информация о значимых эпизодах, частенько случавшихся с сослуживцами, распространялась в данной среде с быстротой молнии. Поэтому, называя фамилию этого горе-аса, Алексей предполагал, что сидевший перед ним пленный немец наверняка слышал об удачливом лейтенанте.
– А, этот везунчик… – брови немца поползли вверх от удивления. – Вы его откуда знаете?
– Как вам сказать, – начал импровизировать Топилин, поняв, что не ошибся в своих предположениях. – Видите ли, мы очень огорчены на него.
– За что? – ещё больше удивился немец.
– Вам, наверно, известно, что его дважды сбивали над нашей территорией и оба раза ему каким-то необыкновенным образом удавалось возвращаться к своим?
– Что-то такое слышал, – ответил немец, всё ещё не понимая, к чему русский затеял этот разговор.
– Как вы думаете, почему?
На этот вопрос немец лишь пожал плечами.
– Да потому, что этот, с ваших слов, везунчик дважды находился здесь, в наших руках.
– Неужели? – вытаращил глаза немец.
– Чистая правда, – не моргнув глазом, соврал Топилин. – Перед тем как мы его отпускали, он давал клятвенные обещания, что будет помогать нам. Но, к сожалению, своё честное слово офицера так и не сдержал.
– Вот щенок! – воскликнул недовольный немец и ненадолго задумался.
Топилин не стал его торопить, понимая, что сейчас немец переваривает полученную информацию. Через некоторое время пленный произнёс:
– Если вы меня отпустите, как этого лейтенанта, то можете быть уверенными, что я вас не обману.
– Я готов вам поверить, но вдруг и вы, как этот Липферт, откажетесь от своего обещания? Нам необходимы гарантии.
– Даю слово немецкого дворянина и настоящего боевого офицера, – как клятву, уверенным тоном произнёс пленный.
– К сожалению, для нас вашего слова недостаточно, – с наигранной досадой сказал Топилин, понимая, что опять выиграл этот необъявленный поединок. – Ведь вы сейчас, сидя передо мной, в этом кабинете, не желаете отвечать на мои вопросы. Что уж говорить, когда вы окажетесь на свободе…
– Хорошо, для того чтобы доказать вам, что я сдержу данное мною обещание, я готов рассказать всё, что вас интересует…
С окончанием войны Топилин уже готовился к демобилизации, но к его удивлению ему поступило предложение перейти на службу в органы безопасности. Поразмыслив над тем, что в разорённой войной стране ещё не скоро потребуются филологи со знанием норманнских языков, Алексей принял предложение.

…Выкурив в одиночестве свою модную сигарету, Алексей с неохотой побрёл в кабинет. Заглянув в объёмный железный ящик, забитый разной толщины папками, Топилин выудил из его недр небольшую по объёму и уже пожелтевшую от времени, с засаленными краями бумажную корочку, на которой, помимо номера и даты заведения, крупным каллиграфическим почерком было аккуратно выведено слово «Птаха».
Это было одно из тех многих дел, которое досталось Алексею, что называется, «по наследству» от уже отслужившего верой и правдой свой век сослуживца. В своё время этот товарищ умудрился завести целую пачку аналогичных дел. Как-никак, но в тот момент вёлся активный поиск тех, кто во время оккупации сотрудничал с немцами. И большую часть фашистских пособников ему благополучно удалось найти. Однако к моменту передачи материалов Топилину сливки уже были сняты и остались лишь те, которые уже смело можно было отнести к разряду глухих висяков. По большому счёту Алексею оставалось лишь фиксировать факты смерти тех, кому удалось сбежать за бугор и там обустроиться. Однако и эта работа отнимала у него много сил, так как ему требовалось со стопроцентной уверенностью доказать, что тот или иной «подопечный» действительно умер. По этому поводу он составлял бесчисленные планы, выписывал тонны запросов, выискивал, а затем опрашивал уйму родственников разыскиваемых, а потом ещё и перепроверял полученную от них информацию. В конечном итоге работа Алексея имела положительный эффект. Многое из того, что ему передали, было уже закрыто. Но ещё оставалось изрядное количество материалов, которые продолжали пылиться в сейфе без шанса на скорый успех.
Вот и в деле «Птахи» на первый взгляд не имелось ничего особенного – пособница фашистов, которая не была своевременно поймана чекистами. Сколько их таких было развеяно по миру? «Ищи их теперь, свищи, дорогой товарищ». Но закавыка с «Птахой» заключалась в том, что спустя несколько лет после окончания войны она объявилась в городе. К досаде Топилина, это обстоятельство настолько возбудило начальство, что теперь от постоянных напоминаний о нерадивости в работе ему вот уже третий год не было покоя.
Тяжко вздохнув, Алексей, без особой надежды обнаружить что-то новое, раскрыл папочку и углубился в чтение материалов, которые уже знал чуть ли не наизусть.
«Разумовская Елена Ивановна, 1905 года рождения, русская, уроженка г. Рыльска Курской губернии, из мещанского сословия, образование высшее, до июня 1941 года учитель немецкого языка в городской среднеобразовательной школе № 38, разведена, имеет дочь (числится пропавшей без вести). Проживала по адресу…».
«Пока ничего особенного», – подумал Топилин, рассматривая фотографию Разумовской, по-видимому сделанную ещё до войны. На него смотрели глаза молодой, вполне миловидной женщины. Несмотря на большие миндалевидные глаза, устремлённый в объектив жёсткий, пронзительный взгляд говорил о её непростом характере.
«Да-а, Елена Ивановна, задала ты нам задачку», – пронеслась в мозгу Алексея мысль, переворачивая постановление об объявлении Разумовской во всесоюзный розыск и другие необходимые в деле, но не заполненные смысловым содержанием бумажки.
«Выписка из протокола допроса свидетеля Кумаевой Азалии Потаповны, произведённого 8.10.43 в 23:15.
…Вопрос. Назовите имена тех, кто вместе с вами привлекался немецкими карательными органами для работы в качестве переводчика с немецкого языка.
Ответ. Всех я назвать не могу, так как всех не знала. Но могу назвать следующих – Власенко Пётр Семёнович, Беленькая Раиса Петровна, Останина Лидия Владимировна, Разумовская Елена Ивановна, Петрушенко Зинаида Георгиевна.
Вопрос. Что вы можете рассказать следствию в отношении перечисленных лиц?
Ответ. Особо ничего, так как я переехала в город только в марте 1941 года. Летом этого же года была принята на работу в школу № 14. В начале сентября 1941 года многие педагоги вместе с учениками старших классов были направлены за город на рытьё укреплений. Поэтому методический отдел гороно нас, учителей немецкого языка, перед началом учебного года на общее совещание не созывал. Тем не менее могу сообщить следствию, что все названные мною лица работали в разных городских школах учителями немецкого языка. Но об этом я узнала лишь тогда, когда немцы уже заняли город.
Вопрос. С кем из перечисленных лиц вы находились в близких отношениях?
Ответ. Ни с кем, так как немецкое командование строго запрещало нам контактировать друг с другом…
…
Вопрос. Что вам известно о Разумовской?
Ответ. Немного. Подругами мы не являлись. Но в одном разговоре она обмолвилась, что её мужа перед войной за что-то посадили, из-за чего ей пришлось развестись с ним. Более о ней следствию я ничего рассказать не могу, так как в июле 1942 года я в составе немецкой команды, к которой была приписана, уехала из города и Разумовскую больше не встречала.
Вопрос. Вы можете назвать немецкую команду, к которой была приписана Разумовская?
Ответ. Да. Это была спецкоманда СС 10-А…».
«Действительно, немного она знала. Эх, было бы неплохо из этого списочка кого-нибудь опросить, – подумал Алексей, ещё раз пробегая глазами по именам, названным Кумаевой. – Но иных уж нет, а те далече», – с горечью подумал он. Стоп! – и Алексей чуть ли не подпрыгнул на стуле от внезапно пришедшей на ум мысли. «А что мы знаем о её муже? Если он действительно осуждён, значит на него в архиве имеется дело. Может, в нём что интересное найдётся? Надо будет его запросить. Да и по месту его отсидки запросик нужно отправить. Заодно и своё рвение в работе начальству покажем», – Топилин, потирая руки, сделал пометку в своём блокноте.
Более подробная информация о Разумовской находилась в следующем документе, который Топилин всегда читал с особым интересом.
«Выписка из протокола допроса обвиняемого Гордеева-Гайдаревского Николая Васильевича, произведённого 27.02.1946 года в 01:45.
…Вопрос. Что дополнительно вы можете сказать о сотрудниках немецкого карательного органа СС 10-А?
Ответ. Я могу назвать ещё одного сотрудника указанного карательного органа по фамилии, кажется, Вайнберг, но точно сказать не могу. Лейтенант или унтерштурмфюрер. Высокого роста. Лет 30–35. Курировал деятельность местной городской полиции. Как мне удалось выяснить, он занимался выявлением специально оставленных органами НКВД лиц, действовавших в городе с секретными заданиями. С арестованными был чрезвычайно жесток, часто не только их избивал, но и пытал. По имеющимся у меня сведениям, он лично принимал участие в расстрелах советских граждан.
Вопрос. Назовите лицо, от кого вы получили сведения о Вайнберге.
Ответ. Как я ранее пояснял, в лагере «Флоридсдорф» образовалась небольшая группа из бывших горожан, которые в 1943 году бежали из города вместе с немцами. От них я и узнал о Вайнберге. Но сказать, от кого конкретно, не могу, так как не помню.
Вопрос. Что ещё вы имеете заявить следствию в отношении Вайнберга?
Ответ. Ещё я хочу заявить следствию, что при Вайнберге состояла в качестве переводчика некая Разумовская Елена Ивановна.
Вопрос. Что вам известно о работе Разумовской на немцев?
Ответ. Немногое. Ранее я с ней знаком не был. Узнал о ней, когда уже находился в указанном мною выше немецком лагере. Она внезапно объявилась у нас в конце 1944 года. При каких обстоятельствах она попала к нам в лагерь, сказать следствию ничего не могу, так как о себе она ничего не рассказывала. Однако, насколько мне стало известно, эта Разумовская каким-то образом причастна к разгрому подполья, действовавшего в нашем городе во время немецкой оккупации.
Вопрос. От кого и при каких обстоятельствах вам стало об этом известно?
Ответ. Будучи в указанном немецком лагере, я стал невольным свидетелем разговора, состоявшегося между находившимся в этом же лагере бывшим главным городским полицейским Борисом Старыгиным и Разумовской. Полностью их беседу я не слышал, так как сидел на почтительном от них расстоянии. Однако по обрывкам доносившихся до меня фраз я и сделал такой вывод. Речь в них велась о паре каких-то сапог.
Вопрос. Гражданин подследственный, прошу следствию изъясняться яснее. О каких сапогах идёт речь?
Ответ. О каких сапогах они говорили, я не знаю. Только Старыгин, случайно встретив Разумовскую в лагере, в самом начале разговора с ней как бы в шутку произнёс такую фразу: «Елена Ивановна, голубушка, от имени немецкого командования хочу выразить вам благодарность за оказанную нам помощь в разоблачении и поимке действовавшей в городе группы красных партизан». При этих словах бывшего главного полицая Разумовская сильно покраснела и изменилась в лице, из чего я сделал вывод о правдивости слов Старыгина. Они тут же отошли в сторону, но я услышал её вопрос: «Господин Старыгин, причём здесь я?». На это он ответил: «Свои сапожки помните? Вот с них всё и началось».
Вопрос. Что вы ещё имеете заявить следствию в отношении Разумовской?
Ответ. Не много. Известно, что немецкие лагерные власти номинально устроили её на паровозоремонтный завод в городе Вене то ли нормировщицей, то ли кладовщицей. Но она не работала, а безвылазно сидела в лагере. Насколько я осведомлён, она, как и большинство находившихся в то время в лагере беженцев из России, намеревалась получить немецкий паспорт. Получила ли Разумовская этот документ, мне неизвестно, так как первого или второго апреля 1945 года она в числе других лиц бежала из лагеря…».
Для Топилина активизация поиска Разумовской началась три года назад с короткого сообщения своего тайного осведомителя, в котором указывалось о её появлении в городе. По представленным сведениям Разумовская внезапно объявилась по прежнему адресу своего проживания, где изучала список жильцов дома, потом недолго побродила вокруг и, не вступая ни с кем в контакт, исчезла. Собственно это появление Разумовской стало её единственным проколом. Не будь этой ошибки, ещё неизвестно, вспомнили бы советские компетентные органы о её существовании или нет.
Судя по поведению Разумовской, Топилин первоначально предположил, что она кого-то искала. Чтобы определить, кого именно, он принялся за активное изучение жильцов этого дома. Однако положительного результата Алексей не достиг, из-за того что в момент освобождения города в дом угодила авиационная бомба, разнёсшая его добрую половину. Позже дом восстановили, но никого из жильцов, проживавших в нём во время оккупации, не осталось. Такая же неудача ожидала Алексея и в адресном бюро, архив которого в период военного лихолетья не уцелел. Эти обстоятельства поставили Топилина в глухой тупик. Без особой надежды на удачу Алексей проинструктировал всю имеющуюся агентуру и стал дожидаться очередного появления Разумовской в городе. И вот спустя три года она вновь неожиданно объявилась и тут же бесследно исчезла.
«Что ж, Чекмазов прав – надо как-то активизировать поиск, – подумал Топилин, не зная, с чего его начать. – Может, с её фотокарточкой опять гостиницы обойти? Но будет ли толк?» – мысленно уговаривал себя Топилин, вспоминая свой неудачный предыдущий опыт по поиску Разумовской в гостиницах.
Составив очередные запросы, Алексей со вздохом запихнул дело в сейф без видимых перспектив в ближайшее время открыть его вновь. Однако долго ждать ему не пришлось.

II

…Поле. Большое Поле. Обожжённое солнцем, омытое дождями, подвластное всем ветрам, оно было её домом, привычным пристанищем, в котором всегда было хорошо и уютно. Ещё маленькой девочкой, вслушивавшейся в приглушённое завывание студёного ветра, за войлочным пологом выяснявшего свои отношения с ледяными колючками, она воображала себе и Большой Лес, и Большую Воду, и Большие Холмы с белыми шапками, о которых рассказывала старая Санга, что-то помешивавшая в утробно бурлящем котелке.
Когда же по воле бесстрастной Судьбы пришло и её время, снарядив свой колчан стрелами и взяв в руку заточенный акинак, с буйной ватагой Сестёр отправиться в дальний путь, она увидела всё то, о чём рассказывала суровая наставница: и Большой Лес, и Большую Воду, и Большие Холмы с белыми шапками. Эти места действительно были необыкновенны и по-своему живописны. Но лучше Поля, её Поля с его необъятным простором, чистой синью неба, пахучим ветром не было места на свете. Ради того, чтоб только услышать над погребальными курганами радостное щебетание трепетного жаворонка, вобрать в себя пряно-дурманящий аромат шалфея, чабреца и полыни, увидеть неукротимую стихию яростной грозы или холодное величие звёздного неба, ей стоило родиться именно здесь, в этом Поле. И ни за какие табуны лошадей, рабов и золото она не поменяла бы его на другое место.
А ещё был любимый конь – её длинноногий Арфан. Как нельзя было представить Поле без коня, так и коня без Поля. Вместе они составляли священное триединство, нерушимый союз. Арфан достался ей по жребию ещё совсем жеребёнком, когда старшие Сёстры делили очередную добычу. Она, сразу полюбив его, ухаживала за ним, как за младшей Сестрой, выкармливая из собственных рук, купая в прохладной реке и расчёсывая густую гриву. Он, не знавший хлыста, отвечал ей той же любовью. Едва заслышав её звонкий голос или приближающиеся шаги, он всегда в нетерпении перебирал стройными ногами и призывно ржал. Когда же она наконец появлялась, то он клал свою большую голову ей на плечо и глубоко вздыхал, а она, говоря ему ласковые слова, гладила его по длинной красивой шее. Поэтому, когда пришло время оседлать его, несмотря на строптивый норов, он не сопротивлялся. Арфан вырос сильным, стремительным и выносливым, самым лучшим среди своих собратьев. Как хорошо выдрессированный пёс, он откликался на каждое её движение в седле, понимая без понукания, чего она от него хочет.
Но кроме Поля и Арфана были ещё и Сёстры, её вечные верные подруги. Кто её мать, тем более отец, она не знала, да и никогда не задавалась этими вопросами. Как только её оторвали от кормящей груди, главной для неё стала когда-то грозная одногрудая воительница, а теперь старая Санга, которая обучала её и других, как она, девочек всяким хитростям жизни в Поле, обращению с акинаком, луком и копьём. Но главное, чему учила мудрая наставница, – это любви к своим Сёстрам и верности к тому месту, в котором они родились. Девочки воспитывались равными среди равных, деля поровну и общую добычу, и боль горьких потерь. Поэтому между Сёстрами никогда не было ни обид, ни ссор, и они не боялись во время боевой схватки подставить друг другу спины.
А биться было с кем. Прежде всего с вечным врагом Сестёр – племенем огненнобородых, которые всегда приходили откуда-то с юга на своих странных низкорослых, но очень выносливых лошадях. Вообще-то, одна Сестра могла одолеть десять огненнобородых, но в том-то и заключалось их коварство, что появлялись они в конце весны, когда большинство Сестёр на последних сроках носили под своим сердцем новое потомство. И договориться с этими подлыми шакалами не было никакой возможности. Поэтому убить такого недостойного, как огненнобородый, почиталось за честь, а для молодых Сестёр ещё служило церемонией перехода в разряд воительниц.
Зная незаурядную силу Сестёр, огненнобородые в честный бой никогда с ними не вступали и обычно действовали скоротечными наскоками, уводя с собой пасущиеся на дальних лугах небольшие табуны лошадей и стада быков. Гоняться за ними по Полю было равносильно ловле ветра, да и не имело никакого смысла, так как они были плохими рабами. Так что уничтожать их нужно было сразу и одним скопом. Но изловить такого матерого зверя, как огненнобородый, было не так-то просто. Посему Сёстрам приходилось прибегать к различным хитростям, постепенно заманивая их в свою ловушку. Это требовало от Сестёр выдумки, хладнокровной выдержки и исключительной ловкости, но едва враг попадал в западню, тут уж ему не было никакой пощады. Это позволяло на пару лет забыть о существовании огненнобородых. Затем они снова появлялись и опять исчезали. И так продолжалось испокон веку, превратившись для Сестёр в обыденное ратное ремесло, обязательный ритуал, на котором они оттачивали своё мастерство, пригодное для более серьёзных испытаний, на которое было способно Большое Поле.
Но были и другие. Это было племя одиноких Братьев. Они были так же сильны и воинственны, как Сёстры, но они приходили не для того, чтобы грабить и убивать. Их приглашали раз в год, в период осеннего равноденствия, для участия в особом обряде «Потомство». К этому великому празднику допускались только те из Сестёр, к гривам лошадей которых уже было привязано не менее трёх скальпов поверженных ими в бою врагов.
Едва скрипучие кибитки Братьев, запряжённые тихоходными быками, появлялись на дороге, как стан Сестёр превращался в растревоженный улей. Под радостное щебетание разводились костры для угощения гостей, наполнялись кубки с брагой. Праздник начинался с танца готовых к соединению Сестёр, на которых из одежды было только их воинское снаряжение. Их буйная пляска заканчивалась ритуальным закланием молодых чёрных бычков, мясо которых подавали на общий пиршественный стол.
Затем наступала черёд Братьев. Разгорячённые танцем Сестёр, они под дикий бой многочисленных бубнов и под общее одобрительное восклицание «Асса!» по очереди выскакивали в окроплённый кровью жертвенных быков круг и начинали отплясывать. О, что это был за танец! Выставив широкую грудь, разведя руки в стороны и ритмично подёргивая плечами, танцор был похож на гордого орла, который сначала с высоты своего полёта высматривал добычу, а затем, быстро перебирая ногами, стремительно нападал на неё. И чем дольше продолжался этот безудержный танец, тем желаннее он являлся для избравшей его Сестры.
Так продолжалось три дня и три ночи, во время которых Сёстры, никогда не ведавшие женской стыдливости, постоянно меняли партнёров. Но праздник заканчивался, и опустошённые Братья отправлялись в обратный путь, а Сёстры оставались в ожидании скорого чуда живого трепета у себя под сердцем.
Но однажды…

…– Всё, моему терпению пришёл конец! Мне надоело изображать, что я довольная жена, что у нас счастливая семья! – сказала она надрывно-плаксивым, режущим по нервам голосом. – Сергей, скажи мне, чего ты хочешь и что дальше?..
И на этот раз всё началось как обычно – с недостойного своего упоминания пустяка, который с быстротой лесного пожара неожиданно разросся до вселенского масштаба, с криками и обоюдным предъявлением несуразных, несправедливых, а порой и смехотворных претензий. В эту минуту о последствиях ссоры они не думали и особого стыда не испытывали. Ведь нынешняя стычка между ними ничем не отличалась от предыдущих, став для обоих вполне привычным делом. Досаду вызывало лишь то, что поводов для конфликтов с каждым совместно прожитым днём становилось только больше. Возводимая ими стена душевного отчуждения вырастала всё выше, и как её преодолеть, они не знали, да и, по правде сказать, не хотели знать.
…– Я виновата, я поняла, но что дальше? Что я должна – уйти, умереть, просто закрыть рот? Скажи, как нам дальше жить?..
Просить друг у друга прощения, каяться они не собирались, считая себя и только себя правым. Но и радости в эту минуту они тоже не испытывали, может быть коря себя лишь за то, что никто из них не смог найти силы, чтобы сдержаться. Но что сделано, то сделано, и ничего уже не исправишь.
…– Лично как по мне, так пропади всё пропадом. Всё одно – это не жизнь, а сплошное мучение, – произнёс Сергей.
По своему богатому опыту он знал: чтобы не затягивать весь этот очередной возникший между ними сыр-бор, ему следует как можно реже отвечать на её слова, какими бы теперь обидными они ни казались. Поэтому он смотрел, смотрел на неё своими синими глазами без особого сочувствия и гадливо улыбался. Да и ей, в эту минуту ненавидящей его, было всё равно, что будет дальше между ними. А ведь когда-то они, возможно, любили друг друга. Во всяком случае она так точно. Но куда подевалось это чувство? Странно всё это. Странно и непонятно…

…Это произошло в начале августа. По обыкновению в городе, несмотря на утреннее время, уже стоял удушливый, изнуряющий зной, спасения от которого просто не было. Чтобы хоть как-то сбить жару, в помещении все окна и двери были распахнуты настежь, и через них вместе с горячим ветром проникал обычный уличный шум и вездесущая пыль.
На этот день в здании бывшего купеческого особняка, в котором недавно открылись педагогические курсы, был назначен всеобщий сбор для только что зачисленных абитуриентов. По уже устоявшейся традиции этим счастливчикам перед началом учёбы предстояло отбыть небольшую трудовую повинность на ставшем для них в одночасье теперь уже родном заведении.
…– Бережная, Дубинина, Петлякова, Разумовский здесь? – громким голосом объявила женщина в синем рабочем халате, по-видимому являвшаяся завхозом, внимательно всматриваясь в листок бумаги.
– Я здесь! – раздался в ответ чей-то тонкий девичий голос, пытавшийся перекричать всеобщий гомон.
– В наличии! – отозвался ей долговязый паренёк.
– Это хорошо, что здесь, – деловито заявила женщина. – Вы определяетесь на покраску стен. После окончания сбора подойдёте ко мне в кладовку – это там, под лестницей, где получите краску и кисточки…
Однако собравшихся студентов-первокурсников распределение хозяйственных работ мало интересовало. В этот момент в разгорячённой атмосфере помещения, главной достопримечательностью которого являлась видавшая виды, с неровными стёртыми ступеньками мраморная лестница, буквально витало приподнятое настроение. Причины такого всеобщего воодушевления были прозаичны и вполне понятны. Ведь наконец-то закончилась нервотрёпка вступительных экзаменов, и теперь можно расслабиться и находиться в благостном ожидании может быть самого лучшего периода своей жизни – студенческой поры. Поэтому все присутствовавшие были поглощены естественным процессом смотрин, сопровождавшимся бешенным интересом друг к другу.
Впервые она увидела его стоящим на лестничной площадке в окружении немногочисленной мужской факультетской братии, зачем-то выбравшей уже ставшую женской педагогическую профессию. Юноши, среди которых были и вполне себе усатые дяди, тоже активно обсуждали стоявших поблизости девчонок, сопровождая свои короткие глупые замечания дурашливым хохотком.
В отличие от большинства присутствовавших в этой пёстрой толпе молодых людей, он в своих застиранных штанах, выгоревшей от жаркого южного солнца рубашке и видавших виды сандалиях смотрелся гадким утёнком. Но, несмотря на задрипанный вид, одно немаловажное преимущество перед большинством присутствовавших юношей у него всё же имелось. Он был жгучим брюнетом с ясными синими глазами.
«Что за ошибка природы», – подумала в эту минуту она, всматриваясь в его черты лица. Оно, с широкими скулами и ещё по-детски припухлыми губами, олицетворяло для неё тот идеал мужской красоты, который, как увиденный ею однажды врубелевский демон, одновременно и завораживал, и пугал. Ей сразу же захотелось с ним познакомиться. Но как это сделать, не нарушив существующих приличий? Всё произошло само собой. Он оказался в одной с ней группе студентов, которым предстояло срочно покрасить облупленные стены длинного факультетского коридора.
– Сергей, – смущаясь, представился он, протягивая банку, наполовину наполненную жёлтой краской.
«Сергей, Серёжа, Серёжка… какое интересное имя», – подумала она, почувствовав, как в её груди что-то кольнуло. Кровь прихлынула к её лицу и горячей волной медленно растеклась по телу. От этой новой, но приятной неожиданности она чуть не задохнулась.
– Лена, – едва узнавая свой голос, тихо произнесла она.
Чтобы не выказать своего волнения, она неловким движением окунула свою малярную кисточку в краску, едва не выбив банку из его рук. Он поднял на неё свои синие глаза и улыбнулся.
– Осторожно, Леночка, – густым баритоном произнёс он. – А то ещё влетит нам от завхоза за перерасход краски.
Но внять его совету и быть осторожной уже не имелось никакой возможности. Едва сдерживаясь, она быстрым движением провела кистью по стене, отчего в разные стороны полетели брызги краски. Он невольно отступил и с недоумением посмотрел на неё.
– Извини, – резче, чем это положено, произнёс всё тот же не узнанный ею голос. – Я, собственно, не умею, – чтоб как-то оправдать свою неловкость, соврала она.
Чтобы не наделать в его присутствии больших глупостей, Леночка сунула свою кисточку в банку, развернулась и на негнущихся ногах направилась к выходу из помещения.
– Эй, постой! Ты чего? – попытался остановить её Сергей, не понимая, чем он мог её оскорбить.
– Ничего, – не оборачиваясь, бросила она через плечо и захлопнула за собой дверь.
С этого момента её жизнь наполнилась иным смыслом, центром которого стал Сергей. Словом, эта «ошибка природы» теперь не давала ей покоя ни наяву, ни во сне.
Для начала, чтобы понять, что он из себя представляет, Леночка взяла его под неусыпное наблюдение, внимательно следя за каждым его жестом и словом. Если бы это было возможно, то она делала бы это круглосуточно. Ей было интересно всё в нём – и как он сидит, ходит, смеётся, хмурится… Тем не менее затраченного на слежку времени для неё было достаточно, чтобы скоро прийти к неутешительному выводу: она ему не нравилась. Однако это её нисколько не смутило. Ведь Леночку, сообразуясь с молодёжной модой всё ещё давать друг другу хлёсткие революционные клички, сокурсники не зря назвали Петлёй. Она была упорной девочкой, которая стремилась всегда добиваться своих целей. Для того чтобы исправить ситуацию, Леночка стала оказывать ему ненавязчивые знаки внимания, по которым, по её мнению, он был просто обязан догадаться об особенном с её стороны отношении к нему. Но Сергей эти жесты как будто не замечал, оставаясь всё таким же улыбчивым и всё таким же холодным. Эта игра продолжалось почти полгода, пока она не заметила в нём перемену, причиной которой стала Лидочка Дубинина. Всё чаще и чаще она стала их встречать то в коридоре о чём-то весело переговаривающихся на переменах, то выходивших вместе после занятий. Но настоящим ударом для неё стало, когда она случайно встретила их на городском катке.
Раскрасневшиеся, весёлые, задыхающиеся от хохота, они являлись объектом всеобщего внимания всей присутствовавшей публики из-за лучившегося от них счастья. Вынести это Петля уже не могла.
«И что в этой Лидочке такого особенного?» – часто спрашивала она себя, разглядывая внезапно возникшую соперницу.
На свежем Лидочкином лице, обрамлённом белокурыми кудряшками, красовался курносый кнопочкой нос и симпатичные ямочки.
«Не такая уж она и красавица, – утешала себя Петля, считавшая исключительно себя достойной мальчишеского внимания, – одевается как замарашка, да и простушка».
Но сразу уничтожать соперницу Петля не стала. Наоборот, решила сдружиться с Лидой, тем более что для неё, лучшей учащейся курса, это не составило особого труда. Такое сближение дало ей возможность воочию наблюдать и, что важно, контролировать развитие отношений Сергея с Лидочкой. Петля стала частой гостьей в доме Лидочки, к которой она заходила как бы невзначай, чтоб «скоротать холодный вечерок». В этих совместных посиделках ей особенно нравились моменты, когда Сергей брал гитару. Играл он плохо, часто путаясь в аккордах, но всегда брал благодарных слушательниц своим бархатным баритоном. В такие минуты, плывя по волнам мелодий и его голоса, Петля как бы оттаивала, забывала о своей ревности, становясь обыкновенной девчонкой, способной не только печалиться, но веселиться.
Став лучшей подружкой Лидочки, Петля теперь имела возможность свободно и непринуждённо общаться и с Серёжей. Он, может быть, и не восторгался сближением Лидочки с Петлёй, но и не противился этому. По всему было видно, что он был по уши влюблён в Лидочку, поэтому снисходительно относился к этой причудливой связи. Саму же Петлю Сергей как будто опасался, стараясь даже в редкие моменты никогда не оставаться с ней наедине. А Лидочка, ослеплённая счастьем быть любимой красивым молодым человеком, не замечала устроенной охоты со стороны внезапно приобретённой лучшей подруги. Она наивно и без оглядки делилась с Петлёй своими чувствами к Сергею, рассказывая о таких вещах, в которые не стоит посвящать даже родную сестру. Петля стойко переносила эти откровения, терпеливо ожидая удобной возможности нанести свой коварный удар. И однажды такой случай представился.
…– А это кто? – спросила Петля, неспешно перелистывая листы фотографического семейного альбома, в порыве чувств любезно представленного Лидочкой на всеобщее обозрение.
С фотографии смотрел строгого вида усатый дядька при сабле и в форменном мундире ещё тех, царских времён, по которому Петля сразу определила, что это жандарм.
– Это мой папенька, – ответила наивная Лидочка.
– Где он сейчас? – всё так же спокойным тоном спросила Петля, сразу заинтересовавшаяся чужими семейными фотографиями.
– Не знаю, – честно произнесла Лидочка. – Он давно уехал, и где он сейчас, мы с мамой не ведаем.
– Лида, неужели это ты?! – с восторгом в голосе воскликнула Петля, рассматривая очередной снимок, на котором была изображена юная, совсем ещё девочка в одеянии сестры милосердия, стоявшая рядом с перевязанными мужчинами в больничных халатах.
– Да, это я, – застенчиво опустив пушистые ресницы и слегка покраснев, произнесла Лида. По всему было видно, что в эту минуту она гордится собой.
– Ой, как интересно! – заявила Петля.
– Это мы с мамой так решили. Раненых было много. Они были такие несчастные! Их необходимо было спасать. Вот мы с мамой и пошли в лазарет. Работы было много. Мы так уставали! Но когда видишь результат своего труда, усталость уже не чувствуешь.
– Слушай, Лида, так ты настоящая героиня! – восторженно произнесла Петля. – А давай ты о себе на курсе расскажешь. О милосердии доклад прочтёшь. Мы его обсудим.
– Нет, что ты, Петля, как можно?! – сразу отказалась Лида, забирая из рук Петли фотоальбом.
– Как хочешь, – как будто сразу забывая о только что озвученной идее, спокойно произнесла Петля.
…«Доношу до Вашего сведения, что Лидия Дубинина тщательно скрывает факт своего родства с бывшим поручиком уездной жандармерии Петром Дубининым, которому приходится родной дочерью. Во время пребывания войск Деникина в городе Лидия Дубинина, будучи гимназисткой, добровольно поступила служить сестрой милосердия в местный лазарет. С её слов, во время работы сестрой милосердия в офицерских палатах она пожертвовала тёплое одеяло и постельное бельё в пользу лазарета. При этом она говорит, что поступила правильно, так как милосердие нужно проявлять не только к близким людям. В настоящее время Дубинина учится на педагогических курсах, при поступлении на которые она намеренно утаила факт своего классового происхождения и истинного отношения к Советской власти, которую тайно ненавидит. Прошу органы ОГПУ принять в отношении Лидии Дубининой соответствующие меры. Доброжелатель».
Через неделю исчезли обе – Лидочка и её мать. Поначалу никто из сокурсников не мог взять в толк, что произошло с их сокурсницей. Особенно переживал Сергей. Он всё ходил к её дому, на двери которого висела полоска бумаги с размытыми печатями. Вскоре по коридорам курса прополз шепоток, что Лидочку Дубинину арестовали за антисоветскую деятельность, и о ней сразу забыли.
Освободившись от соперницы, Петля, уже предвкушая успех в отношениях с Сергеем, строила радужные планы на будущее. Но однажды пропал и он. Его исчезновение и полное неведение по этому поводу едва не свело Петлю с ума. Она корила себя, что так опрометчиво поступила. Вскоре Сергей вернулся. Вернулся подавленным, каким-то внутренне сломленным. На правах лучшей Лидочкиной подруги Петля, отбросив рефлекторные условности, решительно явилась к нему домой.
Сергей сидел у раскрытого окна, тупо разглядывая ближайший тополь, на котором уже набухли почки. Перед ним стояла консервная банка, заменявшая ему пепельницу, доверху наполненная окурками. На визит Петли он отреагировал вяло.
– А, это ты? – без интереса взглянув на Петлю, произнёс Сергей, вновь обратив свой взор за окно.
– Сергей, где ты был? Я так за тебя переживала! – взволнованно сказала Петля.
– Где я был? – как будто не поняв вопроса, сказал Сергей. – Где я был? – повторил он и, наконец решившись, ответил: – Там. – На его глаза навернулись слёзы.
– Как там?! – сразу поняв, о чём сказал Сергей, вскрикнула Петля.
– Вот так, Петля. Я ведь не верю, что Лида нам враг, и хотел помочь ей. Написал письмо, в котором попытался объяснить, что Лида не такая. За это письмо меня и взяли.
– Боже, как глупо! – только и смогла воскликнуть Петля. В этот миг она осознала, что собственными руками едва не лишила себя своего счастья, отчего по её телу пробежали мурашки.
– Но это не главное, – произнёс Сергей, размазывая предательски выступавшие слёзы по щекам. – Я её видел! – При этих словах он не выдержал и, уже не сдерживая себя, зарыдал: – Я видел её, – повторил Сергей. – Если б ты видела, Лена, как она изменилась, – сказал Сергей, впервые за долгое время назвав её по имени. – Это просто ужасно.
Не зная, как утешить Сергея, Петля сделала единственно верное в этот миг движение, которое присуще всем женщинам, пытающимся успокоить чем-то опечаленное дитя. Она обеими руками взяла голову плачущего Сергея и прижала её к своей груди, приговаривая:
– Тс-с, не надо, Серёжа. Успокойся. Всё будет хорошо.
Вслед за этим она подняла голову Сергея и неловко поцеловала его сначала в нос, затем в мокрые губы. Ощутив поцелуи на своём лице, Сергей, едва понимая что происходит, попытался отстраниться от неё. Но Леночка ещё крепче обняла его голову, не отпуская губы. Наконец он сдался, страстно ответив на её поцелуй.
С этого дня они стали неразлучны. О несчастной Лидочке больше не вспоминали, поэтому Петля так и не узнала, что же так ужаснуло Сергея, когда он её увидел в последний раз. Но неожиданный арест и не менее загадочное освобождение своеобразно подействовали на Сергея. Он забросил учёбу и в конечном итоге был отчислен с курсов за неуспеваемость. Его это нисколько не огорчило, поскольку вскоре он устроился в лучший ресторан города солистом музыкального оркестра. За короткий срок эта работа его преобразила. Он возмужал, у него появились деньги, вкусная еда, красивая одежда, нужные связи. Но Петля находилась тут же, рядом с ним, ревниво следя не столько за его успехом, сколько за теми, кто, помимо неё, мог воспользоваться этим успехом…

…– Зачем ты на мне женился? – задала она свой любимый вопрос.
Сергей не удосужился ответить на него, сам не зная, для чего он это сделал.
– Я терплю это все последние годы. Ты это тоже терпишь. Зачем терпеть? Скажи: «Я не хочу с тобой жить. Давай разведёмся». Я соглашусь.
«Она вообще себя слышит? Бред! Какой же бред она несёт!» – подумал Сергей и тут же вспомнил весёлое четверостишье:
Они женились очень скромно –
Лишь кольца, роспись, поцелуй,
Зато развод гуляли шумно –
Подарки, драка и салют.
Он невольно хмыкнул…
…Они никогда не обсуждали эту тему, так как желания жениться не то что на Петле, а вообще на ком-либо у Сергея, не обделённого женским вниманием, не возникало. Но всё произошло как в дешёвом водевиле.
Однажды напившись в какой-то компании, что с Сергеем случалось крайне редко, он и сам смутно понимая зачем, поздним вечером пришёл к Петле домой. Именно в этот вечер ему почему-то захотелось какого-то уюта, человеческого тепла. К тому времени Сергей уже считал Петлю своим другом, которому можно излить и радости, и рассказать о тревогах.
Утром, увидев её спящую рядом с собой в кровати, Сергей, воровато озираясь, попытался незаметно улизнуть. Он осторожно, чтоб не разбудить Петлю, натянул штаны, взял штиблеты в руки и на цыпочках направился к двери. Но тут паркетина под его ногой предательски громко скрипнула. От неожиданности рука дрогнула, и из кармана пиджака стала сыпаться мелочь, разбегаясь и производя звенящий шум.
– Ты уже уходишь? – услышал Сергей за спиной её сонный голос.
Поняв, что попался, он, не оборачиваясь, ответил:
– Да, мне пора.
Сергей сделал ещё шаг к двери в надежде поскорее уйти, чтоб не давать ей ненужных объяснений.
– Когда ты вернёшься? – спросила она, явно не желая его отпускать.
– Не знаю, – честно признался Сергей.
– А поцеловать? – произнесла Петля требовательным тоном и выпятила свои губы для поцелуя.
Он обернулся и, как будто не замечая её губ, поцеловал лоб.
– М-м, – недовольно скривившись, произнесла Петля и, схватив за шею, повалила его на себя. – Ха-ха-ха! – залилась она весёлым смехом. – Ты теперь от меня никуда не уйдёшь.
– Лена, перестань, – не разделяя её веселья, попросил он, не в силах избавиться от неожиданно цепких, как петля, объятий.
– Почему? – капризным тоном спросила она, ещё сильнее прижимая его к своему горячему, пахнущему спелым яблоком обнажённому телу.
– Отпусти, – произнёс он.
– Как хочешь, – недовольным тоном произнесла она, разнимая руки.
– Мне действительно нужно идти, – продолжал врать Сергей.
– Ну что ж, иди, – сказала она, надув губки.
– Ладно, там подождут, – сказал он, начиная стягивать с себя брюки.

После этого случая Сергей стал чувствовать себя в присутствии Петли какую-то неловкость. Как будто ему было стыдно перед кем-то. Поэтому он придумывал мыслимые и немыслимые поводы, чтобы уклониться от встреч с Леночкой. Если бы была такая возможность, он вообще разорвал бы с ней отношения. Откровенно говоря, Сергей побаивался дальнейшего развития отношений между ними, так как прекрасно понимал: дать то, что ему по-настоящему хотелось, Леночка не сможет. При этом представляя себя человеком всё-таки ответственным, Сергей опасался, что, переступив какую-то невидимую черту, сбежать от неё ему уже не удастся. Поэтому он как будто чего-то ждал, ждал какого-то знака. Этот знак позвучал для него как гром среди ясного неба. Однажды Леночка просто и без предисловий заявила:
– Я беременна.
Сергей никогда не задумывался над такой возможностью. Поэтому, не зная как правильно реагировать на эти слова, он, испуганно захлопав ресницами, лишь смог выдавить из себя:
– Я рад.
– И это всё? – удивилась она. – Что-то я не вижу твоей радости.
– Ну что ещё? – как будто не понимая, что от него требуется, спросил он.
– А поцеловать? – потребовала она.
Он поцеловал её, думая, что с ними будет дальше.
Дальше была скорая, как в лихорадке, свадьба. Из-за интересного положения невесты церемония получилась скромной, без бантов и пошлых здравиц в адрес молодожёнов. Обошлись узким кругом, который был в курсе возникшей между женихом и невестой неожиданности. Через несколько месяцев после свадьбы родилась симпатичная синеглазая девочка – Наташка.
Не сказать, что Сергей был рад всем произошедшим в его жизни переменам. Но повинуясь течению этих, во многом для него непредвиденных событий, он стал всё чаще вспоминать образ едва ли не позабытой им Лидочки. В своих мыслях он рисовал себе воображаемые картинки, как ему сейчас было бы хорошо с ней, всё более и более влюбляясь в придуманный им образ. «А Петля? Что Петля? Она хорошая», – уговаривал себя Сергей, в глубине души прекрасно осознавая, что не любит эту женщину. Но с рождением дочери он попал в полную её власть, не зная, как возвратить себе не только утраченную свободу, но и душевное спокойствие. Для того чтобы определиться, чего он сам для себя хочет, Сергей всё чаще стал задерживаться в ресторане, иногда возвращаясь домой под утро в изрядном подпитии. С этого и начались скандалы.
– Сергей, прекрати! – крикнула она ему в лицо, стоя над детской кроваткой, в которой в истошном младенческом плаче заходилась Наташка.
Скривившись от крика дочери, как от зубной боли, Сергей произнёс:
– Что прекратить – ик?
– Не валяй дурака, Сергей, – резко ответила она. – Ты сам прекрасно знаешь что. Пить!
– Всё – ик, душа моя. Это в последний раз – ик, – предательски икая, сказал пьяный Сергей.
– Боже мой, Сергей, посмотри, в кого ты превратился! – с брезгливо перекосившимся лицом произнесла Петля.
– В кого – ик?
– Пьянь! Размазня! Дешёвка! – не задумываясь, что говорит, зло произнесла Петля, беря плачущую дочку на руки.
От этих обидных, хлестнувших, как пощёчина, слов кровь прихлынула к голове, и Сергей сразу протрезвел. Впервые за время их совместной жизни у него тут же возникло непреодолимое желание – ударить её. Конечно, его никто не удерживал. Но он всё же нашёл силы, чтобы побороть в себе этот внезапно возникший порыв, решив перетерпеть от неё это унижение, так как выслушивание бесконечного словесного потока горького женского разочарования и обиды являлось для него своеобразным искуплением за не признаваемое им грехопадение.
Иногда, вспоминая, что из-за своей приобретённой привычки он может лишиться работы, а с этим и уже ставшего привычным комфорта, Сергей на некоторое время всё же брал себя в руки и переставал пить. В такие моменты он становился раздражительным, капризным и ещё несносней для Петли. Она уже не понимала, в какие периоды Сергей был лучше – когда он пил или когда не пил. Но через некоторое время он вновь срывался, и всё возвращалось к устоявшемуся ритму, выработанному годами совместного проживания. Единственное, что ещё сдерживало от окончательного разрыва их отношения, было то, что он беззаветно любил дочь, с которой не хотел расставаться. С радостью наблюдая, как подрастает Наташка, он не переставал её баловать, спеша выполнять любые капризы. На внимание отца Наташка отвечала взаимностью, по-детски не понимая, почему мама так несправедлива к такому доброму, ласковому папе.
…– Что такого смешного я сказала? – гневно заявила Петля, по-своему поняв его хмыканье.
«Если бы в то утро у меня из кармана не выпала мелочь, – особо не вслушиваясь в её наполненные злобной слова, подумал Сергей, – наверно, сейчас меня не было бы на этом месте».
– Сергей, пойми, между нами уже ничего не осталось. Мне от тебя ничего не надо – ни твоей любви, ни твоих денег. Я хочу одного – чтоб ты оставил меня в покое.
– Что я должен сделать?
– Прошу, уйди, – сказала она, отведя от него свои миндалевидные цвета спелой черешни глаза.
– Я на развод не пойду, – ответил Сергей.
– Ну сделай хоть раз в жизни главный поступок. Ведь так жить дальше просто невозможно.
– Я на развод не пойду, – повторил Сергей.
– Ненавижу тебя! – крикнула она ему в лицо. – Тряпка. Негодяй. Ошибка природы.
Будь он в это мгновенье пьяный, может быть, как и в прошлые разы, всё бы и обошлось. Но Сергей был абсолютно трезв. Поэтому от брошенных в его адрес обидных слов в нём внезапно вспыхнула молния ярости. Едва понимая, что делает, он сделал в её сторону два быстрых шага и, успев выкрикнуть «Не смей!», нанёс ей пощёчину.
Голова Петли безвольно качнулась, и её лицо тут же покрылось красными пятнами. Она подняла на него свои удивлённые, с расширенными зрачками глаза.
– Ах, так! – тихим голосом произнесла она. – Хорошо, я сама решу нашу проблему.
В этот вечер, когда Сергей ушёл в ресторан, Петля подозвала Наташку к столу, на котором уже лежали чистый лист бумаги, чернильница и перо, и строгим голосом приказала:
– Наташа, пиши…

III

«Доношу до вашего сведения, что Разумовский Сергей Егорович в ходе разговоров в домашней обстановке неоднократно неодобрительно высказывался в адрес внутренней и внешней политики партии большевиков и лично товарища И.В. Сталина. Особенно резко он отзывался о судебных процессах в отношении врагов народа, говоря буквально следующее: «Что-то в последнее время слишком много врагов народа развелось, а настоящие враги сидят в Кремле». Такие же нелестные слова он говорил и в адрес любимого и глубокоуважаемого вождя нашего трудового народа товарища И.В. Сталина, называя его, извините, «рябым тараканом». Прошу принять меры. Доброжелатель».
Стоявший на столе телефон внутренней связи резко тренькнул, выведя Алексея из глубокой задумчивости по поводу только что прочитанного им доноса, написанного нетвёрдым детским почерком, предварявшего материалы уголовного дела на мужа Разумовской. Машинально подняв трубку, Алексей произнёс:
– Топилин, слушаю.
– Алексей, ну-ка зайди, – услышал он голос Чекмазова.
Схватив дело, он быстрым шагом направился к начальнику. Едва зайдя в его кабинет, Алексей положил материалы перед ним на стол:
– Вот!
– Что здесь такого? – спросил Чекмазов, не понимая, что так взволновало его подчинённого. – Неужели Разумовскую нашёл?
– Вы почитайте, – не обращая внимания на ироничный тон начальника произнёс Алексей.
Неспешно дочитав документ, Чекмазов произнёс:
– На первый взгляд ничего необычного в этой анонимке нет. Ты-то сам что по этому поводу думаешь?
– Вот обратите внимание на эту фразу: «В домашней обстановке», – сказал Алексей, тыкая в пальцем анонимку.
– Ну? – ожидая разъяснений, произнёс Чекмазов.
– На мой взгляд, эта фраза говорит о том, что на него донёс кто-то из близких, – ответил Топилин. – В пользу такой вероятности так же указывают и слова о товарище Сталине.
– Алексей, уж поверь мне, в своё время я таких бумажек начитался, на целый рOман хватит, – произнёс Чекмазов, специально исковеркав слово «роман». – По существу могу сказать, что этот донос мог написать кто угодно – и близкий друг, и сосед по коммуналке, и вредная тёща. Выяснять, кто являлся анонимом, нам было не обязательно. К тому же и нафантазировать он мог в три короба. Ради красного словца, как говорится, не пожалеешь и отца. Так что не морочь голову ни себе, ни мне с этим поиском, – категорично заявил Чекмазов.
– Всё же следует попытаться выяснить, кто этот доброжелатель, – всё ещё не соглашаясь с мнением начальника, сказал Топилин.
– Хорошо, – видя настойчивость Алексея, как бы соглашаясь, сказал Чекмазов. – Только скажи: для чего? Что это знание нам даст сейчас, в данную минуту? Как оно поможет отыскать Разумовскую? Так что брось. Нечего время на это тратить.
– Да я тут подумал… – протянул Топилин, видя недовольство Чекмазова.
– Ты лучше подумай, как нам Разумовскую изловить, – категорично заявил Чекмазов. – Думать в нашем деле всегда надо. А вот выдумывать не надо, – произнёс он, захлопывая папку.
Согласившись с начальником, Алексей, недовольный собой, что так и не смог убедить его заняться этим вопросом, потянул папку к себе.
– Я собственно тебя позвал вот по какому вопросу, – продолжил Чекмазов. – Тут ко мне обратился главный редактор нашей городской газеты Моисей Наумович Фридман. Ты его должен знать. Он к нам часто заглядывает.
Топилин сразу вспомнил маленького чернявого человека, которому начальник всегда давал слово на торжественных собраниях личного состава отдела, посвящённых празднованию очередной годовщины Великого Октября.
– На первый взгляд этот Моисей Наумович старичок странноватый, – продолжил Чекмазов. – Рыскает по городу, разных людей опрашивает. Видишь ли, он собирает всякие истории, связанные с подпольной организацией, действовавшей во время оккупации. Хочет про их подвиги книжку написать. Что ж, пусть пишет, дело это нужное. Так вот, в двух словах, недавно он встречался с кем-то из этих товарищей, который и сообщил ему какую-то интересную информацию. Фридман готов поделиться с нами этими сведениями. Так что ты свяжись с ним, пообщайся. Информация может быть действительно стоящая.

…– Проходите, молодой человек, – произнёс суетливый, маленького роста, с чёрными, как антрацит, глазами главный редактор городской газеты, – присаживайтесь. Извините, курить не предлагаю. Врачи запрещают. Сердце, знаете ли, пошаливает. Чаю не хотите?
– Не откажусь, – ответил Топилин, с интересом рассматривая большой рабочий кабинет редактора.
– Зинаида Ивановна, два стакана чая, и на ближайшие полчаса меня нет, – произнёс Фридман, нажав кнопку селектора.
– Хорошо, Моисей Наумович, – ответил ему женский голос.
– Ну-с, молодой человек, как вам новость? – сказал редактор, усаживаясь напротив Алексей.
– Извините, Моисей Наумович, я не понимаю, о чём вы? – сказал Топилин, чувствуя себя неловко за свою неосведомлённость в чём-то важном.
– Как? Вы ещё не слышали о скоропостижной кончине Фадеева? Какая трагедия! Какая невосполнимая утрата! – ломая руки, запричитал Фридман, как будто речь шла о смерти его любимой тёщи.
В последнее время из-за постоянной занятости Топилин не часто знакомился с продукцией органов советской периодической печати. Чтобы знать, что происходило в стране и мире, ему было достаточно прослушать пятничные сводки дежурных политинформаторов, выступавших на общих собраниях оперсостава, на которых доводилась информация не только о реализации грандиозных планов партийных съездов и бессчётных постановлений правительства, но и сведения из закрытых бюллетеней, не предназначенных для глаз и ушей рядовых обывателей. В связи с тем, что сегодня была среда, новость о смерти писателя Фадеева он, естественно, пропустил.
– Извините, Моисей Наумович, не имел возможности, – едва сдерживая улыбку от жеманных театральных жестов старого еврея, произнёс Топилин.
– Жаль, молодой человек, как его жаль! – печальным тоном сказал редактор. – Это же глыба в нашем литературном мире. И как мы теперь без него? Да и я, грешный, кое-чем ему обязан.
– Неужели? – произнёс Топилин, не зная, удивляться ему или нет.
– Да, молодой человек. Я ведь с ним был знаком, и он лично ходатайствовал о моём назначении на эту должность, – сказал Фридман, постучав пальцем по столу.
– Да ну?! – воскликнул Алексей, действительно удивившийся словам редактора. – Вы знали самого Фадеева?
– Представьте, знал, и это совершеннейшая правда, – ответил Фридман. – Видите ли, сразу после освобождения нашего города от фашистов он приехал к нам…
– О, я слышал эту историю, – перебив редактора, сказал Топилин, желая показать свою осведомлённость. – Поговаривают, что он собирался написать свою знаменитую «Молодую гвардию» на основе материалов о нашем подполье. Однако ему отказали в предоставлении необходимых для книги документов.
– Э-э, молодой человек, молодой человек, – с укоризной покачивая головой, сказал Фридман, видимо задетый за живое. – Я понимаю, что народу нужны легенды. Но не надо слушать досужие слухи всякого несознательного элемента. Вы спросите у Моисея Наумовича, как всё было на самом деле, и Моисей Наумович вам ответит. Вы сами посудите, кто бы посмел ему отказать в этой пустяковой просьбе? Никто. Даже ваши, со всем уважением, органы, так как мы должны понимать, что книга о героических подвигах нашей советской молодёжи, совершённых в годы войны, – это дело большой политической важности и согласовывается на самом верху, – при этих словах Моисей Наумович многозначительно указал пальцем в потолок. – На самом деле Александр Александрович прибыл к нам с визитом, для того чтобы организовать в нашем разорённом оккупацией городе работу по изданию городской газеты. Вы должны понимать, что в тот момент наши жители, пережившие все ужасы немецкой оккупации, остро нуждались в своевременной и, что важно, правдивой информации. Вот тогда он и предложил назначить меня на должность главного редактора. Да-а, как жаль. В самом расцвете творческих сил – и такая смерть, – сокрушённо произнёс Фридман.
В разговоре наступила небольшая пауза, которая была прервана визитом Зинаиды Ивановны с подносом заказанного горячего чая и вазочкой, с горкой наполненной сушкой.
– Ну что, приступим, – сказал Фридман, разламывая в маленькой сухонькой руке сушку. – Я пригласил вас по поводу, который, надеюсь, должен заинтересовать наши органы. Вам должно быть известно, что я занимаюсь сбором материалов о нашей подпольной организации, – произнёс редактор, отхлебнув горячий чай небольшими глотками.
Топилин согласно кивнул.
– Мне повезло, что пока ещё живы свидетели тех во всех смыслах героических дней, и я имею возможность их опрашивать. Так вот, совсем недавно я встретился с неким Дмитрием Васильевичем Захаровым. Этот товарищ привлёк моё внимание тем, что наши подпольщики приняли в его судьбе самое непосредственное участие.
– Какое же? – не удержался Алексей от вопроса, заинтригованный словами редактора.
– Со слов этого Захарова, во время войны, воюя на нашем участке фронта, он попал в плен. Когда находился в лагере, на него вышли наши подпольщики с предложением перебросить через линию фронта. Он согласился, благополучно перешёл через линию фронта и продолжил громить фашистов.
– Как такое возможно? – удивился Топилин.
– Вполне. Видите ли, – произнёс со вздохом Моисей Наумович, – мы привыкли представлять себе, что подпольщики – это в своём роде тимуровская команда сорвиголов, деятельность которых заключается лишь в разбрасывании листовок, совершении диверсий и убийств оккупантов. К чести нашего подполья могу со всей ответственностью заявить, что такие, если можно так выразиться, акции, совершались. Но они являлись редким событием, так как были сопряжены с огромным риском не только для самих участников, но и для всей тайной организации. Да и, будем откровенны, не каждый подпольщик готов был пойти на такой шаг. Тут нужна особая мотивация. Так вот, – продолжил Фридман, отхлёбывая чай, – основная работа нашего подполья заключалась-таки в том, чтобы вызволять наших военных из немецкого плена с последующей их переправкой к нашим. Благо сама ситуация этому благоволила, ведь линия фронта проходила в непосредственной близости от города. Этим обстоятельством и пользовались подпольщики.
– И что поведал Захаров? – спросил Топилин в стремлении вернуть разговор с редактором в нужное ему русло.
– Этот Захаров – человек не здешний. Периодически приезжает в город для встреч со своими спасителями, а также с теми, с кем находился в плену.
– Что, таковые имеются? – удивился Алексей. – Я имею в виду бывшие пленные.
– Представьте себе, до недавнего времени имелись, – произнёс Фридман.
– Что значит до недавнего времени? – спросил Топилин.
– По словам Захарова, последний раз он приезжал к нам в город три года назад. Всё было как обычно: тёплые встречи, трогательные воспоминания, душевные расставания, – при этих словах Моисей Наумович многозначительно постучал пальцем по горлу. – Однако в нынешний приезд он не досчитался некоторых своих знакомых из числа тех, с кем находился в плену.
– Что с ними случилось? – своими нетерпеливыми вопросами заинтригованный Алексей старался поскорей подогнать редактора к сути разговора.
– Захаров таки провёл своё расследование и установил, – сказал Фридман и сделал многозначительную паузу, – их убили.
– Да ну? – не поверил Топилин.
– Представьте себе, – произнёс редактор.
– Фамилии убитых?
– Захаров не называл. Он вообще как-то сразу после этого известия изменился. Раньше от избытка чувств он чуть ли не рубаху на себе рвал, а тут затих и как-то погрустнел. Сразу вздумал домой возвращаться, – печальным голосом произнёс Фридман. – Кстати, вы его ещё можете застать. Сейчас он в гостинице «Центральной» нумер снимает. Но поторопитесь, не ровён час отбудет восвояси.
– Хорошо. А прокуратура? Она расследованием занимается? – напоследок задал вопрос Алексей.
– Надеюсь, что занимается, – невесело усмехнувшись, ответил Фридман.
– Ну что ж, спасибо вам, Моисей Наумович, за ценную и очень своевременную информацию, – сразу засобирался Топилин.
– Если возникнет необходимость в моей помощи, таки не стесняйтесь, я всегда готов, – проговорил Фридман, провожая Топилина к двери кабинета. – Ну и по возможности держите меня в курсе этого дела.
– Всенепременно, – на прощание пожимая сухонькую руку редактора, произнёс Алексей, не уверенный в скорой с ним встрече.
В наполненном невыветриваемым запахом табачного дыма гостиничном номере Топилин застал рыжего с седеющими волосами коренастого с пивным животиком мужчину, неспешно укладывающего вещи в чемодан. Номер представлял из себя печальное зрелище. На затоптанном с грязными потёками полу валялись обрывки газет, промасленная обёрточная бумага, магазинные чеки, трамвайные билеты. Стол, в середине которого красовалась початая бутылка дорогого армянского коньяка, был завален какими-то объедками, окурками, грязными стаканами и горой немытой посуды. По всему было видно, что хозяин номера, на короткий срок оторвавшийся от семейных и трудовых будней, гудел здесь в тёплой компании несколько дней. Неожиданного визитёра он встретил без стеснения: в ситцевых чёрных трусах и голубой майке. Выглаженная рубашка и костюм аккуратно лежали на по-армейски заправленной кровати. Намётанным глазом Топилин сразу определил, что, несмотря на бодрый вид, Захаров находился в глубоком похмелье.
– Дмитрий Васильевич Захаров, – тут же бесцеремонно представился мужчина, протягивая руку Алексею, едва переступившему порог номера. – Не желаешь? – спросил он, указывая на початую бутылку.
– Спасибо, – отказался Топилин, слегка удивлённый такой простецкой доверчивости Захарова к незнакомцу. Так мог вести себя либо беспечный, либо не чувствовавший за собой грехов человек.
– Как хочешь, – не опечалившись такому ответу, сказал Захаров. – А я с твоего позволения, – произнёс он, наливая в немытый стакан благородную янтарную жидкость.
Опрокинув стакан, Захаров тремя большими глотками выпил коньяк, обтёр тыльной стороной ладони губы и осипшим голосом спросил:
– Ты кто?
– Вот, – Алексей показал своё удостоверение.
– А-а, ЧК! – произнёс Захаров, как-то сразу погрустневший. – Чем обязан?
– Хотел бы переговорить по одной теме, – коротко заявил Топилин о цели своего визита.
– Ну что ж, валяй, – нехотя сказал Захаров. – Только побыстрей, а то у меня через два часа поезд.
– Я вас надолго не задержу. Надеюсь, к поезду успеете.
– По правде сказать, я к вашему брату не очень, – видимо спьяну, зачем-то решив пооткровенничать, заявил Захаров. – Знаешь ли, имеются причины.
– Понимаю. Но мне на твои причины глубоко… – сказал Алексей, пытаясь этой грубостью настроить собеседника на более серьёзный лад. – Я ведь не собутыльник и пришёл по делу.
– Ну ладно, ладно, давай выкладывай свои вопросы, – понимая, что перегнул палку, примирительно сказал Захаров.
– Я слышал, что с вашими друзьями кто-то расправился, – без излишних предисловий начал свой опрос Топилин.
– А-а, донесли вражины, – недовольным тоном произнёс Захаров.
Заиграв желваками на раскрасневшемся лице, он уставился глазами в потолок, по-видимому мысленно перебирая в памяти тех, кто мог донести чекистам эту информацию.
– Итак, – сказал Алексей, теряя терпение. – А то смотрите, поезд без вас уйдёт.
– Есть такой сюжет, – тяжело вздохнув, наконец согласился Захаров.
– Выкладывайте, – потребовал Топилин.
– Смотри, начальник, как дело было. Приезжаю я, значит, в город – и сразу к своему дружку Гришке Курилкину. Стучу. Мне открывает какая-то зачуханная харя в грязном халате. Одним словом, ведьма. Я, мол, так и так: «Тётенька, скажи на милость, где мой корешок Гришаня?» А мне в ответ: «Нет тут таких», и дверь перед моим носом захлопнула. Что за чёрт, думаю, как это нет? Куда он мог запропаститься? Ну, я к соседям. А они мне: «Убили твоего другана Гришку. Уж третий годочек пошёл». Вот такая история, начальник.
– Да, действительно интересно, – согласился Топилин. – Скажите, Захаров, и давно вы знали этого Курилкина?
– Он мне однополчанином приходился, – ответил Захаров. – Весельчак, балагур, в общем, мировой парень был. Мы с ним в одних окопах сидели. Вместе и в плен попали. Это здесь недалеко было. Правда, в плену мы разлучились. Но я его после войны быстро отыскал.
– Как так скоро получилось? – спросил Алексей.
– Так я его адрес знал. Он ведь из местных. Это обстоятельство ему жизнь в общем-то и испортило, – печальным тоном заявил Захаров.
– Почему испортило? – спросил Алексей.
– Когда его жена узнала, что он находится здесь в плену, она обратилась в комендатуру ГФП с заявлением, чтоб его отпустили из лагеря под её ответственность. Ты хоть знаешь, что такое немецкое ГФП, начальник?
– Что-то наподобие военной жандармерии, – ответил Топилин.
– Во-во, жандармерия, не дна ей, сука, не покрышки, – согласился Захаров. – Мы это ГФП меж собой гестапо обзывали. Так вот, по её заявлению Гришаню и отпустили.
– Как это отпустили? – не понял Алексей.
– Видишь ли, начальник, всё-таки это был уже не сорок первый год. Немцам требовались рабочие руки, чтоб, значит, здесь заводы восстановить. Они ведь хотели их для своих нужд приспособить. Вот и склоняли нашего брата переходить в специальные рабочие команды. Тех, кто соглашался, переводили на заводы, которые они и восстанавливали. Там условия содержания почище были, да и среди гражданских как-то веселей время в неволе коротать. Вот народ и соглашался. А местных, таких как Гришаня, так их вообще домой отпускали.
– Что, так просто и отпускали? – не поверил Топилин.
– Нет, конечно, не просто, – с усмешкой заявил Захаров. – Они подписку ГФП давали о сотрудничестве.
– Значит подписку всё-таки давали, – констатировал Алексей.
При этих словах Захаров с нескрываемым укором посмотрел на Топилина и спросил: – Ты, начальник, сам-то воевал?
– Пришлось, – с неохотой признался Алексей.
– А раз воевал, то должен знать, в каких условиях немцы наших пленных в лагерях содержали. Холод, голод, вши. Половина барака кто от тифа уже бредит, кто кровью харкает. Поэтому Гришку я за это не осуждаю. Ну выпало ему такое счастье, так почему не воспользоваться. Я на его месте может так же поступил бы. Да и ты, наверно, тоже.
– Я бы так не обобщал, – неуверенно произнёс Топилин.
– Ты так говоришь, потому как сам в такую катавасию не попадал. А вот нам довелось. Тем более что из-за этой клятой бумажки Гришке потом и от ваших натерпеться пришлось.
– В смысле? – задал уточняющий вопрос Топилин.
– В том смысле, что когда город освободили, его ваши забрали на фильтрацию. Через пару месяцев он вернулся. Живой. Правда, инвалид. Ему, видишь ли, все пальцы на руках переломали. А тут ещё жена на развод подала. Кто ж захочет с врагом народа жить? Вот так-то, начальник. А он, между прочим, предателем не был и родине ещё мог послужить, – с укором заметил Захаров.
Уже не предлагая Топилину, он плеснул себе немного коньяку и со вздохом произнёс:
– Ну, за невинно убиенного Григория, царство ему небесное, – и одним махом проглотил содержимое стакана.
– Что дальше произошло, после того как вы узнали о смерти Курилкина? – выдержав паузу, спросил Топилин, не собираясь оправдываться.
– Дальше? Дальше я побежал к нашему общему дружку Лёхе Нестерко. Он из таких же, как и Гришка, военнопленных. Думаю, может он мне что расскажет о случившемся. Не тут-то было. Оказалось, что аккурат через год после случившегося с Гришкой его всего истыканного ножичком в собственном доме нашли. А с ним ещё и жена была. Вот так-то, начальник.
– Да-а, странная история получается, – задумчиво протянул Алексей.
– Правда странная, – отметил Захаров. – Только непонятно мне, кому Лёшка с Григорием могли помешать. Тут я и задумался, уж не объявлена ли охота на нашего брата? Что-то мне не хочется у убийцы на ножичке оказаться. Вот я и засобирался, – произнёс Захаров, указывая на раскрытый чемодан с уже уложенными вещами.
«Что-то ты не быстро собирался. Погулял-то на славу», – подумал Топилин, разглядывая беспорядок в номере, и тут же произнёс:
– Не порите ерунды, Захаров. Кому вы нужны?
– Да-а! Гришаня с Лёхой, наверное, тоже так думали, – как будто в запальчивости произнёс Захаров. – А оно вишь как обернулось.
– Да ладно вам ныть, Захаров, – попробовал его успокоить Топилин и, чтоб перевести разговор на другую тему, спросил: – А как вам удалось из плена вырваться?
– Тут, начальник, история другая вышла, – начал свой рассказ Захаров. – Видишь ли, вскоре после того, как в плен попал, я тифом заболел. Лагерь-то наш пересыльный был. Их ещё дулагами называли. Своей лекарской части не имел. Поэтому меня в тифозный барак при одной из городских больниц и определили. Там я маленько отлежался и пошёл на поправку. В этот момент ко мне и подкатил один из врачей с предложением о переходе на нашу сторону.
– Фамилия этого врача?
– Если мне не изменяет память, – задумчиво произнёс Захаров, – фамилия у него, кажись, Саркисян была. Он армянин.
– Что дальше было? – спросил Алексей, подумав, что по такой примете он этого врача быстро установит.
– Я согласился. Этот Саркисян быстро сварганил липовую справку о моей смерти, благо болезнь у меня была серьёзная, помог сбежать из больницы и определил в дом к одной женщине на временное проживание. Она тоже подпольщицей была.
– Фамилия женщины? – вновь оборвав рассказ Захарова, спросил Топилин.
– Фамилии не знаю, но откликалась на имя Елена. В больнице, что и этот армянин, работала медсестрой. Между прочим, красивая баба была. Если бы не война, я б с такой знаешь как? Эх! – с мечтательным вздохом произнёс Захаров, уже начинавший пьянеть.
– Попрошу не отвлекаться, Захаров, – произнёс Алексей нетерпеливым тоном. – Времени и так мало.
– Так вот, – продолжил Захаров, тут же откликнувшись на слова чекиста, – пока я у неё под полом сидел, подпольщики справили мне аусвайс на случай внезапной проверки полицейским патрулём, снабдили кое-какой одежонкой, ну и объяснили, каким образом и где именно можно перейти через линию фронта. Через две недели я оказался у наших. Правда, сначала меня как следует наши отметелили, но, разобравшись, отправили в СМЕРШ при штабе фронта.
– И что СМЕРШ?
– Ничего. Насколько мне известно, но между СМЕРШем и подпольщиками вроде как имелась договорённость о переправе таких, как я, через линию фронта. Так что помурыжили меня там пару недель, установили, из какой я части, и отправили дальше воевать.
– Кого вы ещё можете назвать из тех, кто вам оказывал помощь в побеге? – спросил Топилин.
– Никого.
– Что так-то? – не поверил Алексей.
– Ты пойми, начальник, для меня эти две недели были как в тумане. Какие-то люди приходили к этой Елене, что-то приносили, о чём-то шептались, договаривались. А я, чтоб глаза им своей физой лишний раз не мозолить, под полом сидел.
– Всё же, – не унимался Топилин, – может, вы ещё кого-то видели. Ну же напрягитесь, Захаров.
– Был ещё один, начальник, – согласился Захаров. – Он лично меня инструктировал, как линию фронта переходить. По фамилии, по понятным причинам, он мне не представлялся. Звали его вроде как Андрей, а может, Сергей. Не помню. Подпольщики ведь всё больше кличками пользовались. Так что извини, начальник, но больше о нём ничего сказать не могу.
– Может, у него какие приметы были? – задал Топилин вопрос последней надежды.
– Приметы, говоришь… – произнёс Захаров, задумавшись. – Приметы были. У него лицо было обожжённое.
Тут Захаров, спохватившись, посмотрел на часы и произнёс:
– Извини, начальник, заболтались мы с тобой. Мне уже пора выдвигаться, а то действительно на поезд опоздаю.
Он сорвался с места и стал спешно выуживать из заваленного объедками стола вилки, ножи, ложки, которые были непривычной для советского обывателя формы.
– Откуда такое богатство? – спросил Топилин, наблюдая, как Захаров аккуратно укладывает их в специальный чехол.
– Трофейное, – коротко ответил Захаров.
– Хорошая вещь, – сказал Топилин и попросил: – Вы мне свой адрес оставьте.
– Это зачем? – спросил удивлённый Захаров.
– Так, на всякий случай, – ответил Алексей, уязвлённый ненужным вопросом Захарова.
– А-а, понимаю, – натужно улыбаясь, сказал Захаров, – как говорится, пишите письма мелким почерком. Что ж, пожалуйста, записывай, – сказал Захаров, натягивая широкополую шляпу на затылок…

…– Ну что, Алексей, – с удовлетворением произнёс Чекмазов, возвращая Топилину исписанные листки бумаги, – не соврал редактор, информация действительно интересной оказалась. Теперь тебе придётся вплотную заняться этим делом.
– Понял, товарищ полковник, – без тени недовольства ответил Топилин. Его и самого заинтересовала эта история с необычными убийствами.
– Я уже лично с городским прокурором переговорил, – сообщил Чекмазов. – Договорился, чтоб он тебя по этим убийствам в курс дела ввёл. Так что дуй к нему.

IV

…Тот год выдался на удивление плодовитым и спокойным. От щедрых весенних дождей Большое Поле зазеленело густой травой, табуны лошадей и быков радовали своим приплодом, разбойничий поход огненнобородых не состоялся, а к середине лета Сёстры разрешились обильным Потомством, в котором, чего давно не наблюдалось, было много двойняшек. Огорчало лишь то, что большинство народившихся были мальчики, от которых в скором времени предстояло избавиться, по традиции передав их на воспитание Братьям. И у неё родилась двойня, девочка и мальчик. Так как грудь у неё была одна, первой она кормила девочку. А мальчику, которому она даже не дала имени, доставались лишь жалкие остатки, чем он был страшно недоволен, выражая своё возмущение громогласными криками. Но это нисколько не смущало её, так как, кроме сдержанной досады перед Сёстрами за рождение этой теперь упорно цеплявшейся за жизнь ошибки природы, она не испытывала.
Казалось, устоявшемуся движению скоротечной жизни не будет конца. Но беда явилась откуда не ждали. В тот год к назначенному сроку Братья не пришли.
Поначалу это не вызвало особой тревоги. Мало ли что могло с ними случиться? «Наверняка они сейчас резвятся, как это не раз бывало, где-нибудь на просторе, нагуливая силу для будущих утех с нами. Стада наши тучны, сундуки набиты золотом, а силой и отвагой нас ещё пока не обделили боги, и если мы захотим, то возьмём всё что нам нужно. Ничего, проживём и без них», – говорили себе беспечные Сёстры. И они решили подождать.
Но и на следующий год Братья не явились. Сёстры уже забеспокоились всерьёз. «Что такое? Может, они в плену или боги наслали на них ещё какие беды?» – с недоумением спрашивали они друг у друга. Только в то, что Братьев могли увести в рабство, как-то не верилось, потому как найти таких смельчаков, которые могли бы одолеть их в бранной схватке, было не так-то просто, ведь в боевом искусстве, в мужестве и выносливости они ничем не уступали Сёстрам. Не было известий и о постигшей Большое Поле какой-нибудь язвенной болезни или ещё какой заразе. «Тогда почему они не идут к нам? Разве мы не были с ними гостеприимны, ласковы, любвеобильны? Или мы в чём-то обидели их?» – спрашивали они у всесильных богов. Но боги, принимая щедрые подношения, бессовестно молчали. И Сёстры решили вновь подождать, уже с мольбой и тревогой вглядываясь в дорогу, по которой Братья обычно являлись к ним.
Когда же и на следующий год Братья не появились, вот тут-то и пришло время испугаться по-настоящему. «Но они не могли уйти, забыв о нас», – говорили растерянные Сёстры.
После окончания пустоцветных дней осеннего равноденствия небольшой отряд Сестёр был отправлен в разведку, из которой они вернулись с ошеломляющей новостью: «Братья исчезли, исчезли бесследно».
В великом смятении от этого известия с близких и дальних пастбищ устремились Сёстры к родному становищу, чтобы держать Большой Совет. Но прежде чем решиться на что-то, главную ворожею удалили в центральную кибитку, где ей в одиночестве без питья и пищи надлежало испросить у мудрых богов их волю. И пока она вызывала на разговор повелительных духов, Сёстры в бесконечном танце с ритмичным пением кружили вокруг капища. Но невеселы были эти песни и танцы. Наконец ворожея подала знак. Когда её, обессиленную, вынесли из кибитки, Сёстры ахнули, настолько ужасен был её вид. За неделю из цветущей, полной сил воительницы она превратилась в дряхлую, иссохшую старуху.
«Времени мало. Я чувствую, что боги уже отправили за мной погребальную повозку, – произнесла ворожея, немощной рукой отвергая преподнесённую ей чашу с брагой. – Боги открылись мне! – тихим, прерывающимся от слабости голосом продолжила она. – О, горе нам, Сёстры! Боги разгневались на нас за нашу гордыню и наложили печать проклятья. Оно настолько сильно, что снять его они уже и сами не в силах. Освободить от этого наказанья могут только смертные из смертных, покинувшие нас Братья. Их нужно найти и испросить волшебное слово. И тогда…» «Где, где же их искать?» – наперебой стали спрашивать нетерпеливые Сёстры. Вознеся указующий перст, старуха едва слышно произнесла: «Идите на закат солнца» – и умолкла, умолкла навсегда. Да, нелегко бремя тех, кто близок к богам.
Повинуясь божественной воле, из самых отважных и выносливых составили ватагу. Её же назначили вожаком этого отряда. Сборы были быстрыми, так как никто не думал, что это путешествие будет долгим. «Найдите их и верните», – давали последнее напутствие остававшиеся Сёстры.
Но прежде чем отправиться на поиски Братьев, по обычаю нужно было воздать жертву богам. Вот тут-то между Сёстрами и разгорелась распря, которой никогда прежде меж ними не бывало. И всё из-за того, кого приносить в дар бестелесным покровителям. Древняя традиция требовала, чтоб этим подношением стали родившиеся от Братьев мальчики, так и не отданные им на воспитание. Но за несмышлёнышей вступились их матери, за три года прикипевшие к сыновьям всем своим существом. В отсутствие главной ворожеи разгоревшийся спор едва не закончился междоусобной кровавой схваткой. «Обычаи требуют принести их в дар богам!» – вопили одни. «Не отдадим их на заклание!» – голосили другие, хватаясь за свои акинаки. Три дня и три ночи не умолкал ожесточённый спор. Наконец решили довериться слепой воле богов. Сойдясь в общий круг, Сёстры бросили жребий. Он и определил принести в жертву несчастных мальчиков. «Такова воля богов!» – радостно кричали одни. «Боги нас ещё за это накажут!» – рыдали другие, рвя на себе волосы...

…«Заметил или нет?» – в который уже раз за последние полчаса задала себе один и тот же вопрос Петля, хватая ртом свежий морозный воздух. Шок от неожиданной встречи уже прошёл, но она ещё пребывала в волнительном состоянии, лихорадочно обдумывая, как ей теперь поступить. «Главное, не выдать себя. Вот же дура, зачем я согласилась? – она всё ещё продолжала себя ругать, раздражённо перескакивая с одной мысли на другую. – Надо что-то предпринять. Но что? Чем я могу помочь? Нет, надо успокоиться и не подавать виду», – приказала она себе.
Щелчком пальцев отбросив от себя окурок папиросы, Петля вошла в старое здание бывшей школы, которое после того как в нём обосновалась немецкая спецкоманда, как будто по чьему-то злому колдовству в одночасье превратилось из по-детски радостного в угрюмое сооружение. Спускаясь в освещённый тусклым светом электрической лампочки каменный подвал, она, чтобы не упасть на склизких, выщербленных ступеньках, придерживалась рукой за холодные шершавые стены.
Медленно опускаясь в наполненный страхом и болью каменный мешок, Петля таким нехитрым способом пыталась оттянуть своё возвращение в камеру, в которой сейчас на цементном полу, корчась от физических страданий, лежало молодое, но уже истерзанное тело паренька, два дня назад схваченного нарядом русской полиции в кабинете бургомистра. Было ли ей жаль этого несчастного, Петля уже и сама не знала, ведь за короткий срок на стольких, как этот паренёк, она уже успела насмотреться, что всех не упомнишь и не пожалеешь. Однако где-то в закоулках своего очерствевшего сознания она понимала, что чем медленнее продолжается её спуск в эту преисподнюю, тем больше у того несчастного будет времени передохнуть от мук, которые с нескрываемым удовольствием создавал Отто, искусно орудовавший своей тростью. Да и ей было теперь о чём подумать.
– Хелен, продолжим, – буркнул Отто вернувшейся к своему письменному столу Петле. – Пусть расскажет, каким образом он попал к бургомистру.
«Догадался или нет?» – всё думала она, внимательно вглядываясь в лицо Отто, при этом автоматически переводя немецкие слова на русские…

…О Сергее она старалась забыть как можно быстрее. Уничтожала в своей памяти образ когда-то любимого человека, но ей всё не давало покоя то письмо, которое, как потом оказалось, во многом изменило её жизнь.
Всё произошло быстро и как-то по-будничному просто. Ей не было страшно той поздней ночью, когда в их квартиру, требовательно постучав, буквально вломились какие-то незнакомые, одетые в штатское люди, так как в глубине души она их ждала. Но напуганная, со сна ничего не понимающая Наташка в своей наивной попытке хоть как-то защитить любимого папу от этих злых дядечек всё тянула к нему свои подрагивающие от холода и страха худенькие ручки.
– Не смей! Отойди от него! – злобными окриками Петля одёргивала дочь.
Но Наташка не слушала её, и жалостливо-испуганными детскими глазёнками глядела на угрюмые, отрешённые лица незнакомцев в надежде хотя бы в них найти малую толику поддержки. Но дядечки, как будто не замечая стоявшей в середине комнаты в одних трусиках маленькой девочки, с нарочитой увлечённостью потрошили шкафы, комоды и подушки.
Сергей же, пока шёл обыск, с гримасой удивлённой укоризны, как будто он впервые в жизни увидел Петлю, всё пытался поймать ускользающий взгляд этой в одночасье ставшей для него незнакомой женщины. Догадывался ли он о чём-нибудь или нет, Петле было безразлично. Но от его взгляда, в котором явственно читался немой вопрос «Зачем?», ей было всё-таки невыносимо, и она немо молила бога, чтоб эта пытка поскорей закончилось. Когда же его наконец собрались уводить, он, как будто что-то поняв, не проронив ни слова, взял на руки дочь, поцеловал её в лоб и уже совсем по-арестантски, заложив руки за спину, вышел из её жизни.
Мало интересуясь его дальнейшей судьбой, передачки в тюрьму она ему не носила. Пока шло разбирательство, Петля поспешила оформить с Сергеем развод. Через некоторое время ей пришло казённое уведомление из суда, в котором двумя строчками сухого канцелярского языка было изложено, что её теперь уже бывший муж Разумовский Сергей Егорович как враг народа осуждён на четыре года лишения свободы с конфискацией принадлежавшего ему имущества. Но остатки былого чувства к Сергею и невыразимая горечь от той подлости, которую она по отношению к нему совершила, не позволяли ей быстро забыть его. Иногда оставаясь в квартире одна, она всё думала о нём, вспоминая его синие глаза – то такие любимые, то такие ненавистные, то такие изумлённые. В такие мгновения на неё накатывала ноющая тоска пронзительного одиночества, вытравить которую она ничем не могла. Чтобы более не мучить себя, Петля решила уехать, обосновавшись в небольшом южном городе, стоявшем на берегу моря.
В круговерти забот, связанных с обустройством на новом месте, она постепенно стала забывать о своей тоске, утешаясь маленькими радостями, которые предоставляла ей провинциальная жизнь скромной школьной учительницы немецкого языка. Внимание, которое ей оказывала немногочисленная часть мужского коллектива школы, она принимала как должное, но, не желая с ними серьёзных отношений, компаний с их участием сторонилась. Подруг она тоже не спешила заводить, так как не хотела неизбежного их посвящения в свои семейные тайны. И только подрастающая дочь, которая с возрастом всё более становилась похожа на отца, не давала Петле уйти в унылое бытие повседневной жизни.
Девочка росла с бойким и целеустремлённым, как у мамы, характером, вечно с разбитыми коленками, расцарапанными руками и шмыгающим курносым носиком. Она всегда была в центре внимания, и с ней всегда что-то происходило, будь то организация спасения всем двором залезшего на дерево бездомного котёнка или руководство всем классом при сборе металлолома. Ей всё было нужно, везде она должна была побывать, всё увидеть, потрогать, попробовать и дать свою оценку. Она была не просто первая ученица в классе, но и пионерка, на которую равнялись, которой подражали и завидовали. Поэтому дом Петли всегда был заполнен детьми, которые то что-то пилили, сбивали и клеили, то что-то декламировали, танцевали и пели. Петля была не против такой бурной активности дочери, найдя в постоянной заботе о ней и себе разнообразившее жизнь дело, которая, как казалось ей, войдя в свою колею уже никогда не переменится. Но вскоре всё изменилось. Изменилась не только жизнь Петли, школы, в которой она работала, маленького города, в котором жила, но и всей огромной страны.
Первоначально слово «война» не произвело на Петлю никакого впечатления. В тот момент, когда оно впервые было произнесено, Петля попросту не поняла его сакрального значения, думая лишь о наигранной, как ей показалось, реакции окружающих, граничащей между ужасом и непонятной ей решимостью. Но потом оказалось, что «война» – это не только про пушки и танки, тяжёлые бои и стремительные атаки, наступления и отступления, но голод и холод, перепуганные беженцы, эшелоны раненых, первые похоронки и ещё масса других неудобств. Когда же она это поняла, то впервые в жизни растерялась. Теперь каждый день, когда вслушивалась в металлический голос репродуктора, рассказывавший ей о положении на фронтах, её наполняло осознание надвигающегося на неё чего-то страшно неизбежного, безжалостно рушившего её с таким трудом налаженный мир. От этого панического чувства ей хотелось то тут же всё бросить и куда-то бежать, то замереть и ничего не делать. Она не знала, как поступить, пока одним серым, но ещё тёплым осенним днём человек в форменной одежде не решил её проблему.
…– Елена Ивановна, мы вас вызвали вот по какому вопросу, – начал этот человек. – Нам известно, что вы хорошо владеете немецким языком. Это так?
– Наверно, – сообщила Петля, неожиданно вызванная официальной повесткой в НКВД. – Я ведь всё-таки преподаю немецкий язык в школе, – сообщила она, не зная, как правильно понимать такой несуразный для неё вопрос.
– Ну что ж, замечательно, – по-видимому удовлетворившись ответом, сказал чекист. – А ещё у вас неплохая характеристика с места работы.
– Отрадно слышать, – с едва скрываемой иронией сказала Петля, продолжая гадать над словами человека в форме. – Вы от меня что-то хотите? – спросила она и, чтобы пресечь дальнейшие его хождение вокруг цели её вызова, произнесла: – Говорите прямо.
– Хм, – улыбнулся военный. – Всегда приятно иметь дело с умным человеком, – произнёс он в попытке сделать Петле очередной ненужный комплимент. – Хорошо, я скажу прямо. Мы в вас заинтересованы. Только я надеюсь, что это останется строго между нами.
– Безусловно, – согласилась Петля. – Так в чём ваш интерес ко мне?
– Вам, наверно, хорошо известно положение на фронтах, – начал чекист. – К сожалению, дела у нас складываются не столь радужно, как нам всем того хотелось бы. Враг наступает, и остановить его мы пока не в состоянии. В этой связи нами не исключается, что в ближайшем будущем и наш город может быть занят немцами. Данное обстоятельство вынуждает нас принять некоторые шаги по организации противодействия врагу в условиях возможной оккупации города.
– Что это значит? – спросила Петля.
– Это значит, что мы создаём из числа сознательных и беззаветно преданных своей Родине граждан партизанские группы, которые будут действовать в немецком тылу.
– Но причём здесь я? – поинтересовалась Петля, удивлённая такой откровенностью чекиста.
– Притом, что нам необходимы люди с хорошим знанием немецкого языка и, что не менее важно, такими, как у вас, отличными характеристиками. Видите ли, по нашим расчётам немцы для налаживания своей власти в городе будут вынуждены обратиться к тем, кто знает их язык. В этой связи велика вероятность того, что такие люди, как вы, будут привлечены ими на работу в различные органы управления. Мы, в свою очередь, сами определённым образом заинтересованы в этом, так как желали бы иметь подробную информацию о действиях немцев. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю? – спросил чекист, внимательно посмотрев на Петлю.
– Вы хотите использовать меня в качестве информатора? Я правильно поняла? – спросила Петля.
– Ну, я не стал бы говорить так грубо, но по сути вы совершенно правы, – ответил чекист. – Раз вы всё прекрасно понимаете, то я уполномочен предложить вам поддержать нас в нашем общем деле борьбы с врагом.
– Не знаю, получится ли у меня. Да и сложно это всё, – в слабой попытке отказать чекисту заявила Петля. – У меня ведь дочь. Она комсомолка. Оставаться здесь – значит подвергнуть её опасности.
– Насчёт вашей дочери мы уже подумали, – не отступал чекист, по-видимому готовый к такому ответу. – Она ведь у вас уже совсем взрослая. Всё-таки ей почти шестнадцать, да ещё и, как вы говорите, комсомолка. Мы поможем с её эвакуацией и устроим в учебное заведение, в котором имеется общежитие. Так что насчёт неё можете не беспокоиться.
– Ну, не знаю… – нехотя протянула Петля, лихорадочно придумывая ещё какой-нибудь предлог, чтобы отказать.
– Елена Ивановна, вы поймите меня правильно, но от наших предложений не отказываются.
– Вы мне угрожаете? – спросила Петля, недовольно воззрившись на чекиста.
– Да боже упаси, – подняв обе руки, как будто отмахиваясь, произнёс чекист. – Впрочем, можете понимать как вам угодно, – спокойно заявил он. – Мы не на колхозном рынке, и агитировать вас я не собираюсь. Только, Елена Ивановна, поверьте мне, убеждённому атеисту, что непременно придёт время, когда с каждого, я подчёркиваю, с каждого, обязательно спросится и каждому воздастся.
– Простите, и вам? – не удержалась Петля, чтоб не задать свой полный сарказма вопрос.
– В смысле? – не сразу уловив суть слов Петли, произнёс удивлённый чекист.
– В том смысле, что и с вас спросится и вам воздастся?
– А как же, уважаемая Елена Ивановна, чем я хуже других? – с ухмылкой заявил чекист. – Только речь сейчас не о обо мне, а о вас. Тем более что вы в своё время уже сделали свой правильный выбор, и, поверьте, мы его по достоинству оценили.
– Не понимаю, вы о чём?
– Не о чём, а о ком, – поправил её чекист. – Ваш бывший муж – Сергей Егорович Разумовский? Он действительно оказался врагом. Только мы не настолько наивны, чтоб не догадаться, кто являлся тем доброжелателем, который написал на него письмо, – при этих словах чекиста Петля почувствовала, как к её лицу прихлынула кровь. – Насколько я понимаю, вы тогда нашими руками решили свои проблемы, – продолжил чекист. – Так что за вами должок. Поймите, Елена Ивановна, я это говорю не в упрёк, а для того, чтобы напомнить, что мы в своё время помогли вам, теперь ваша очередь помочь нам. Так что подумайте, Елена Ивановна, крепко подумайте, что может ждать вас и вашу дочь-комсомолку в случае отказа, – произнёс он, расслаблено откидываясь на спинку стула.
«Нет, он мне всё-таки угрожает, – подумала Петля, понимая, что в данный момент от этого упёртого чекиста просто так ей отмахнуться не получится. – Придётся соглашаться».
– Ну, так как? – спросил он через некоторое время.
– Я согласна, – после недолгой паузы выдавила из себя Петля. Как будто предугадывая какие-то новые испытания для себя, Петля не хотела произносить эти два простых слова. Но вынуждаемая непреклонным чекистом, она наивно рассчитывала, что при первом удобном случае тут же откажется от них.
– Вот и славно, – сказал чекист. – Теперь мы с вами напишем один документик, а затем оговорим некоторые детали организации отъезда вашей дочери. Ну а о предстоящем нам общем деле мы поговорим в другой раз.
Совсем скоро Петля услышала первые раскаты орудийной пальбы, которые, внезапно начавшись одним октябрьским утром, уже не утихали ни днём, ни ночью, с неумолимой быстротой приближаясь к городу. Как ей и обещали, Наташка была посажена в эшелон, уходивший куда-то на восток, забитый станками и чем-то озабоченными людьми. Когда Петля провожала её на перегонной станции, от нехорошего предчувствия у неё всё время щемило в груди. Ей вспомнился Сергей в момент ареста и его прощальный поцелуй дочери. Зарёванная Наташка, пытаясь обнять мать, всё ещё уговаривала её уехать вместе с ней. Но в отличие от дочери Петля, чтобы не выдать истинные причины своего нежелания уезжать, старалась держаться с ней отстранённо и даже холодно.
…– Ну что, Елена Ивановна, свою часть договора мы выполнили, – заявил чекист на очередной встрече. – Ваша дочь далеко, и, поверьте мне, с ней всё в порядке. Теперь пришло время обговорить с вами наши дальнейшие действия.
– Я вас внимательно слушаю, – сказала Петля.
– Давайте обсудим некоторые детали, – начал чекист свой инструктаж. – Прежде всего в случае поступления приглашения от немцев пойти к ним на службу вы не должны отказываться. Это ясно?
– Ясно, – сухо произнесла Петля.
– Хорошо, – сказал чекист и продолжил: – Для того чтобы нам убедиться, что вы приняты к ним на работу, вам необходимо подать соответствующий знак. Этим знаком будет небольшой крестик, которым вы незаметно для окружающих пометите одиннадцатый по счёту столб, расположенный на центральной аллее городского парка. Отсчёт столбов необходимо вести по направлению от ворот парка в его глубь. Елена Ивановна, вы запомнили? Одиннадцатый столб, – повторил чекист.
– Запомнила, – коротко ответила Петля. – Одиннадцатый от входа столб.
– Раз понятно, то возьмите этот мелок, которым вы будете ставить метку, – произнёс чекист, протягивая небольшой кусочек детского мела.
Зажав его в ладони, Петля спросила:
– Простите, но как это сделать незаметно? Ведь там могут находиться люди.
– Елена Ивановна, не беспокойтесь. Столб расположен таким образом, что сделать это незаметно не составит для вас особого труда.
– Хорошо, а дальше? – спросила она.
– Как только мы получим от вас этот сигнал, от нас придёт человек, с которым вы и будете работать.
– Как я узнаю, что этот человек от вас?
– Не беспокойтесь, вы его обязательно узнаете, – загадочно улыбнувшись, ответил чекист…
Приближающаяся канонада, в течение последних дней не дававшая покоя жителям города, стихла так же внезапно, как и началась. По обезлюдевшим, грязным, давно не метёным тротуарам октябрьский ветер гонял первую опавшую листву. В одночасье притихшие улицы в тревожном предчувствии чего-то необычного и страшного томились в каком-то напряжённом ожидании. Наконец, разорвав гнетущую тишину, с северной окраины послышался отзвук пока ещё неясного гула, который, растекаясь по городским улицам небольшими ручьями, с каждой минутой нарастал всё сильнее и сильнее, в итоге слившись в злобный рокот горной реки. Гремя моторами бесчисленной техники, заполонившей центральную улицу, новые хозяева с чванливым видом победителя заявляли о себе.

…– Чистота немецкой расы имеет для нашей команды первостепенное значение, – заявил немец в чёрной красивой форме. – Фрау Хелен, не буду скрывать, мы провели проверку вас и вашей семьи и пришли к выводу, что вы нам подходите. В этой связи от имени немецкого командования я хочу объявить, что вам оказана честь быть принятой на службу в нашу команду.
– Я готова оправдать ваше доверие, господин капитан, – с готовностью произнесла Петля.
– Не капитан, а гауптштурмфюрер, – произнёс немец. – Вам придётся запомнить наши специфические звания и отныне обращаться исключительно по ним.
– Я поняла, – сказала Петля. – В чём будет заключаться моя работа, господин гауптштурмфюрер?
По-видимому довольный таким ответом Петли, немец произнёс:
– Вы будете приставлены к унтерштурмфюреру Отто Вайнбергу в качестве переводчика, – при этих словах он указал на ещё одного немца в чёрном мундире, который сидел за приставленным к большому письменному столу столиком. – Отныне он является вашим непосредственным начальником, – продолжил немец. – Не скрою, работы будет много, и она довольно специфическая. От вас требуется прежде всего аккуратность и прилежание. Кроме того, всё, что будет происходить во время исполнения вами ваших обязанностей, должно оставаться в тайне от окружающих. Фрау Хелен, вам понятно?
– Более чем, господин гауптштурмфюрер, – ответила Петля.
– Что ж, если вы готовы, то можете незамедлительно приступить к исполнению своих обязанностей. Отто, сопроводите фрау в свой кабинет и введите её в курс дела, – произнёс немец, обращаясь к Вайнбергу.
– Хайль Гитлер! – подскочив со стула и вздёрнув правую руку вверх, сказал Вайнберг.
– Хайль Гитлер, – вслед за немцем негромко произнесла Петля, как бы пробуя эти незнакомые слова на вкус.
Петля вышла из здания, в котором неделю назад обосновалась немецкая зондеркоманда, когда уже смеркалось. Но направилась она не домой, а в городской парк, где всё ещё бродили зыбкие тени запоздалых посетителей. Идя по центральной аллее, она машинально отсчитывала в одночасье ослепшие фонарные столбы, обдумывая, как ей правильно поступить.
«Я всё-таки обещала помогать, – думала она, пробираясь в сумерках к заветному месту. – Но я же ещё не знаю, что это за чудная группа такая, СС 10-А, – отвечал ей другой внутренний голос. – Мне бы разобраться, чем она всё-таки занимается. А то этот Отто только туман напустил. Всё о какой-то борьбе с евреями, коммунистами и партизанами говорил. Что это может значить?»
Отсчитав одиннадцать раз, она увидела лавочку, своим краем непосредственно примкнутую к искомому столбу. Усевшись на неё, она продолжила обдумывать своё положение.
«Страшно. Можно ещё отказаться. Если спросят, то сказать, что я никуда не устроилась. Но ведь могут проверить, и что тогда? Как же поступить? Поставить крестик или нет?» – думала Петля, сжимая в ладони детский мелок. Она внимательно посмотрела по сторонам, но никого не обнаружила. И тут её взгляд упал на столб, стоявший на противоположной стороне аллеи, на котором она заметила уже кем-то услужливо затёртый маленький крестик. «Значит, я не одна, – усмехнувшись находке, подумала она. – Будь что будет», – решилась Петля, оставляя свой крестик на столбе.

…– Проще простого, – ответил парнишка, еле шевеля разбитыми с запёкшейся кровью губами, – записался к нему на приём и в назначенное время пришёл. Меня пропусти. Оружия при мне не было, ведь убивать я его не собирался.
– Какова была цель этого визита? – запинаясь на каждом слове, перевела Петля.
Отто недовольно посмотрел на неё:
– Хелен, что с тобой? Соберись.
– Хорошо, – тихо произнесла Петля и уже более твёрдым тоном повторила вопрос.
– Я же уже говорил, что у меня к нему дело было, – ответил парнишка.
Отто, не говоря не слова, вздёрнул трость над его головой и нанёс удар. От полученной затрещины, которая пришлась на плечо, парнишка даже не вскричал, а как-то утробно охнул.
– Хелен, повторите ему мой вопрос и дополнительно скажите, что если он не будет говорить яснее, живым ему отсюда не выйти, – произнёс ровным голосом Отто.
– А я хоть так, хоть эдак отсюда живым не выйду, – промямлил парнишка.
– Что мне ему сказать? – спросила Петля, указывая на Отто.
– Скажите ему, что я ему готов всё рассказать, но при условии, что меня отпустят.
– Наглец! – выслушав перевод, произнёс Отто, вновь замахнувшись тростью, но наносить удар не стал. – Хорошо, пусть рассказывает, а там посмотрим.
– Задание встретиться с этим Гордеевым-Гайдаревским я получил от НКВД.
– О, это уже интересно, – удовлетворенно произнёс Отто. – Для чего?
– Цель простая, – ответил паренёк, – склонить его к работе на нас.
Внимательно выслушав перевод, Отто широко улыбнулся.
– Я не пойму, русские действительно все такие наивные идиоты. Хорошо, пусть рассказывает дальше.
– Зря этот немец улыбается, – поняв причину улыбки Отто, заявил паренёк. – Этот Гордеев-Гайдаревский ещё до войны работал на НКВД. В городе его специально оставили, чтоб собирал информацию о немцах. Вот меня сюда к вам и направили, чтоб напомнить ему о его должке перед НКВД.
– Что он такое говорит? Это просто фантастика! – произнёс удивлённый Отто. – Этого не может быть. Наша служба основательно проверяла Гордеева-Гайдаревского перед назначением на должность бургомистра и ничего подозрительного в его биографии не нашла. Все, кто его знал, говорили, что он как бывший офицер царской армии ненавидит большевиков, от которых даже пострадал. Хорошо, пусть скажет, дал ли бургомистр своё согласие работать на красных?
– Нет, он не согласился нам помогать, – перевела Петля, уже сама отвлечённая рассказом паренька от своих горестных дум. – Поэтому и вызвал полицию. Только я на вашем месте ему уже не стал бы доверять. Мало ли что можно ожидать от такого, как этот Гордеев-Гайдаревский. Вчера он отказался, а завтра согласится.
– Я не могу поверить. Мне нужны доказательства, – категоричным тоном заявил Отто.
– Доказательства имеются, – как бы нехотя заявил паренёк. – Только эти доказательства я представлю, когда меня отпустят.
– Разоблачение такого агента НКВД, как Гордеев-Гайдаревский, – это несомненный успех, – задумчиво произнёс Отто. – Но чтоб принять условия этого юнца, мне нужны железные доказательства. Имеются ли они у него?
– Имеются, – уже твёрдо заявил парнишка. – Бумага о сотрудничестве с НКВД, лично подписанная Гордеевым-Гайдаревским его устроит?
На короткое время Отто задумался, меря камеру своими шагами. Наконец он произнёс:
– Я не уполномочен решать такие сложные комбинации. Мне необходимо посоветоваться с руководством. На сегодня допрос окончен. Хелен, срочно подготовь мне протокол его допроса для доклада, – произнёс Отто, решительно рванув на себя дверь камеры.
Оставшись наедине с пареньком, Петля, чего раньше никогда не делала, зачем-то спросила:
– И охота тебе было пытку терпеть? Мог ведь сразу всё рассказать.
– Да?! – криво улыбнувшись разбитым ртом, произнёс парнишка. – А кто бы мне сразу поверил? Вот под пытками – это ж другое дело. Вишь, как этот твой сразу как шкипидаром ошпаренный побежал докладывать.
– Так ты что всё наврал про бургомистра? – не поверила Петля.
– Нисколько. Так на случай моего провала и было задумано, – ответил парнишка.
– Так у тебя и правда такая бумажка имеется? – спросила Петля, начиная вспоминать, что она писала в кабинете у чекиста в тот день, когда дала согласие работать на НКВД.
– А то как же! – хитро улыбаясь, ответил парнишка. – Имеется. И спрятана она в надёжном месте. Если этот немец согласится с моими условиями, я ему эту бумажку отдам.
– И не жалко тебе этого Гордеева? Он ведь чекистам доверился, – спросила Петля, представив себя на месте бургомистра.
– Нисколько, – твёрдо заявил он. – Я ведь к нему по-хорошему, как к человеку, а он меня, дурак, полицаям сдал...
Скрежет отворяющейся железной двери прервал их разговор. В камеру ввалился увалень охранник, который без лишних слов увёл избитого паренька.
Когда Петля осталась одна, на неё вновь нахлынули недобрые мысли. Ей вспомнился вежливый чекист и его слова об их общем деле борьбы с врагом. Тогда она не придала этим словам никакого значения, приняв их за примитивную хитрость загнанной в угол крысы. Теперь же Петля ясно поняла, что этой крысой оказался вовсе не чекист, а она. Но самое тревожное было то, что вместе с ней в этой смертельной западне оказался самый дорогой в её жизни человек – Наташка.
С того момента, когда она осенним вечером сидя на лавочке в городском парке поставила злополучный крестик, прошло уже полтора года. Сначала она ждала, что к ней вот-вот кто-то постучит в окно. Но время шло, а этот кто-то всё никак не появлялся. Потом, окунувшись в бездну захвативших её событий, связанных с постоянным её участием в допросах, избиениях и даже пытках схваченных немцами евреев, коммунистов, партизан, она перестала о нём думать. Петля уже и не надеялась, что к ней кто-то придёт с той стороны. И вот всего два часа назад в этом проклятом сумеречном коридоре она столкнулась не с кем-нибудь, а со своей уже повзрослевшей дочерью, которую со связанными руками вели под конвоем в соседнюю камеру. Увидев дочь, Петля сразу поняла, что это и есть тот человек, которого она уже и не ждала.
«Вот кого они ко мне направили. Додумались, сволочи, – в ярости подумала Петля. – Эх, Наташка, Наташка, как же ты могла согласиться? Ты же можешь не выдержать. Девочка моя, я же знаю, как они могут. И помочь я тебе не смогу. Что же мне делать?» – как в лихорадке думала она.
Терзаемая этими мыслями, Петля вышла в коридор. В тусклом свете она увидела какую-то непонятную суету у соседней камеры, в которую и заводили Наташку. Возле распахнутых настежь дверей стоял немец в белом халате, знакомая переводчица Зина и ещё несколько человек, которые о чём-то между собой перешёптывались. От нехорошего предчувствия ноги Петли сделались как будто ватными. Сделала несколько шагов в их сторону, и её остановила чья-то упреждающая рука.
– Погоди, – сказала Зина. – Сейчас вынесут.
Тут из дверей показались носилки, на которых лежало тело, с головой накрытое белой простынёй.
«Неужели это она? Не может быть», – уговаривала себя Петля, предчувствуя надвигающуюся беду и всё ещё не желая верить в самое плохое, что могло случиться с её Наташкой.
– Что случилось? – едва сдерживая себя, не своим голосом спросила она у Зины.
В ответ, сопровождая взглядом вынос тела, Зина сказала:
– Да эта девчонка отравилась.
– Как отравилась?
– Вот так, – просто ответила Зина. – Мы к допросу ещё и приступить-то толком не успели, а она цап зубами за воротник и тут же набок заваливаться начала. Я не пойму, в чём дело. Водой на её брызгаю, по щекам бью, а у неё пена изо рта и глаза уже стеклянные. В общем, жуть. Через минуту она пару раз дёрнулась и затихла. Вызвали врача, да уже поздно.
– Не может быть. Я не верю, – едва сдерживая себя, чтобы не взвыть от навалившегося горя, осипшим голосом произнесла Петля.
– Может, – спокойным тоном произнесла Зина, по-своему поняв слова Петли. – Врач её обыскал. Оказалось, что у неё в воротник куртки ампула с ядом была вшита. Правда, странно, что какой-то девчонке красные яд дали. Обычно они так не делают. Так что наверняка эта девица с каким-то важным заданием сюда была послана, – задумчиво произнесла Зина. – А ты чё такая бледная? – спросила она, внимательно взглянув на Петлю.
– Да так, – спохватилась Петля. – Что-то душно тут у нас.
– А-а, понимаю. По-женски или покойников боишься? – с лукавой улыбкой спросила Зина. – Не хватало, чтоб ты тут в обморок грохнулась. Ты давай выбирайся наверх, воздухом подыши.
«Всё кончено, – бессмысленно глядя в пустое серое небо, думала Петля. – Что мне теперь делать? Как жить дальше? Ненавижу. Как я вас всех ненавижу». Её мысли прыгали с одного на другое. Тихие слёзы бессильной злобы текли по её щекам. «Наташа, я отомщу. Я вам всем обязательно отомщу», – непонятно кому грозя, дала себе клятву Петля.

V

Коридоры городской прокуратуры встретили Топилина своей унылой аскетичностью. Скрипучие паркетные полы, крашенные в коричневый цвет фанерные скамейки, на которых сидели сгорбленные посетители с печально-озабоченными лицами, выцветшие, засиженные мухами плакаты о вреде курения и соблюдении пожарной безопасности буквально кричали о беспробудной казёнщине этого заведения. Подойдя к большой двери, рядом с которой висела небольшая чёрная табличка с надписью «Приёмная», Алексей потянул её на себя. С важным видом немолодая секретарша оторвала свои глаза от листка бумаги, вставленного в пишущую машинку и, недовольно воззрившись на вошедшего, спросила:
– Вы собственно по какому вопросу, товарищ?
– Я к Павлу Сергеевичу, по договорённости, – ответил Топилин, кладя перед ней своё служебное удостоверение. – Мне назначено на это время, – произнёс Алексей, чтобы пресечь возможные дальнейшие вопросы некрасивой секретарши.
Документ не произвёл на женщину никакого впечатления. Внимательно рассмотрев удостоверение, она всё с тем же недовольным видом поднялась из-за стола и произнесла:
– Я сейчас уточню у Павла Сергеевича, готов ли он принять вас.
Взяв со своего стола толстую папку с какими-то бумагами, она скрылась за дверью, обитой коричневым дерматином. Через минуту дверь отворилась, и в манере хорошо выдрессированного халдея секретарша важно изрекла:
– Проходите. Павел Сергеевич ждут. У вас пять минут.
«Подумаешь, какая цаца!» – внутренне содрогнувшись от менторского тона секретарши, подумал Алексей. Войдя в кабинет, он увидел огромный письменный стол, за которым восседал дородный, лысеющий, средних лет руководитель городской прокуратуры в форменном мундире. Сухо поздоровавшись с Топилиным, он сказал:
– Чекмазов мне звонил, – и взглянув на Алексея исподлобья, спросил: – Чёй-то КГБ заинтересовалось этими убийствами? Это ж вроде как не по вашей части.
Так сложилось, но Топилин не часто пересекался с работниками городской прокуратуры. Как правило, это происходило на каких-нибудь совместных совещаниях правоохранителей, в ходе которых эти важные, с сурово-отрешёнными лицами товарищи считали своим долгом задавать всем и вся неудобные вопросы, при этом прекрасно понимая, что вразумительных ответов на них не последует. В ведомстве же Алексея прокурорские являлись редкими визитёрами, так как их функции надсмотрщиков на чекистов не распространялись. Поэтому, не испытывая к их дутой важности никакого пиетета, Топилин не собирался раскрывать даже перед главой городской прокуратуры свой интерес в этом деле.
– Сведения нужны по оперативной необходимости, – уклончиво заявил Алексей.
– Да? – произнёс прокурор, по-видимому оставшийся недовольным прозвучавшим ответом. – Всё скрытничаете? Интриги плетёте?
Не зная что ответить, Топилин лишь пожал плечами, подумав: «Понимай как хочешь».
– Ну да ладно, не говори, – так и не дождавшись разъяснений, сказал прокурор.
Взяв со стола лист бумаги и заглядывая в него, он с явной неприязнью стал говорить:
– Относительно Курилкина Григория Васильевича могу заявить, что его убийство раскрыто. За это преступление был пойман, изобличён и приговорён к девяти годам строгого режима некто Немкин Фёдор Андреевич. В настоящее время материалы дела за номером 36411 находятся в архиве городского суда.
– Давно осуждён? – спросил Топилин.
– Более года тому назад, – сообщил прокурор. – С этим делом особых хлопот не было, – пояснил он. – Раскрыли его быстро; как говорится, по горячим следам. Оказалось обычное преступление по бытовым мотивам. Этого Немкина, соседа убиенного, взяли через несколько дней после преступления. Сначала, как водится, от дачи правдивых показаний он отказался. Но, как говорится, под тяжестью предъявленных фактов собственноручно написал явку с повинной.
– Что ж, очень хорошо, что убийца пойман, – сказал Топилин, действительно обрадованный этим обстоятельством. – Ну а что-то необычное в этом убийстве есть?
– Ничего необычного не было. Правда, свидетели показывают, что за несколько дней до убийства он с какой-то незнакомой женщиной возле своего дома беседовал. Свидетели её запомнили потому, что вид у этой дамочки был довольно интеллигентный. В шмотках заграничных и всё такое. Но установить её не удалось, поэтому имеет ли она отношение к преступлению, сказать трудно. Тем не менее я бы на вашем месте внимание на этом не заострял, так как это убийство раскрыто.
– Ну что ж, раскрыто так раскрыто, – легко согласился Топилин. – Надеюсь, это нам поможет.
– Поможет не поможет – это вам решать, – недовольным тоном сказал прокурор, по-видимому не разделявший оптимизма Топилина, – но что касается двойного убийства супругов Нестерко, – продолжил он, – то в настоящее время оно до сих пор не раскрыто. Поиском преступника занимается отдел по борьбе с бандитизмом городской милиции. И скажу честно, что плохо занимается, – отрывая глаза от листка, заявил прокурор. – Сколько времени прошло, а следствие по этому делу топчется на месте.
– В чём сложности? – спросил Алексей.
– В том, что у следствия до сих пор не имеется чёткого круга подозреваемых, – ответил прокурор. – Дело в том, что эту парочку на первый взгляд не за что было убивать. Мотив не прослеживается. Обыкновенные труженики. Жили тихо, без конфликтов. Дом – работа, работа – дом. И брать у них было нечего. Собственно убийца ничего и взял, хотя, видимо что-то ища, оставил после себя кавардак.
– Возможные свидетели? – спросил Топилин.
– Отсутствуют.
– Подскажите, кто в убойном отделе занимается этим делом?
– Ас городского уголовного сыска Вячеслав Семенихин, – с нескрываемой иронией ответил прокурор. – Кстати, он и убийством Курилкина занимался.
– Спасибо, Павел Сергеевич. Не хочу больше отрывать вас от более важных дел, – произнёс Алексей, вставая.
– Ну что ж, бог в помощь, – ответил прокурор, не удосужившись встать со своего стула.
В отличие от прокуратуры, городское управление милиции встретило Топилина будничной суетой. Когда шёл по коридорам, представлявшим для непосвящённого настоящий лабиринт Минотавра, постоянно встречались куда-то спешащие кто в форме, кто в гражданке озабоченные люди, кого-то вели под конвоем, где-то хлопали двери, откуда-то доносился женский плач, слышалась стрекотня пишущих машинок и гомон мужских голосов. В общем, по всей этой сутолоке можно было со всей очевидностью понять, что родная милиция не просто живёт, но и твёрдо стоит на страже спокойствия советских мирных тружеников.
Слабо ориентируясь в этом муравейнике, Алексей, естественно, заблудился. Поэтому, чтобы отыскать нужный кабинет, ему пришлось пару раз обратиться за помощью к проходившим мимо него людям в форме. Наконец отыскав нужный номер, он без стука открыл дверь, за которой увидел группу молодых людей, с улыбками слушавших что-то оживлённо рассказывавшего им товарища. Не обращая внимания на вошедшего, он продолжил говорить:
– Представьте, сидит такой важный генерал в своём кабинете. Стол тактическими картами завален, и он в них стрелочки рисует. В общем, сразу видно, к очередной войне готовится. Тут раздаётся телефонный звонок. Генерал берёт трубку: «Иванов, слушаю». А из телефонной трубки ему так чётко, по-военному: «Товарищ генерал, вы говно». Генерал от этих слов аж поперхнулся: «Это ж как, вашу мать, понимать? Кто говорит?» А ему в ответ: «Все говорят!»
– Ха-ха-ха! – разнёсся по кабинету дружный хохот.
– Ну, Василий, ты даёшь! – произнёс один из сидевших, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Где ты их берёшь?
– А вот ещё…
– Ну, хватит зубы скалить, – беззлобным тоном произнёс сидевший в углу за письменным столом вполне ещё молодой человек, которого Топилин, войдя в кабинет, не сразу заметил. По всему было видно, что он был не только по возрасту, но и по должности старшим в этой группе. – Валушкин, тебя не останови – так ты будешь до ночи анекдоты травить. А работа стоит. Ну-ка, давайте быстро по местам разбежались, – скомандовал он.
Подчиняясь ему, молодые люди, не прекословя, дружно потянулись к выходу.
– Семенихин? Вячеслав? – спросил Топилин у оставшегося в кабинете милиционера.
– Он самый, – спокойным тоном ответил тот. – А ты кто? – в свою очередь спросил Семенихин.
– Алексей Топилин. Я звонил.
– А-а, контрразведка, – весёлым тоном произнёс Семенихин. – Присаживайся, коли пришёл, – сказал он, указывая на стул, с которого стал убирать какие-то бумаги. – Чем мы доблестным чекистам обязаны?
– Мне в прокуратуре сказали, что ты убийством супругов Нестерко занимаешься, – сразу начал Топилин с места в карьер.
– По адресу пришёл. У тебя что, какая-то информация имеется? – как будто сразу почуяв добычу, с живым интересом спросил Семенихин.
– Может, и имеется, – с неохотой сообщил Топилин, не желавший начинать первым делиться имевшимися у него сведениями.
Заметив заминку в голосе собеседника, Семенихин доверительным тоном старого знакомого сказал:
– Ты не стесняйся, Алексей. Все ж свои. Выкладывай, что там у тебя есть.
Алексей, понимая, что опытного сыскаря из уголовки ему не переиграть, был вынужден первым пересказать свою беседу с Захаровым.
– Интересная у тебя история получилась, – заявил Семенихин, внимательно дослушав Топилина. – А я всё думаю, как эти убийства между собой связаны. Честно говоря, я даже и внимания не обратил, что они в плену были. Только я в толк не возьму, что вам с этих убийств печаль такая? Сколько лет прошло. Они вроде как уже ответили за свои грехи. Их и пожалеть пора. Да и ваши их проверяли.
– Действительно, лет прошло много, – согласился Алексей, – а вот насчёт ответа за грехи не уверен. Видишь ли, попав в плен, эти люди находись в уязвлённом положении, чем пользовались немецкие спецслужбы, активно их вербуя. Тут никакая фильтрация не выявит, какие замыслы немцы на них имели. Одних могли сразу под СМЕРШ подставить, поручив, например, охраняемый мост в советском тылу подорвать. Других же, наоборот, берегли для какой-нибудь более серьёзной каверзы. Вот такие, всё ещё ожидающие сигнала к действию, – самые опасные. Ты с ним каждый день встречаешься, он тебе вроде улыбается, а потом – бац! – и нет какого-нибудь главного конструктора важного для нашей промышленности и очень секретного предприятия.
– Ну ты фантазёр, – улыбнулся Семенихин.
– Как сказать, – ничуть не обидевшись, произнёс Алексей, – всяко бывает. Как говорится, если единожды предал, кто тебе поверит. Так что согласись, Слав, пусть они и бывшие военнопленные, но это наши клиенты. Ну а теперь твоя очередь выкладывать, что по этим убийствам у тебя имеется.
– По супругам Нестерко… – начал было Семенихин, но Топилин его перебил:
– Ты погоди, погоди. А Курилкин? Ты ведь им тоже занимался. Мне прокурор сказал, что его убийство раскрыто. Человек по нему осуждён. Вот давай с него и начнём.
– Да, собственно, никакого расследования и не было, – как будто сразу погрустнев, сообщил Семенихин.
– Как так? – не понимая, спросил Топилин.
– А вот так, – ответил Семенихин. – Понимаешь, Лёха, этим делом занимался прокурорский по фамилии Помидоров.
– Что-то я о таком следователе из прокуратуры не слышал, – улыбнувшись, произнёс Топилин.
– Вот и я когда первый раз услышал эту фамилию, тоже улыбался, – с грустью ответил Семенихин, по-своему поняв улыбку Топилина. – Только этот прокурорский был приезжим, из самого центрального аппарата. Большая шишка с широкими, так сказать, полномочиями. В нашем ведомстве находился с инспекторской проверкой, будь она неладна. И надо ж такому случиться, чтоб именно в этот момент убийство Курилкина произошло. Узнав об убийстве, решил этот Помидоров нам всем провинциальным дурачкам свой недюжинный оперативный ум и особую прыть продемонстрировать. Мол, смотрите, олухи царя небесного, и учитесь. Всё дело в том, что к поиску убийцы мы, как водится, учёную собачку привлекли. Она след взяла и привела нас к подъезду одного трёхэтажного дома. Дальше, к сожалению, она след потеряла. Что делать? Начали пробивать всех жильцов, но никого подозрительного не обнаружили. У всех алиби на момент убийства имелось. И тут, надо ж тебе, обратили внимание на этого Немкина. Он у дворничихи, что в этом подъезде живёт, угол снимал. Парень он, в общем-то, неплохой, комсомолец, на заводе работал, но несколько раз за мелкий дебош задерживался. Вот за это Помидоров и зацепился. Дал указание задержать Немкина. А через три дня – бац! – и кладёт мне на стол чистосердечное. Нате, мол, получите-распишитесь. Потом я видел этого Немкина. Синий, как спелая слива.
– Постой, постой, – перебил Топилин, – то есть ты хочешь сказать, что прокурорский эту явку с повинной из него попросту выбил?
– Я ничего не хочу сказать, – мрачным тоном ответил Семенихин, – а говорю то, что собственными глазами видел. Ты человек, кажись, умный, так что выводы сам делай.
– Так может, этот Немкин к убийству не имеет никакого отношения?! – воскликнул Алексей. – Получается, что сейчас невинный человек за несовершённое преступление в тюрьме чалится.
– Странный вы, чекисты, народ, – произнёс Семенихин, задумчиво глядя в глаза Топилина. – Всё в империях витаете, потому как никому в своих делах отчёта не даёте. А мы люди подневольные, на поклон к прокурорским часто бегаем. Я что, буду с ними спорить? Муж, который масло в голове имеет, против ветра мочиться не станет. У нас ведь как? Положили перед тобой явку с повинной – ну так оформляй её и помалкивай в тряпочку. Не хочешь? Совестливый? А-а, так у тебя работы нет. Сейчас найдём. Вон у вас, товарищ Семенихин, как преступность на вверенном участке разбушевалась. Получите выговор. Да и в делах агентуры у вас, ай-ай-ай, жуткий непорядок. Строгач вам за это. Что, не нравится? Так тогда добро пожаловать за забор, народное хозяйство поднимать, а мы других найдём, более сговорчивых. После такой проработки не то что какого-то Немкина – родную маму на срок определишь, – закончил Семенихин.
– Да-а, – сочувствуя непростой участи милиционеров, произнёс Топилин. – То-то я думал, чего этот индюк надутый из прокуратуры меня так встретил? История-то неприглядная. Получается, что Немкин нам теперь не помощник.
– Получается, что так.
– Ладно, – с нотками печали сказал Топилин. – Мне ещё прокурор сказал, что якобы за несколько дней до убийства Курилкина возле его дома какая-то женщина крутилась.
– Действительно, была какая-то краля. На вид около сорока – сорока пяти лет. Вся такая холёная, в одежде ненашенской. Этим она и запомнилась соседям. Уж слишком вызывающим для этого района был её наряд. Там ведь ресторанов и театров нет, чтоб так наряжаться. Но установить её так и не удалось, – сообщил милиционер.
И тут в мозгу у Топилина мелькнула шальная мысль: «А вдруг?».
– Послушай, Слав, – тут же предложил Алексей, – у меня имеется фотокарточка одной интересной для меня дамочки. Может, ты покажешь её своим свидетелям?
– Почему нет? – произнёс Семенихин. – Неси.
– Хорошо, а что насчёт Нестерко?
– Да что насчёт них. Из отчёта эксперта следует, что их убийство совершено тем же способом, что убийство Курилкина.
– Так-так, это уже интересно, – тут же воодушевился Топилин, ожидая от Семенихина продолжения.
– Установлено, что убийства Курилкина и супругов Нестерко совершены общим способом: их зарезали. И вот что интересного…
– Ну и что тут интересного? – с усмешкой произнёс Топилин, перебивая милиционера на полуслове.
– Да ты погоди, – отмахнулся Семенихин. – По характеру нанесённых колото-резаных ран можно сделать вывод, что преступление было совершено одним и тем же орудием. То есть преступник после первого убийства по какой-то причине нож не выбросил. А это уже улика, от которой убийца почему-то не избавился. Конечно, причины этому факту могут быть разные. Но, по моему мнению, это говорит о непрофессионализме убийцы.
– Не согласен, – категорично заявил Алексей. – Слав, ты же сам только что сказал, что объяснения данному факту могут быть разными. Может, этот нож какой-то особенный и он ему чем-то дорог?
– Действительно, эксперт установил, что преступник использовал трофейный окопный нож образца сорок второго года. Но с виду он от кухонного особо не отличается. Им можно как хлеб с колбасой нарезать, так и человека прирезать, – ответил милиционер. – К сожалению, таких ножей у нашего населения сейчас уйма. Только помимо ножа у меня ещё один аргументик припасён. Всё дело в том, что преступник никогда ранее ножом не убивал.
– Из чего ты сделал такой вывод? – удивился Топилин.
– Понимаешь, Лёха, по характеру нанесённых жертве ран можно многое узнать о преступнике. Например, пол, вес, рост, – начал объяснять Семенихин. – Но не только. Также можно определить и психологическое состояние убийцы в момент совершения им преступления. А на этом основании можно составить его предполагаемый портрет.
– Ну и что за портрет у тебя по этим убийствам вырисовался? – спросил Алексей.
– Прежде всего – это мужчина. Среднего роста, примерно сто шестьдесят пять – сто семьдесят сантиметров. Но на то, что он не профессионал, указывает количество ран, обнаруженных на телах убитых, а их эксперты насчитали более тридцати. Представляешь, сколько с них кровищи натекло, вспомнить жутко, – плечи Семенихина судорожно передёрнулись. – Я к виду и запаху крови до сих пор привыкнуть не могу. Бывало, приедешь в морг...
– Так-так, не отвлекайся, – попросил Алексей, не желая слушать отвлечённые речи о морге.
– Так вот, – продолжил Семенихин. – Ты в деревне когда-нибудь был? Видел, как там мужики кабанчиков режут? Подходит такой к хряку, ласково потреплет его за ухо, даже что-то доброе скажет, а сам в это время из голенища нож достаёт и одним ударом прямо в сердце вжик – и готово. Все довольны – и хозяева, и кабанчик, который отдал богу душу, не мучаясь. Понимаешь, о чём я?
– Не совсем, – честно признался Топилин.
– Видишь ли, Алексей, профессионал не будет тыкать ножичком куда ни попадя. Он бьёт один раз и наверняка. Поверь мне, за время службы в милиции я таких профессиональных ударов насмотрелся.
– То есть ты утверждаешь, что в нашем случае убийца ранее навыков владения ножом не имел? – произнёс Топилин, заинтересовавшийся рассуждениями Семенихина. – А может, он псих и, в отличие от тебя, от вида крови удовольствие испытывает? – выдвинул свою версию Алексей.
– Может быть, – согласился милиционер. – Понимаешь, мы привыкли, что большое количество ран на жертве свидетельствует о садистской наклонности преступника. Мол, зачем наносить столько ударов ножом, когда можно сделать один? Но, уверяю тебя, Алексей, садистов среди таких не больше, чем среди людей с нормальной психикой.
– То есть ты отрицаешь нездоровые наклонности нашего убийцы? – спросил Алексей.
– Нет, совсем не отрицаю. Признаться, у нас была такая версия. Пока её отрабатывал, я в болячках этих психов знаешь как поднаторел? У-у, ещё чуть-чуть – и сам бы угодил в жёлтый дом. Но всё впустую.
– Жаль, – искренне произнёс Топилин.
– Ты пойми, Алексей, – продолжил Семенихин с горячностью, – больной человек выбирает жертву, сообразуясь со своим больным воображением. Но в наших случаях я не берусь утверждать, что в больном воображении нашего убийцы существует пунктик, согласно которому ему нужно лишить жизни исключительно всех бывших военнопленных. При этом больной человек всё одно оставляет следы, потому как действует, находясь за гранью своего сознания. В таком состоянии разум расчёту неподвластен. А у нас, несмотря на то, что в домах было всё перевернуто, следов не обнаружено.
– Хорошо, – удовлетворённо заявил Топилин, – если эта версия, как ты говоришь, отработана, то что у нас получается?
– А вырисовывается вот что, – сразу подхватил Семенихин. – Если мы возьмём за исходное, что это здоровый человек, то следует задаться вопросом: почему он это делает именно так? Для этого нужно понять, какова его цель, когда он берётся за нож.
– Это же ясно, – произнёс Алексей. – Убить.
– Правильно. А если он впервые взялся за нож? – задал самому себе вопрос Семенихин. – Получается, что в момент нанесения удара преступник сам боится того, что совершает.
– Как это? – спросил удивлённый Топилин. – Чего может бояться человек с ножом в руках, решивший убить?
– Как я уже говорил, профессионал страха перед жертвой не имеет, потому как знает, куда ударить. А наш убийца боялся, что не сразу лишит жертву жизни, поэтому и махал ножом до тех пор, пока она не переставала подавать видимых признаков жизни.
– На общий взгляд представляется вполне логично, – с задумчивостью сказал Топилин.
– Кстати, по супругам Нестерко у меня ещё один интересный моментик припасён, – как будто что-то вспомнил, произнёс Семенихин. – Труп женщины был обнаружен в коридоре, а труп мужчины – лежащим в постели. Если реконструировать события, основываясь на этих фактах, то получается, что, услышав стук, женщина встала с постели и пошла к входной двери. Едва её открыв, она и получила удары ножом. При этом женщина не сопротивлялась, так как не ожидала от входившего такой пакости. О чём это нам говорит? Что убийца был ей знаком. Иначе она попросту не открыла бы дверь. Но целью преступника была не она, а её мужик, который, по-видимому, проснулся от возни в прихожей, но не успел встать с кровати. На это указывают характерные порезы на его руках, которыми он пытался защититься.
– Тогда получается, что преступник действовал не спонтанно, а очень даже разумно, – проговорил Топилин задумчиво.
– Если составить всё перечисленное воедино, можно прийти к закономерному выводу: преступника нужно искать среди их знакомых, – подытожил Семенихин.
– Искали? – с надеждой спросил Алексей.
– Обижаешь, – ответил милиционер. – Конечно, искали. Всех по косточкам разобрали и установили, что незадолго перед убийством он с каким-то дядечкой общался. Но кто этот дядечка и имел ли он какое-то отношение к убийствам, установить так и не удалось.
– Жаль, – с искренним сожалением произнёс Топилин. – Однако если следовать этому факту, то получается, что убийцу необходимо искать среди приезжих.
– Правильно рассуждаешь, Алексей, – похвалил Семенихин. – И преступник должен знать всех троих убитых. Только где этого гастролёра искать? – задумчиво произнёс милиционер.
– Ну а на месте преступлений что-нибудь особенное удалось обнаружить? – спросил Алексей.
– На первый взгляд брать у этих Нестерко было нечего. Но убийца устроил в их доме форменный разгром. Это говорит о том, что он явно что-то искал. И вот что любопытно: за день до убийства к ним приходил участковый, который пытался выяснить одну историю, связанную с диковинной то ли цепочкой, то ли ожерельем.
– Что за цепочка? – встрепенулся Топилин.
– Да хрен её знает. Мы информацию от агентуры получили, что этот Нестерко примерно за полгода до своей смерти тёрся по толкучкам нумизматов и предлагал какую-то серебряную цепочку. Вроде как и цену она должна иметь небольшую, но оказалось, что из-за своей древности может стоить больших денег.
– Ну и что участковый выяснил?
– Ничего. Нестеренко на все его вопросы в глухой отказ ушёл. Мол, знать не знаю, о чём речь.
– Что дал осмотр места убийства?
– Никаких особых ценностей мы не обнаружили, – твёрдо заявил Семенихин.
– Может, убийца всё-таки нашёл что искал?
– Всё возможно, – ответил Семенихин.
– Как бы мне с этим нумизматом потолковать?
– Это можно, – с охотой ответил милиционер. – Мы его опрашивали, но он ничего нового нам не сказал. Мол, подваливал какой-то мужик, серебряную цепочку предлагал. Вот и всё. Но лишним не будет, если ты его ещё раз прокачаешь. Может, что дополнительно и всплывёт. Так что я тебе адресок организую.
– Ну хорошо, а следы? Ведь если преступник что-то искал, то должен же был хоть что-то оставить.
– В том-то и дело, что как наши криминалисты не бились, ни отпечатков пальцев, ни иных следов так и не нашли. В этот раз и собака ничем не помогла. Да и трудно там было что-то обнаружить, – со вздохом разочарования сказал Семенихин. – У нас ведь как, – стал он пояснять, – двойные убийства – это ж ЧП особого масштаба. На такие преступления куча народа съезжается. Особенно начальство считает своим долгом непременно там побывать. Ну как же, над ними тоже свои начальники имеются, которые обязательно с них спросят: «Ты-то, Петрович, сам на месте побывал? А ну-ка расскажи, что и как там у тебя». А Петрович им так бодро отвечает: «Побывал, товарищ генерал. Всё на зуб попробовал, пощупал, оценил и раздал указания, чтоб активизировались». Вот такие Петровичи на место преступления понаедут, натопчут, наследят, как стадо баранов, а ты потом с экспертом потей, отделяя мух от котлет.
– Ну так как, я свою фотку несу? – спросил Топилин, заканчивая разговор.
– Я же сказал – неси, – согласился милиционер.
Через два часа Алексей вернулся в управление милиции, но к своей досаде Семенихина уже не застал. Он оставил на столе милиционера фотокарточку Разумовской с запиской: «Сообщи результат при первой возможности. Топилин».

VI

…В поход выступили в то редкое пасмурное утро, когда на Большое Поле упал густой туман. Это был недобрый знак, предвещавший трудный путь. Повинуясь наказу ворожеи, отряд двинулся на закат солнца. Через три дня они набрели на бывшее становище Братьев. Оно представляло унылое зрелище. От давно потухших кострищ веяло затхлым запахом сиротливого запустения. Было видно, что люди давно и безвозвратно покинули это место. Но главная загадка – что же произошло с Братьями – так и осталась неразрешённой. Глядя на пепелище, Сёстры стали размышлять, что им дальше предпринять: вернуться или идти на их поиски. Но Большое Поле на то и именовалось Большим, что конца и края ему не имелось, и для живущих в нём найти новое место обитания не составляло труда. Неизвестно, сколько бы Сёстры оставались в невесёлом раздумье, если бы не послышавшийся в отдалении знакомый звук колокольчиков. Это был караван купцов, вёзших свои сказочные товары из загадочного Бхарата.
Обычно Сёстры грабили бродячих торговцев, иногда забредавших на их земли. Поэтому купцы предпочитали обходить их территории дальней дорогой. Но сейчас Сёстры не собирались разбойничать. Вскочив на коней, они кинулись наперерез бредущему каравану. Их появление перед трусливыми торгашами было настолько неожиданно, что нестройная вереница из навьюченных мулов, лошадей и верблюдов в испуге рассыпалась по округе, а боязливые торговцы брякнулись ниц.
«Берите всё что хотите, только не убивайте!» – взмолились они. «Живите! – прозвучал благосклонный ответ. – Только ответьте нам, жалкие бродяги, знали ли вы Братьев, поблизости живших здесь?» «Да, мы их знали, славные воительницы», – заискивающе изрекли купцы. «Куда они ушли?» – вопрошали Сёстры. «Мы не знаем, – услышали они в ответ. – Но это можно узнать в граде, куда мы держим свой путь. Идёмте с нами, мы покажем дорогу», – сказали заинтересованные купцы, ведь им было нелишне иметь охрану от диких зверей и лихих людей, бродивших по Большому Полю в поиске лёгкой добычи. «Презренные, закон запрещает нам связываться с вами». «Но мы заплатим», – ответили хитрые торговцы, раскладывая перед Сёстрами пёстрые платки и шали. С разгоревшимися глазами воительницы стали примерять и придирчиво щупать эти диковинные вещи. «Хорошо, – согласились они. – Показывайте дорогу». Собрав разбежавшихся вьючных животных, караван двинулся дальше в путь.
Эх, женщины! Даже грозной воительнице не чуждо желание однажды ею стать.
Волки. В Большом Поле не было зверя свирепее, умнее и сильнее него. Будучи прирождённым убийцей, волк промышлял ловлей кочующих по Полю диких лошадей или вырезал мирно пасущийся сестринский скот. Даже совместная охота на такого хищника являлась рискованным занятием. Но не для Сестёр, считавших его травлю любимой забавой, играя в которую с малых лет они приготовлялись к опасным схваткам с более сильным соперником – человеком. Зверя загоняли лошадьми, после чего либо убивали острым копьём, либо забивали плетьми. Но особой доблестью считалась рукопашная схватка с хищником, для чего требовалась исключительная ловкость и мужество. У неё же был свой отличительный способ расправы над этим зверем.
Вот уже несколько дней волчья стая беззвучно двигалась за караваном, выжидая удобного момента для нападения. А Сёстры, нанятые купцами, по доносимому ветром шуршанию травы, особому полёту птиц знали о преследуемых их хищниках и спокойно ждали. Волки это чувствовали и всё не решались на атаку. Однако голод – великая сила, придающая храбрости даже самым трусливым. Они напали под вечер, когда погонщики, ещё не разведя костры, снимали тяжёлые тюки с усталых животных. Неожиданно выскочив из высокой сухой травы, пара волков набросилась на караван, отделив от него несколько испуганных мулов. Гонимые страхом глупые животные стали быстро удаляться в Поле в приготовленную им ловушку.
Первой заметив происходящее, она протяжным свистом подала знак Сёстрам и на своём Арфане устремилась в погоню. Быстроногому коню не стоило особых усилий настичь первого из волков. Вскинув плеть, она нанесла удар. Раздался хлёсткий щелчок, но она промахнулась. Зверь искоса бросил на неё свой злобный взгляд; ощерив зубы, недовольно рыкнул и ускорил свой бег. Повинуясь инстинкту погони, Арфан через какое-то время вновь приблизился к хищнику. Изготовившись, она нанесла второй удар, но волк, точно предчувствуя его, неожиданно вильнул в сторону. Заметив её оплошность, Арфан, как будто с укоризной воскликнув: «Ну что же ты!», сердито фыркнул и продолжил погоню. Третий удар плети пришёлся хищнику вдоль спины. Лязгнув зубами от боли, он, сбитый с ног, кубарем покатил в сторону и жалобно заскулил.
И только тут она заметила, что хитрый зверь увёл её, разгорячённую азартной гонкой, от преследуемой группы мулов. Осознав свою оплошность, она бросила Арфана в новую погоню. Но проскакав несколько сажен, наперерез коню выскочил большой волк, по-видимому сидевший в засаде. Его появление было столь неожиданным, что от испуга Арфан встал на дыбы, сбросив наездницу с себя. Кое-как устояв на ногах, она тут же выставила правую руку вперёд, чтобы защитить своё самое уязвимое место – горло. Едва она это сделала, как в её запястье впились волчьи зубы. Их взгляды пересеклись. Жёлтые глаза зверя были полны ненависти. Стиснув зубы от пронзившей её тело жгучей боли, она под натиском броска хищника отступила на два шага и нанесла сильный удар левой ногой в его незащищённый живот. Сначала глаза волка стали как будто удивлёнными, а затем быстро потускнели. Он тут же ослабил хватку, упал на землю и тяжело задышал. Долго не раздумывая, она выхватила нож из-за пояса и пронзила им волчье сердце.
Свистом подозвав Арфана, в сторонке наблюдавшего за схваткой с хищным зверем, она вскочила на него. Обозрев окрестности, она увидела, что Сёстры с радостным улюлюканьем уже гонят отбившихся животных к лагерю. Торговцы встретили их возвращение радостными криками. По случаю удачно завершившейся погони они организовали торжественную пирушку. Были вскрыты меха с терпким вином и выставлены диковинные угощения. Быстро захмелев от пьянящего напитка, в который хитрые торговцы добавили маковый сок, Сёстры погрузились в сладостный сон…

После такой во многом неожиданной встречи и внезапной смерти Наташки, которая сразу после окончания ускоренных курсов радисток уже не первый раз направлялась с заданием через линию фронта, вопрос «За что?» стал первостепенным для Петли. Для того чтобы найти на него ответ, она часто перебирала в памяти значимые события в своей жизни. Ей вспомнились и теперь такие одинаково далёкие Лидочка с Сергеем, и вежливо улыбающийся чекист, и угрюмый Отто, но она так и не находила ответа.
На девятый день смерти Наташки дочь явилась Петле во сне, в котором она была такой же, как в ночь ареста Сергея: несчастной, жалкой девчушкой, призывно тянувшей к ней свои худенькие ручки. Чтоб как-то утешить эту горемыку, Петле очень хотелось по-матерински крепко прижать её к своей груди, но к своему огорчению дочь, как пигалица, всё порхала по комнате, не даваясь в руки. В попытке поймать эту пташку Петля, задыхаясь и злясь на свою неловкость, бегала за ней по комнате, но дочь в последний момент уворачивалась от расставленных материнских рук, приговаривая: «Мама, прости, но я не могу иначе».
Пытаясь отделаться от тягостного видения, Петля буквально вынырнула из тревожного сна. Но пробуждение не принесло ей душевного облегчения. Наоборот, всё ещё пребывая под впечатлением ночного морока, она ещё острее ощутила всю тяжесть навалившегося на неё одиночества. В эти минуты ей очень захотелось выговориться и услышать слова поддержки. Однако сопящий во сне Отто никак не подходил на роль душевного целителя. Чтоб хоть как-то заглушить горечь тоски, Петля, стараясь его не разбудить, встала с постели, бесцельно прошлась по комнате, подошла к окну, за которым в злом вихре кружились снежинки, покрывая белым саваном крыши соседних домов, наконец уселась к кухонному столу и, по-бабьи подперев голову рукой, задумалась.
«Старики говорили, что покойный родственник снится к перемене погоды. Может быть. Вишь как погода разгулялась», – думала она, прислушиваясь к звукам разыгравшейся вьюги. В попытке понять загадку причудливого сна Петля промучилась всё утро. «Видно душа Наташки мается, – наконец решила она. – Говорят, чтоб её успокоить, нужно либо на могилку сходить, либо в церковь. Только, Наташка, где же твоя могилка? Остаётся церковь, свечку поставить. А может, лучше её отпеть? – захватила Петлю новая идея. – Святости ей это не прибавит, но и лишним не будет. Да и меня утешит. Говорят, церковь помогает», – рассуждала Петля. Но в глубине души ей хотелось другого. Прежде всего найти ответ на мучавший её последние дни вопрос: как ей теперь одолеть это гнетущее чувство собственного одиночества?
Под заунывный колокольный звон недавно открытой церкви неспешным шагом Петля приблизилась к храму, где увидела, как немецкая похоронная команда, стоя у церковной стены над свежевырытой могилой, заколачивала гроб с телом немецкого офицера в чёрном полевом мундире войск СС. В морозном воздухе неприятный звук забиваемых гвоздей гулким эхом разносился по округе. Войдя в пустую церковь, Петля сразу приметила ещё не старого, но уже седовласого батюшку, украдкой наблюдавшего за действиями немцев из окна.
– Вот вам, бабушка, и Юрьев день, – с затаённой горечью произнёс священник, застигнутый Петлёй за неприглядным занятием. – Вишь ты, как оно получилось, – стал он объясняться, чтобы сгладить возникшую неловкость, – решили здесь своё кладбище соорудить. Я им: «Соколики, может в другом месте будете хоронить? Негоже это, чуть ли не у паперти». А они мне: «Найн. Это временно. Мол, церковь – место гуд, приметное. Когда придёт время, по нему можно будет тела быстро отыскать и перезахоронить». Только когда это время ещё придёт? Вот всё так у немцев, – зачем-то разоткровенничался батюшка в надежде получить слова поддержки от незнакомого человека, – не люди, а бухгалтера.
– Так вроде вы их благодарить должны, – заметила Петля. – Они же разрешили вам церковь открыть.
– А, ну да, ну да… – произнёс батюшка, впервые внимательно взглянув на Петлю. – Ты-то сама по какому вопросу? – спросил он недовольным тоном, по-видимому досадуя на свою внезапно вырвавшуюся откровенность.
– Панихиду хочу заказать, – ответила Петля.
– Что ж, дело это доброе, – сказал батюшка, подходя к подсвечнику, утыканному церковными свечками. – По ком?
– Дочери своей.
– В хворобе была или ещё как? – отвлечённо спросил священник, вынимая потухшие свечи из подсвечника.
– Отравилась, – коротко ответила Петля.
– Отравилась? – переспросил удивлённый батюшка, вновь внимательно воззрившись на Петлю. – Сама или как?
– Сама, батюшка, – честно призналась она.
– Да ты что, мать моя, в своём ли уме? – произнёс недовольный священник. – Видимо большевики вам совсем память отшибли. Или ты не знаешь, что мы самоубийц не отпеваем, ибо самоубийство есть смертельный грех перед Божьим промыслом.
– Так может её самоубийство и есть Божий промысел? – не унималась Петля.
– Не богохульствуй, – едва сдерживая себя, чтоб не крикнуть, сказал священник.
– Да я заплачу. Хотите рублями, хотите марками. Вот… – и она полезла трясущейся от волнения рукой в сумочку за кошельком.
– Совсем очумела? – остановил её священник, ещё больше сердясь. – Опомнись! Ты же всё-таки в Божьем храме.
– Но почему? – всё не унималась Петля.
– Сами грех сотворили и меня в грех вогнать хотите? И не проси, мать моя, – категорично заявил он, отступив от Петли на несколько шагов и давая понять, что не согласится совершить обряд даже за деньги.
Понимая, что своим откровением она испортила задуманное дело, Петля поспешно вышла из церкви. «Ну что ж, не хочешь по-хорошему – будет по-другому», – зло думала она, возвращаясь по скрипучей от мороза протоптанной в снегу тропинке. На другое утро она вновь явилась в церковь и, затерявшись в толпе прихожан, подала записку церковному старосте, в которую было вписано имя «Наталья».
…– В покоищи Твоём, Господи, идеже вси святи Твои упокоеваются, упокой и душу раба Твоего: Алексей, Борис, Василий, Сергей, Яков, Аглая, Дарья, Евгения, Ксения, Наталья, – яко Един еси Человеколюбец… – быстрым речитативом произносил священник заученные слова молитвы с именами усопших.
Петля, которая была последний раз на церковной службе ещё в детстве, теперь, чтоб остаться незамеченной для уже знакомого батюшки, стояла в дальнем углу храма закутанная в пуховую шаль с зажжённой свечой в руках. В начале службы она ещё пыталась внимательно вслушиваться в малопонятные ей слова молитвы, но как ни заставляла она себя хоть как-то уловить их смысл, он так и остался для неё непостижим. Однако каждый раз, услыхав имя «Наталья», она размашисто осеняла себя крестным знамением и слегка наклоняла голову. Наконец устав от унылой скороговорки, произносимой священником, она, устремив свой взгляд на иконостас, стала пристально всматриваться в иконы святых, как будто ища в их строгих лицах смысл своего присутствия в церкви. «Господи, подскажи мне, как мне дальше жить?» – мысленно взмолилась она в бесполезной надежде тут же получить ответ, а бесстрастные рисованные лики смотрели на неё, предоставляя возможность самой разобраться в этом вопросе.
То ли комсомольское прошлое Петли, то ли суровые изображения святых, то ли бездушный речитатив батюшки, но надежда на обретение в Церкви душевного успокоения, не успев зародиться, тут же и бесповоротно погасла в ней навсегда. Поэтому возникший было у Петли во время панихиды вопрос «Как жить дальше?» с окончанием траурной молитвы утратил для неё всякое значение.
Однако во все тяжкие Петля не ударилась. Ещё со времён совместной жизни с Сергеем алкоголь она на дух не переносила. А что касалось мужчин, то Петля нашла утеху в Отто. Правда, выросший на скотобойне, в семье, где отец часто побивал свою жену, Отто имел странные наклонности, которые демонстрировал не только в камере для допросов задержанных, но и в постели с Петлёй. Поначалу это её пугало, и она даже пыталась избавить себя от внезапно вспыхнувшей к ней со стороны Отто страсти. Для этого она полушутя-полусерьёзно иногда говорила, что ему как истинному арийцу, воспитанному в духе соблюдения чистоты расы, негоже иметь связь со славянкой. В ответ он лишь плотоядно улыбался, говоря, что пусть это её не заботит и что за сохранение этого их маленького секрета он готов одарить её не только ставшими такими ценными продуктами, но и вполне роскошными подарками. И действительно, в один из вечеров он преподнёс ей золотое колечко с ярко переливавшимся в нём бриллиантом. Сразу надев его на свой палец, Петля с восхищением воскликнула:
– Какая прелесть! Отто, где ты его взял? – особо не задумываясь, задала она вопрос, красуясь своей рукой.
Немец покраснел, натянуто улыбнулся и, не отвечая на её вопрос, задал свой:
– Хелен, тебе нравится? Носи.
В отличие от большинства немцев, Отто не был жаден, поэтому такое одаривание своей возлюбленной вошло у него в привычку. Вскоре сокровенная женская шкатулочка Петли пополнилась симпатичными серёжками, тоже оказавшимися бриллиантовыми, брошью с большим кроваво-красным опалом и под стать этой безделице элегантным браслетом. Вежливое внимание со стороны Отто позволило Петле быстро забыть пугающую нестандартность немца. Разбираться же в такой мелочи, как источник происхождения всех этих богатств, оказавшихся в руках Отто, она не собиралась, хотя и смутно догадывалась об их нечистоте. Ведь он не был отпетым болваном, которых Петля часто встречала среди немцев, и он не только искусно орудовал своей тростью в пыточной камере.
Руководство Отто доверило ему ответственный пост, назначив главой комиссии по поиску и изъятию ювелирных изделий. Сначала члены комиссии потрошили чемоданы, одежду и нижнее бельё, снятое с трупов расстрелянных в самом начале оккупации евреев и ещё остававшихся в городе мелких советских работников. Затем комиссия занялась поиском ценностей в домах и квартирах, оставленных этими несчастными. Конечно, таким нехитрым образом добытые богатства целиком и полностью должны были стать достоянием Великой Германии. Но часть из них, как само собой разумеющееся, прилипала к рукам тех людей, которые их извлекали.
Деликатность положения Отто заключалась ещё и в том, что небольшую толику изъятых вещиц он был обязан тайно передавать тем, кто назначил его на этот пост. Поэтому на его невинные шалости, к одной из которых можно было отнести и его порочную связь со славянкой, немецкое командование смотрело сквозь пальцы. Единственное, что огорчало Петлю, так это невозможность продемонстрировать свои сокровища окружающим. Снедаемая этими мещанскими переживаниями, она искала повод покрасоваться подарками Отто, и на католическое Рождество, как ей казалось, соответствующий случай представился.
На этот вечер в городском театре было назначено торжественное мероприятие, на которое господа офицеры получили разрешение от командования явиться со своими дамами. Отто не был исключением, поэтому, накануне передав Петле пригласительный билет, он должен был по завершении своих служебных дел сразу прибыть в театр, где и дожидаться её.
Едва зайдя с мороза в тёплое помещение театра, Петля услышала весёлый гомон голосов, состоявший из русской и немецкой речи, женского смеха, чьих-то восклицаний, приглушённого топота каблуков, позвякивания посуды, доносившегося из буфета. Скинув пальто на руки гардеробщика, она остановилась у большого зеркала, чтоб ещё раз осмотреть себя. «Хороша! – подумала она, поправляя плечики на своём платье. – Особенно брошь. Она так подходит к цвету этого платья. И серёжки тоже хороши», – любуясь их переливом в свете электрических лампочек, отметила она.
Насмотревшись на себя, Петля повернулась лицом к толпе и, не сходя с места, стала искать глазами Отто. Он стоял в небольшом круге офицеров, выделявшихся чёрной формой, и с улыбкой слушал своего товарища, который что-то оживлённо рассказывал. Чтобы обратить на себя внимание Отто, она помахала ему рукой. Привлечённый этим знаком немец, оторвав свой весёлый взгляд от собеседников, вскинул глаза, и его лицо мгновенно приняло удивлённо-испуганный вид. Тут же сорвавшись с места, он быстрым шагом подошёл к Петле.
– Хелен, что за чёрт? – зашипел он. – Ты зачем это всё надела?
– А что такого? – всё ещё не понимая испуга Отто, произнесла Петля капризным тоном. – Когда мне это ещё надевать?
– Сними немедленно, – зло произнёс Отто. – Здесь это показывать нельзя, – с угрозой в голосе, надвигаясь на неё, сказал он.
– Да пожалуйста, – сказала Петля, уловив в выражении глаз Отто знакомый ей блеск беспощадного душегуба, каким он обычно одаривал тех, кого допрашивал. По этому взгляду она сразу поняла, что совершила что-то для него непростительное, и уже трясущимися от страха руками быстро вынула серёжки из ушей.
– И это, – Отто кивком головы указал на брошь.
Петля тут же подчинилась.
– Хорошо, – придирчивым взглядом осматривая её, сказал немец. – Дома поговорим, – произнёс он, беря Петлю под руку.
Но дома он ничего говорить не стал, а безмолвно взял свою трость и избил Петлю так, как это привык делать на допросах.

…– Фрау Хелен, – вежливым тоном начал незнакомый Петле немецкий офицер, – с этого дня вы переходите в моё распоряжение.
– Я вас поняла, гауптштурмфюрер, – устало ответила Петля, не обрадовавшись такому известию.
– Надеюсь, вам не следует объяснять, чем занимается СД? –доверительно улыбнувшись, спросил немец.
– Разведка, – коротко сообщила Петля.
– Да, вы совершенно правы, – произнёс довольный ответом немец. – И у нас к вам имеется дело.
«О Господи, – в этот миг подумала Петля, – и у этих какое-то дело ко мне. Боже, когда это закончится?»
– Я вас слушаю, – стараясь быть спокойной, произнесла она.
– Мы планируем задействовать вас в одной тайной операции, которая, по нашему мнению, имеет хорошие перспективы развития не только в нынешних условиях, но, вполне возможно, и в будущем, – бесстрастным тоном сообщил немец, как будто Петля уже дала своё согласие на участие в этой затее. – Ваша задача – строго следовать инструкциям, которые вам будут доведены. Фрау Хелен, вам ясно?
– Ясно, – ответила Петля, но не удержалась и спросила: – Но почему я?
– Фрау Хелен, я думаю, после того что произошло между вами и унтерштурмфюрером Вайнбергом, вам не следует задавать этот вопрос, – с язвительной ухмылкой сказал немец. – Мы считаем, что вы справитесь с нашим заданием, и этого достаточно, – продолжил он спокойным тоном, не терпящим возражений.
Та неловкая сцена, произошедшая между Петлёй и Отто в театре, не осталась незамеченной для внимательных глаз. Через пару дней Отто взяли под стражу свои же сослуживцы. Петля также ожидала своего ареста и неудобных вопросов по поводу подаренных ей драгоценностей. Но, к её удивлению, за ней так никто и не пришёл. Вскоре Петля узнала, что Отто был в срочном порядке откомандирован в другую команду, действовавшую на отдалённом участке фронта. Она нисколько не огорчилась этому обстоятельству, наивно полагая, что с его переводом для неё всё вполне благополучно закончилось.
– Что ж, я согласна, – понимая, на что намекал этот офицер, сказала Петля, печально опустив глаза.
– Хорошо, – сказал немец, услужливо подсовывая Петле исписанный на пишущей машинке клочок бумажного листа. – Тогда вам необходимо подписать вот эту бумагу о сотрудничестве с нами. Своё тайное имя вы можете избрать по собственному усмотрению.
Взяв бумагу, она прочитала короткий текст: «Я, Хелен Разумовская, даю согласие работать в интересах Германии и СД. Сведения о факте и сути этой работы обязуюсь хранить в секрете. В качестве своего тайного имени избираю псевдоним…».
– Но я уже подписывала такую бумагу в СС, – дочитав текст, произнесла Петля.
– Фрау Хелен, я же не зря спросил у вас о назначении нашей службы, и вы правильно ответили на мой вопрос, – сказал немец. – Под нашим руководством вы будете выполнять такую работу, которая в некоторой степени отличается от той, которая выполнялась вами в СС. В этой связи от вас сейчас требуется подписать эту бумагу. Вам ясно?
– Ясно, – ответила она и, вписав слово «Петля», размашисто расписалась.
– Хорошее имя, – похвалил немец, укладывая листок в папочку. – Теперь, когда устранены эти маленькие формальности, полагаю стоит перейти к делу. Итак…

…– Петлякова! – в коридоре больницы раздался зычный голос дежурного врача Саркисяна.
– Я вас слушаю, Ашот Саркисович, – произнесла Петля, оторвав свой взгляд от больничного журнала.
– Елена Ивановна, прошу вас срочно отправиться в приёмный покой, – произнёс врач с лёгким кавказским акцентом. – Прибыла новая партия раненых. Нужно помочь разгрузить машины.
– Хорошо, Ашот Саркисович, – сказала Петля, натягивая на белый халат телогрейку.
Последние полтора месяца Петля под своей девичьей фамилией работала медсестрой в больнице, куда поступали раненые бойцы Красной армии, захваченные в плен. В связи с интенсивностью позиционных сражений пленных поступало так много, что немцам пришлось выделить большую часть этой лечебницы для их размещения.
Тяжёлый физический труд и изматывающий график работы изменили Петлю до неузнаваемости. Она сильно похудела; от постоянного недосыпа, связанного с ночными дежурствами, под глазами залегли тёмные круги. Однако то ли подпольщики, действовавшие в больнице, были так осторожны, то ли она что-то делала не так, но приблизиться к поставленной перед ней СД цели – проникнуть в ряды этой тайной организации – ей до сих пор так и не удалось. Немецкий офицер не торопил её, лишь требуя внимательно наблюдать за медицинским персоналом и доносить ему о любых изменениях в их поведении. Не видя в этом особой сложности, Петля всё больше погружалась в специфический круговорот больничной жизни, не получая от этого никакого удовольствия.
…– Принимайте помаленьку, – произнёс с красным, обветренным лицом молодой санитар, стоявший в кузове крытой тентом машине.
Свесив руки за борт, он передал носилки с очередным раненым Петле. Подхватив тяжёлую ношу, она вместе с другой медсестрой поволокла её в приёмное отделение. Встревоженный возникшим движением раненый в обгорелом лётном бушлате с неумело забинтованным лицом и руками сделал попытку приподняться, чтоб посмотреть, что происходит вокруг, но, негромко застонав, вновь опустился на носилки.
– Потерпи, касатик, – откликнувшись на это движение раненого, произнесла напарница Петли по имени Нина. – Сейчас тебя определим по месту.
Еле дотащив носилки до приёмного покоя, Петля с облегчением опустила их на пол.
– Обыскать, – приказал Нине немецкий офицер, сидевший за столом, на котором были сложены какие-то папки, стопки бумаги, бланки, письменные принадлежности.
Пошарив по карманам куртки и брюк раненого, Нина негромко произнесла:
– Документов нет.
– Шайзе, – в присутствии женщин неделикатно выругался немец и, обращаясь к лежавшему раненому, на ломаном русском спросил: – Эй, ты меня слышать?
– Угу, – отозвался пленный.
– Назови свой имя, фамилий, возраст, где родился и служить, – требовательно сказал немец, приготавливаясь записывать.
– Умкин Сергей, – пробубнил пленный.
Услышав раненого, Петля тут же напряглась. В его голосе она вдруг уловила что-то далеко знакомое, но сразу сообразить, с кем это связано, не смогла. Чтобы понять, кто этот человек, она с интересом посмотрела на него, но разглядела лишь один глаз, который из-под бинтов смотрел на неё внимательно и зло.
«Ладно, подождём, – так и не определившись в своих сомнениях, подумала она. – Всё одно он никуда не денется». Тем не менее мысль об этом раненом её не отпускала. Однако как назло в течение нескольких дней пересечься с ним ей всё не удавалось.
…– Елена Ивановна, ведите Умкина в процедурную на перевязку, – приказал Саркисьян.
– Хорошо, Ашот Саркисович, – сказала Петля.
Как только раненый попал в процедурную, Саркисян был срочно вызван к другому раненому.
– Елена Ивановна, надеюсь, вы одна справитесь? – спросил врач, поднимаясь с железного табурета.
– Справлюсь, – односложно ответила Петля.
– Тогда действуйте, но только прошу вас – осторожно. Я постараюсь скоро вернуться.
Взявшись за ножницы, она стала медленно срезать с лица раненого запёкшиеся от крови и гноя бинты. И по мере того, как эти грязные кусочки падали на пол, в её душе всё сильнее поднималось волнение. Наконец оторвав последний кусок, она увидела распухшее с гнойными язвами всё ещё незнакомое и всё же такое знакомое лицо.
– Ну, здравствуй, Петля, – произнёс привычный ей ещё с юности бархатный баритон.
– Сергей?! Это ты? – вздрогнув от неожиданности, произнесла Петля, впервые за долгие годы услышав от постороннего человека уже позабытое ею своё студенческое прозвище.
– Что, не узнаёшь портретик? – спросил Сергей, пытаясь улыбнуться растрескавшимися губами.
Вглядываясь в черты этого когда-то ею горячо любимого мужчины, она с пронзительной грустью поняла, что от того прежнего Сергея ничего не осталось. Изуродованное ожогом лицо, обгоревшие с проседью волосы красноречивее любых слов говорили о том, что былая красота этого когда-то ею любимого мужчины потеряна, потеряна навсегда. И только глаза, наполненные задумчивой печалью, не утратили свою синь.
– Ты как здесь оказался? И почему Умкин? – глядя в эту бездонную синь, только и смогла произнести она.
– Умкин, Думкин, Разумкин, – скороговоркой произнёс Сергей. – Этим не всё ли равно? – качнув головой в сторону, сказал он. – Насколько я успел понять, ты ведь тоже не Разумовская, – спокойным тоном сказал Сергей. – Чё так-то? Фамилия разонравилась? – с усмешкой произнёс он. – А-а, понимаю… Кому же охота быть женой врага народа.
Не зная что ответить, Петля лишь пожала плечами.
– Рассказывай, как поживаешь? – произнёс Сергей, внимательно глядя в глаза Петле.
– Как видишь, – с явным нежеланием ответила она.
– Не хочешь – не говори, – сказал Сергей, уловив её нежелание отвечать на простой вопрос. – Только учти, у тебя передо мной кое-какой должок имеется.
– Какой? – опешила Петля.
– Ты дуру-то из себя не строй, – зло произнёс Сергей. – Или ты думаешь, я не знаю, кто мне волчий билет в Магадан выписал? Мне ведь следак на допросах кое-какую бумажку показывал. Только, может, ты мне объяснишь, зачем ты Наташку заставила это фуфло на меня писать?
– Да я, я… – в попытке оправдаться только и смогла выдавить из себя Петля, готовая разрыдаться.
– Ладно, с тобой потом разберёмся, – со значением произнёс Сергей. – Ты мне лучше скажи, что Наташка, как она? Я ведь её столько лет не видел. Соскучился!
– Наташка? – растерянно сказала Петля. – С Наташей всё в порядке, она в эвакуации, – боясь, что покраснеет, чем выдаст себя, соврала Петля.
– Хоть это догадалась сделать, – сказал Сергей. – Завтра мне её карточку принесёшь, – приказал он. – Хочу посмотреть, какой моя дочурка стала.
– Хорошо, – сказала Петля.
– И вот ещё что, – заявил Сергей, – свой должок тебе отработать придётся. Видишь, как я поизносился? Поэтому ухаживать за мной ты будешь как в лучших здравницах Советского Союза. И не вздумай финтить. А то ведь я быстро кое-кому шепну, как ты, сучка, на каторгу хороших людей отправляла.
Когда услышала слова Сергея, произнесённые развязно-нагловатым, как у бывалого уголовника, тоном, в душе Петли зашевелилась брезгливость к этому теперь уже во многом незнакомому ей человеку. К тому же она ясно осознала, что у неё появилась очередная проблема, которую нужно как можно скорее решить. От этого ей сразу стало всё неприятно в нём: и его гниющее от ожога лицо, и исходивший от него запах немытого мужского тела, и даже звук его бархатного голоса. Едва не поддавшись своим чувствам, Петля хотела тут же встать и уйти, но усилием воли ей удалось подавить это желание, и она бодрым голосом произнесла:
– А ты, Серёжа, изменился.
– Да и ты тоже не помолодела, – не поняв значения её слов, зло произнёс он. – Наверно, ты меня уже и похоронить успела, а я вот возьми и выживи…
Их разговор был прерван вернувшимся Саркисяном.
– Так-с, что тут у нас? – деловито произнёс он, внимательно рассматривая язвы на лице Сергея. – Елена Ивановна, дайте мне вон ту баночку с мазью, – сказал он, указывая головой на полку в медицинском стеклянном шкафу.
Петля передала склянку врачу и поспешно выскочила из процедурной. Сейчас ей было просто необходимо побыть одной, чтоб обдумать возникшую ситуацию.
«Может, первой рассказать? – задалась она вопросом, расхаживая по уже весеннему больничному саду. – А если такая же ситуация, как с нашим бывшим бургомистром, произойдет, что тогда? Ведь тому пареньку поверили, и его отпустили. А со мной что будет, если узнают? – поёжилась она от этой мысли. – Расстрелять, может, эти упыри и не расстреляют, но жизни точно не дадут. Что же делать? – в который раз она задала сама себе вопрос. – Наверно, придётся потерпеть, а там будь что будет», – решила Петля.
Последующие две недели прошли для неё как в тумане. Сергей просто изводил её своими расспросами о Наташке. Его интересовало буквально всё, любая мелочь: и в чём ходила, и что ела, чем занималась, как училась, с кем дружила, с кем дралась. При этом о своей жизни после ареста он рассказывал мало, лишь говоря, что даже в том аду, в котором он побывал, тоже имеются хорошие люди. Тем не менее то ли рассказы о дочери, то ли её заботливый уход за ним благотворно влияли на Сергея, и он быстро шёл на поправку.
– Послушай, – однажды обратился Сергей к Петле с неожиданным вопросом, – а что этот доктор, Саркисян?
– Врач как врач. А что? – не понимая смысла заданного вопроса, сказала Петля.
– Ну ты и дура, – ухмыляясь, сказал Сергей. – Я и так знаю, что врач. Что он за человек?
– Обычный человек. Ничего такого за ним не водится, – ответила она.
– Обычный человек! – передразнил её Сергей, обозлившийся на её непонятливость. – Чёрт возьми, доверять ему можно?
– Наверно, можно, – сказала Петля. – А что? – опять спросила она.
– Да так, ничего, – ответил Сергей, видимо о чём-то размышляя. – Ну, ладно, – наконец решившись, сказал он. – Он мне предложил отсюда бежать и линию фронта перейти, – коротко сообщил он.
– Ты-то сам что? – затаив дыхание, спросила Петля.
– Что я? Я поэтому и спрашиваю, не туфта ли это и можно ли ему доверять?
– Ты, Серёжа, не торопись, – вкрадчиво произнесла она. – Затея эта серьёзная и очень рискованная. Ты вот что, – предложила Петля, – дай мне время о Саркисяне узнать, а там видно будет.
– Лады, – ответил Сергей. – Только ты с этим делом не затягивай. Не ровён час выпишут меня и отправят в дальние лагеря. А мне ещё пожить охота.

…– Ну что ж, очень хорошо, – сказал немец, внимательно выслушав рассказ Петли. – Можно считать, что операция развивается успешно. Остаётся самая малость – войти в доверительные отношения с Саркисяном, – задумчиво произнёс немец. – Для этого мы предоставим вам необходимую информацию.
– А с этим пленным Умкиным как быть? – спросила Петля в надежде избавиться от Сергея.
– Этот пленный нам ещё пригодится. Так что, фрау Хелен, вам необходимо и дальше поддерживать с ним отношения…

VII

«Разумовский Сергей Егорович, 1904 года рождения, русский, уроженец г. Курска, из рабочих, образование неоконченное высшее, разведён (б. жена Разумовская (дев. Петлякова) Елена Ивановна), имеет дочь, – Топилин с интересом вчитывался в сухие строчки долгожданного ответа на свой запрос. – До 1935 года работал антрепренёром в ресторане «Прима» г. Курска. В 1935 году осужден по ст. 58.10 сроком на четыре года лишения свободы. Срок отбывал: Севвостлаг, Западный ИТЛ, ЛП № 2 ОЛП № 22. После освобождения прибыл в г. Курск, устроился на работу в ресторан «Прима» гардеробщиком. В 1941 году осужден по ст. 107 УК РСФСР на три года лишения свободы. Срок отбывал: Темлаг, Темниковский ИТЛ № 6. В сентябре 1942 года в соответствии с указом ПВС СССР от 24.11.41 г. досрочно освобождён из мест заключения и направлен в в/ч 520 истребительного авиационного полка 272 ночной бомбардировочной авиационной дивизии штрафной эскадрильи в качестве стрелка-бомбардировщика. Согласно именному списку безвозвратных потерь самолёт № М109, к которому был приписан Разумовский С.Е., 11 февраля 1943 года был сбит над Пролетарском (Ростовская область), занятым в тот момент немецкими войсками. До настоящего момента числится в списках без вести пропавших».
«Ну и помотало же дяденьку, – подумал Топилин, дочитав сообщение. – Лежит он сейчас где-нибудь посреди поля в безымянной могиле. Тем не менее это уже кое-что. Хотя и мало что даёт».

…– Ну-с, что ты по этому поводу думаешь? – спросил Чекмазов, возвращая письменный рапорт Топилина по результатам беседы с Семенихиным.
– Мне представляется, что прокуратура ошиблась в Немкине и настоящий убийца до сих пор разгуливает на свободе, – ответил Алексей. – Может, нам походатайствовать, чтоб его выпустили? Ведь ни за что парень в тюрьме парится.
– Парня жаль. Но это дела прокурорские, и просто так его не выпустят, – категорично заявил Чекмазов. – Тут ведь не только милиция с прокуратурой маху дали, но и суд, самый что ни на есть народный. Кто ж захочет в своих ошибках признаваться? Мол, извините, гражданин Немкин, с вами неувязочка вышла. За такую неувязочку сейчас можно и неполное служебное схлопотать. А вот когда настоящего убийцу найдут, да ещё и докажут его причастность к этим преступлениям, тогда другое дело. Тут уж не отвертишься. Хотя эти ребята – народ ушлый, найдут способ. Но я тебя о другом спрашивал. Что ты думаешь насчёт этих убийств?
– Так там же вроде как ясную картину изложил, – ответил Топилин, указывая на свой рапорт.
– Картина ясная, что дело тёмное, – задумчиво произнёс Чекмазов, постукивая пальцами по столу. – В нашем обществе пока ещё принято к милиции относиться с каким-то негативным предубеждением. Мол, все там негодяи и ничтожества. Только никто не думает, что в милицию приходят обычные люди, имеющие такие же, как у всех, слабости и пороки. Вот скажи мне, Алексей, кто из нас пройдёт мимо того, что плохо лежит, или откажется от самой плывущей в руки дармовщины?
– Никто, – ответил Алексей, чтоб поддержать разговор.
– Вот и я говорю, что никто, – продолжил Чекмазов. – Если общество, из которого выходят эти самые милиционеры, несознательное, то почему милиционеры должны быть сознательными? Парадокс, да и только. Но в милиции далеко не глупые люди служат, и своё дело они хорошо знают. За это я их и уважаю. Только в их работе много спешки и ненужной суеты. У них ведь как? Начальство требует срочно результат выдать и убийцу чуть ли не в момент совершения преступления схватить. Да и их начальство тоже понять можно. Ведь пока преступник на свободе разгуливает, он ещё таких дел наворотить сможет, что самим чертям тошно станет. А за это, как ты сам понимаешь, по голове не погладят и медаль не дадут. Поэтому товарищи милиционеры торопятся, из-за чего много интересного могут из виду упустить. Проглядел же твой Семенихин, что жертвы между собой были связаны немецким пленом.
Не зная, что сказать на эти слова начальника, Топилин лишь согласно кивнул головой.
– Так что умозаключения Семенихина по поводу психологии убийцы может и любопытны, – продолжил Чекмазов, – но мы оставим их для специалистов. Пусть они разбираются. Мне же представляется, что не только твой Семенихин, но и мы что-то прошлёпали, – задумчиво произнёс Чекмазов. – В этой связи в качестве, так сказать, шефской помощи родной милиции давай подумаем, что ещё мы могли проморгать.
«По большому счёту наша помощь в этом деле может заключаться лишь в том, чтоб под ногами у милиции не путаться», – подумал Алексей и, для того чтоб что-нибудь сказать, брякнул:
– Может, санкцию прокуратуры запросить на повторный обыск мест преступлений?
– Ничего не скажешь, умно, – с иронией произнёс Чекмазов. – Только что ты там собираешься найти, Алексей? Вчерашний день? Нет, это всё не то, – задумчиво сказал он и, немного помолчав, продолжил: – Мне, между прочим, всё эти пленные покоя не дают. Есть в информации о них что-то интересное.
– Да что мы к этим пленным привязались? Что в них не так? – удивился Топилин. – Их же через фильтрацию по сто раз прогоняли. По малейшему подозрению в лагеря отправляли. Некоторые и отсидеть успели.
– Отсидеть-то они отсидели, только немецкими агентами от этого быть не перестали, – спокойным тоном заявил Чекмазов. – И когда потребуется нашим врагам, они по первому свистку встанут и пойдут против нас, никуда не денутся, так как за каждым из них грехов столько, что и самим вспомнить наверняка муторно.
Понимая правоту слов начальника, Топилин уныло опустил голову.
– Плохо, плохо, что ты, Алексей, в СМЕРШе не работал, – задумчиво глядя на подчинённого, продолжил Чекмазов. – Нет в тебе этакой жилки сыскарской, азарта охотничьего. Поэтому и скучно тебе на нашей работе. Я же вижу, маешься ты у нас, – с печальным укором в голосе сказал он. – Из-за этого у тебя и результата нет.
Оттого, что начальник своей проницательностью разгадал настроения, мучившие Топилина всё последнее время, он густо покраснел.
– Мне же твой Захаров покоя не даёт, – задумчиво продолжил Чекмазов, – Помнишь, у него в разговоре с тобой проскочило, что между подпольщиками и СМЕРШем якобы договорённость имелась по поводу наших пленных?
– Помню, – ответил Топилин.
– Если таковая договорённость действительно имелась, то такие военнопленные с нашей стороны пользовались определённым доверием, так как предполагалось, что их первичным изучением занимались подпольщики. Так?
– Так, – утвердительно ответил Топилин на риторический вопрос начальника. – Ведь побег из плена – это риск, на который не каждый был способен. Уже само по себе желание бежать снимало ряд вопросов.
– А раз так, то последующая их проверка со стороны СМЕРШа проводилась формально. Так? – продолжил свои рассуждения Чекмазов, как будто не слыша слов подчинённого.
– Собственно Захаров это и подтвердил, – произнёс Топилин.
– А теперь вообрази, Алексей, что об этой договорённости было известно и немцам, – сказал Чекмазов и внимательно посмотрел на подчинённого. – Во всяком случае такой возможности исключить нельзя. Ты представляешь, какие перспективы перед ними открывались и какую игру с нами можно затеять?
– Ничего себе! – присвистнул Топилин, наконец поняв, к чему клонил Чекмазов своим рассказом о военнопленных. – Стало быть, через этот канал они могли без особого риска свою агентуру к нам засылать.
– Вот и я об этом. Немцы вовсе не дураки были, и будь я на их месте, такой удобной возможностью обязательно воспользовался бы.
– Да-а, – многозначительно протянул Алексей, представив себе масштаб вскрытых Чекмазовым опасностей. – Получается, наше подполье немцы в своих интересах могли использовать.
– Подпольщики – настоящие герои, и многие из них ради общей победы своими жизнями заплатили. Но в нашем деле они были полные профаны. Поэтому их втёмную можно было использовать. Однако свою агентуру из числа военнопленных немцы каким-то образом должны были подставлять подпольщикам. Следовательно, осуществить такой хитроумный план без своего человека в организации мне представляется невозможным, – твёрдо заявил Чекмазов. – Отсюда вывод: нам следует досконально разобраться, кто из подпольщиков имел отношение к функционированию этого канала, и среди них искать провокатора.
– В архиве материалы запросить? – спросил Топилин.
– Можно и в архиве, – задумчиво ответил Чекмазов. – Только наш Моисей Наумович получше любого архива будет. Так что снова дуй к нему и ещё раз прокачай его по этой теме.
Едва вернувшись в кабинет, воодушевлённый новыми открытиями и предстоящими планами Топилин застал на своём столе записку, оставленную дежурным по отделу. Развернув её, он прочитал: «Срочно позвони. Тел. 36-18, добавочный 14. Семенихин».
…– А-а, Алексей, это ты! – раздался приглушённый голос Семенихина из телефонной трубки. – Узнаю родное ЧК, – шутливым тоном произнёс он. – Ну что, с меня бутылка.
– Чем заслужил такую милость со стороны родной милиции? – поддержав шутливый тон Семенихина, спросил Топилин, решивший не откладывать звонок в милицию в долгий ящик.
– За твою фотку с дамочкой, – коротко ответил Семенихин. – Один из свидетелей по нашим убийствам её признал.
– Это точно? – не поверив такой удаче, спросил Алексей.
– Точней не бывает, – ответил Семенихин. – И ещё. Тут труп один обнаружили со знакомыми нам признаками.
– Что за труп? – спросил Топилин.
– Если имеешь желание, подъезжай к моргу на его освидетельствование. Заодно и про эту дамочку меня просветишь.
Через час Топилин стоял рядом с Семенихиным в анатомическом зале местного морга, плотно прижав носовой платок к носу. Тошнотворный запах, исходивший от лежавшего на столе полуразложившегося трупа, кружил Алексею голову. Его бросало то в жар, то в холод. Едва сдерживаясь, чтоб не упасть в обморок, он пытался сглотнуть не желавший упасть в желудок муторный ком. Наконец, не выдержав, Алексей вышел на свежий воздух. Присев на лавочку, он закурил и стал дожидаться выхода Семенихина.
– Что, хреново? – спросил милиционер, вскоре показавшийся в дверях морга.
Улыбающийся Семенихин был весел и спокоен, как будто вышел не из покойницкой, а из районного клуба после окончания киносеанса.
– Угу, – честно ответил Алексей, огорчённый проявленной перед милиционером собственной слабостью.
– Так бывает с непривычки, – сказал милиционер, доставая пачку сигарет из кармана пиджака.
– На войне был и всякого насмотрелся, но я не знаю, как к этому можно привыкнуть. Зачем надо было из трупа внутренности удалять? – спросил Топилин, глубоко и с явным удовольствием затягивая табачный дым в лёгкие.
– Чёрт его знает, – ответил Семенихин, с видимой беззаботностью выпуская изо рта дым колечками. – Тело обнаружили рыбаки. В выпотрошенной брюшной полости нашли мелкие камни. Наверное, преступник хотел, чтоб тело не всплыло, и таким любопытным способом следы преступления скрыть.
– Но в предыдущих случаях преступник из тела внутренности не вынимал. Тебе не кажется, что это не тот убийца, которого мы ищем? – спросил Алексей.
– Действительно раньше такого не было, – согласился Семенихин. – Но в результате первичного осмотра установлено, что, как и в наших случаях, причиной смерти этого типа стали многочисленные ножевые ранения. Поэтому я тебя и позвал, чтоб ты сам убедился в имеющемся сходстве.
– Это сколько же возни с телом? – сказал Топилин задумчиво. – Как-то это не рационально и странно.
– Странно – не странно, но окончательное слово всё одно за судмедэкспертом. Там и посмотрим, имеются сходства или нет, – сказал Семенихин.
– Труп опознан? – спросил Алексей.
– Пока нет, – ответил Семенихин, сплёвывая горькую слюну. – Ты обратил внимание, какая у него наколка на груди имеется?
– Извини, не заметил, – честно признался Топилин. – Что за наколка?
– В виде свастики, – ответил Семенихин. – Вполне возможно, что этот трупик из бывших сидельцев. Так что установить его много времени не займёт.
– И что обозначает эта наколка? – спросил Топилин.
– Хрен их разберёшь, – потягиваясь, ответил Семенихин. – Надо у спецов спросить. Ладно, пойдём отсюда, – сказал он, вставая.
Выйдя на аллею, ведущую к больничному корпусу, Алексей спросил:
– Так что свидетели рассказали про фотографию?
– Не свидетели, а свидетель. Я своих орлов направил в адреса, и один из них её опознал. С его слов получается, что именно она накануне убийства имела беседу с Курилкиным. Свидетель вспомнил её по приметной брошке на груди. Большая такая, ярко-красная…
– Постой-постой, – перебил милиционера Алексей. – Так может это она убийца?
– Навряд ли, – твёрдо заявил милиционер.
– Почему?
– Женщина за нож хватается только при крайней необходимости, – стал объяснять Семенихин. – Для защиты себя, своих детей или, такое бывает, по пьяной лавочке или блатных разборках. Но эта бабёнка явно не из блатных. Так что убивал его мужчина. Сей факт сомнению не подлежит.
– Тогда выходит, что она наводчица.
– Вполне возможно, – ответил Семенихин. – Только доказательств этому нет.
– Доказательств действительно нет, – вынужден был согласиться Алексей. – Но не погоду же они обсуждали.
– А шут их разберёт, – спокойно ответил милиционер.
– Ничего не понимаю, – продолжал Топилин. – Что-то не вяжется.
– Что именно? – с интересом спросил Семенихин.
– Понимаешь, Слав, разные они люди, – стал пояснять Алексей. – По сути ничего общего между ними не должно быть. Они как с разных планет. Она интеллигентная, образованная, знающая себе цену женщина, он опустившийся ханурик.
– Верно подмечено. Но из-за неимения информации о цели их встречи можно только гадать. Так что теперь твоя очередь выкладывать, что это за кошка у нас тут объявилась.
Внимательно выслушав подробный рассказ Топилина, Семенихин сказал:
– Это уже кое-что. И твоя идея о причастности Разумовской к нашим убийствам вполне резонная.
– В первую очередь, – сказал Топилин, – меня интересует, приезжая она или проживает в нашем городе? Если приезжая, то где останавливается?
– Ты гостиницы обходил? – перебил Топилина милиционер.
– Обходил. С этой же фоткой, – утвердительно ответил Алексей. – Но никто её так и не признал.
– Если её никто из администраторов не признал, – задумчиво сказал Семенихин, – то либо она останавливалась у кого-то из своих знакомых, либо управлялась со своими делами в течение одного дня. Предположим, утром приезжает и поздно вечером уезжает. Такое возможно? – спросил милиционер.
– Вполне, – ответил Алексей.
– Ты на всякий случай к вокзальному начальству обратись, пусть оно своих тёток, что в билетных кассах сидят, мобилизует, – предложил Семенихин. – Авось, может, кто и вспомнит нашу Елену Ивановну.
Дельное предложение Семенихина понравилось Топилину. Воодушевило его и то, что милиционер, сделав упор на слово «нашу», дал понять, что уже включился в работу по её поиску. «С ним дело веселей пойдёт».
Вернувшись в отдел в поиске газетного редактора, стал накручивать диск телефона. Однако поймать Фридмана оказалось делом непростым. На телефонные звонки Моисей Наумович почему-то упорно не отвечал. Наконец Алексей догадался позвонить его секретарше, которая с печалью в голосе сообщила, что Фридман вот уж как вторую неделю находится в больнице с каким-то кризом.

…– Моисей Наумович, а я к вам, – сказал Топилин, войдя в общую больничную палату, в которой находилось пять занятых коек.
– А-а, молодой человек. Здравствуйте, здравствуйте, – приветливо произнёс Фридман, оторвав свой взгляд от газеты, редактором которой он и являлся.
По тону прозвучавших приветственных слов было видно, что больничный режим настолько наскучил этому пациенту городской лечебницы, что он, несмотря на свою немощь, был рад любому новому лицу. Но вид у него был действительно болезненный.
– Что привело вас ко мне? – спросил Фридман.
– Надо переговорить, – коротко ответил Алексей, который заметил интерес к себе и со стороны присутствовавшей в палате остальной больничной братии.
– Надо так надо, – сказал Фридман, вставая со скрипучей кровати. – Сегодня погода прекрасная. Так что пойдёмте во двор.
Усевшись на свободную лавочку, затенённую густым клёном, Фридман произнёс:
– Итак, молодой человек, что вас опять привело ко мне? Неужели есть чем поделиться со стариком?
– Делиться пока нечем, Моисей Наумович, – честно признал Алексей. – Но меня интересует одна тема, связанная с действовавшим в годы войны в нашем городе подпольем.
– Вот как? – и по серо-зелёному лицу Фридмана пробежала тень улыбки. – Честно, не ожидал. И что конкретно?
– Причины провала организации, – ответил Топилин.
– Хм, – усмехнулся редактор. – Двумя словами тут не ответишь. Это тема для серьёзного разговора.
– А я не тороплюсь, – сказал Алексей. – Готов вас с удовольствием выслушать.
– Ну хорошо, – согласился Фридман. – Только вы не обижайтесь на мой вопрос, но должен спросить, что вас больше интересует – официальная версия или правда?
– Конечно же, правда, – ответил Алексей.
– Прекрасно! – и Фридман одобрительно кивнул. – Но имейте в виду, что правда иногда бывает горька и знать её вовсе не обязательно.
– Это почему же? – спросил удивлённый Алексей.
– Молодой человек, поверьте мне, человеку с опытом, – людям нужны красивые легенды. Ими гордятся. Они способны вдохновить нас на ещё более значимые свершения. А правда… Правда тоже нужна, но к месту и ко времени, как таблетка, в дозированном, так сказать, количестве. Особенно когда это касается такой тонкой материи, как людские чувства. Например, к разгрому организации в числе прочих был причастен и её руководитель Афанасий Рубцов.
– Не может быть! – не поверив словам редактора, воскликнул Топилин.
– Молодой человек, сейчас в это уже трудно поверить, но тому есть фактические доказательства, – спокойно заявил Фридман. – Видите ли, будучи схваченным фашистами, он просто не выдержал пыток и назвал имена некоторых своих товарищей, с которыми, к слову сказать, также был расстрелян. Я Рубцова вовсе не оправдываю. Как говорится, взялся за гуж – не говори, что не дюж. Но обязаны ли мы знать такую правду, лично я не берусь судить. Ведь на самом деле Рубцов являл собой не единичный случай. Вы представляете, что будет, узнай об этом родственники героически погибших подпольщиков? А близкие Рубцова? Как им дальше жить с такими знаниями? Они ведь тоже многое пережили и многим пожертвовали. И поверь мне, старому еврею, их тоже по-человечески пожалеть надо. Они же не виноваты, что их Афанасий оказался вовсе не тем героем, которым хотела бы представить наша общественность.
– Что ж, тут я с вами вынужден согласиться, – сказал Топилин. – А как сам Рубцов попал в лапы немцев?
– О, эта история тёмная и полна неожиданных поворотов, – ответил Фридман. – Его арестовали как будто случайно, а именно как коммуниста, который не стал на учёт в полиции.
– Хм… Разве немцы таковых сразу не расстреливали? – спросил удивлённый Топилин.
– К сорок третьему году ситуация изменилась, и выявленных партийцев уже не казнили, – ответил редактор. – Их просто обязали пройти процедуру проверки в полиции и встать под её надзор. Однако, говоря откровенно, я в случайность ареста Рубцова не верю.
– Почему?
– Видите ли, молодой человек, до войны Рубцов был не простым коммунистом, а одним из ответственных работников райкома. То есть являлся лицом публичным. Поэтому в условиях оккупации скрыть такую тайну, как членство в партии, было проблематично.
– Извините, Моисей Наумович, но что-то я не улавливаю, – перебил редактора Топилин. – Если он был коммунистом и его как раз за это арестовали, то что у вас вызывает сомнение?
– М-м, не торопитесь, молодой человек, и постарайтесь проследить за моей мыслью, – задумчиво глядя в глаза Алексея, произнёс Фридман. – Рубцов прожил под немцами почти полтора года. При этом он официально, под своим настоящим именем работал на заводе. Понимаете, о чём я?
– То есть вы хотите сказать, что Рубцов, особо не скрываясь, находился в оккупированном городе длительное время и до поры до времени никто не обращал внимания на его партийную принадлежность? А потом вдруг немцы узнали, что Рубцов коммунист, и за это арестовали?
– Вот именно, что «вдруг»! – воскликнул Фридман. – Вы верите в такие «вдруг»? Я не верю. Наверняка к его аресту был кто-то причастен. При этом человек, который сдал Рубцова, знал, что он коммунист, но не знал, что он руководитель городского подполья.
– И кто, по вашему мнению, может быть этим предателем? – спросил Топилин.
– Тайна сия велика есмь, – ответил Фридман. – Наши общественники грешат на некоего Кондрата Николаева.
– Что за личность?
– Так, мелкий подонок, актёришка погорелого театра. Он являлся штатным немецким провокатором, которого подсаживали в камеры к арестованным, чтоб выведать их секреты. Не знаю, как таких людей называют в вашем ведомстве, но среди обывателей их именуют подсадными утками. Так вот, – продолжил Фридман, – от Николаева полицаи и узнали, что вот уже как три недели безуспешно разыскиваемый ими руководитель городской подпольной организации по фамилии Рубцов всё это время сидит у них в тюрьме совершенно по другому поводу.
– И чем вас не устраивает кандидатура Николаева? – спросил Топилин.
– Чтобы узнать истину, молодой человек, мы должны быть объективны, – назидательно заявил редактор. – А объективность такова, что Николаев до определения Рубцова в тюремную камеру вообще не знал о его существовании. Следовательно, Николаев не мог его выдать ни в качестве руководителя подпольной организации, ни в качестве коммуниста, скрывавшегося от немецких властей.
– А что стало с этим Николаевым? – спросил Топилин, заинтересованный рассказом редактора.
– А что может стать с таким мерзавцем, как Николаев? Его свои же и расстреляли, когда бежали из города, – ответил редактор. – Видимо, много секретов этот подлец знал, поэтому в живых его и не оставили.
– Моисей Наумович, помните, вы мне в прошлый раз рассказывали о пленных, которых наши подпольщики через линию фронта переправляли? – сказал Топилин, переводя затянувшийся разговор с редактором на интересующую его тему.
– Молодой человек, Моисей Наумович ещё из ума не выжил, – произнёс редактор. – Конечно же, помню. Что вас интересует?
– Мне упомянутый вами Захаров рассказал о некоем докторе Саркисяне, который вроде как участвовал в этом деле.
– Я это подтверждаю, – заявил Фридман. – Саркисян создал группу подпольщиков из числа работников больницы, которые и занимались этим вопросом. Видите ли, больница оказалась пригодным местом для подготовки и осуществления таких акций. Ведь туда попадали люди чуть ли не с передовой. Поэтому риск нарваться на провокатора среди них был в общем-то минимальный. Мне представляется, что это значительно упрощало дело. Саркисян лично занимался отбором кандидатов и готовил необходимые документы для побега. Согласившегося пленного Саркисян переводил в тифозный барак, где тот на основании составленной доктором липовой справки вскоре благополучно умирал. Затем чудесно воскресший умерший объявлялся на квартире у одной из медсестёр, входившей в состав группы Саркисяна. Здесь его готовили к переходу через линию фронта.
– Кто готовил? – спросил Топилин.
– Как правило, это были подпольщики, которые имели опыт в этом деле.
– Сколько человек при посредничестве наших подпольщиков были переправлены?
– Точная цифра неизвестна. По моим подсчётам, чуть больше тридцати человек, – ответил Фридман.
– Что ж, цифра немаленькая, – задумчиво произнёс Алексей, представляя себе объём будущей работы. – Что произошло с этим доктором и его группой?
– Саркисян, как и большинство его сестричек, были схвачены в период массовых арестов подпольщиков, – ответил редактор. – Не выдержав пыток, он сошёл с ума. Как итог в июне сорок третьего его расстреляли. Трёх сестричек, входивших в его группу, тоже расстреляли.
– Жаль, – произнёс Алексей со вздохом разочарования. – Сейчас они могли бы нам помочь. Моисей Наумович, а список членов этой группы у вас имеется?
– А как же, имеется, – ответил Фридман. – Он у меня дома хранится. Только зачем он вам? Группа ведь небольшая была. Я и так их по памяти помню.
– Ну-ка, воспроизведите, – попросил Алексей, приготовившись записывать в свой блокнот.
– Пожалуйста. Помимо Саркисяна в группу входили Тупицкая Нина, Громова Инна, Петлякова Елена, Харченко Маша.
– Как-как, Петлякова Елена?! – переспросил Топилин, от удивления переставший записывать фамилии в свой блокнот.
– Да, Петлякова Елена, – спокойным тоном подтвердил редактор. – Кстати, эта Петлякова – единственная, кто уцелел из этой группы. Во всяком случае в списках расстрелянных подпольщиков я её фамилии не встречал. Честно признаться, я пытался её найти, но безуспешно, – с сожалением сказал Фридман. – Видите ли, с этой Петляковой связана одна интересная история…
– Извините, Моисей Наумович, а фамилия Разумовская вам ни о чём не говорит? – перебил редактора Алексей.
– Разумовская… – задумчиво сказал Фридман, по-видимому пытаясь кого-то вспомнить. – Нет, не помню. Во всяком случае среди подпольщиков такой фамилии я точно не встречал.
– Она подпольщицей и не являлась. Видите ли, по имеющимся у нас сведениям Разумовская состояла штатным переводчиком при немецкой спецкоманде СС 10-А. Вам известно, чем занималась эта команда?
– Более чем, молодой человек, – ответил Фридман, сразу помрачнев. – Только я не вполне понимаю, причём здесь Разумовская?
– А притом, дорогой Моисей Наумович, что Петлякова – это девичья фамилия Разумовской.
– Да что вы говорите?! – воскликнул удивлённый этим известием редактор. – Вы не ошиблись?
– Ошибки быть не может, так как подтверждено соответствующими документами, – спокойно ответил Топилин.
– Ну раз так, то я считаю своим долгом рассказать вам историю, связанную с этой Петляковой или Разумовской, не знаю как правильно, – сказал Фридман.
– С интересом послушаю, – произнёс Алексей, приготовившийся записывать рассказ редактора.
– Видите ли, история этой Петляковой, уж позвольте мне её так называть, чудным образом связана с Афанасием Рубцовым. И началась она именно с его ареста…

VIII

…Ей снились злые глаза того, последнего волка, которому всё-таки удалось вцепиться в её горло. Он душил её медленно, упорно сжимая свою пасть. Задыхаясь, она пыталась вырваться, но с каждым её движением челюсти зверя сжимались всё сильнее и сильнее. Уже не было сил ему сопротивляться, и тут она вынырнула из этого морока с тяжёлой головой и гнетущим чувством тревожного ожидания. Отдышавшись, она попыталась встать, но что-то её удержало. С всё ещё затуманенным сонным видением взглядом она стала осматриваться вокруг. Её взор упёрся в какую-то решётку. Поведя глазами, она увидела, что сидит в мерно покачивающейся тесной клетке, в которой купцы перевозили мелкий скот. В попытке встать она дёрнулась, но в шею врезалось железное кольцо, от которого тянулась тяжёлая цепь. Как разъярённая волчица она вновь бросилась на решётку в стремлении сломать эту хлипкую преграду. Но короткая цепь быстро охладила её пыл. Осмотревшись, она увидела, что её верные подруги оказались закованными в такие же, как и она, цепи. Рядом купцы гнали табун рассёдланных лошадей, ещё вчера принадлежавших Сёстрам.
С этого момента жизнь её перевернулась. Не верьте торгашам, предлагающим вам хмельное. Для них люди – это тот же товар, на котором можно поживиться.
Вскоре показалась высокая городская стена. Сам город, стоявший на берегу моря, был невелик, и народу, в нём обитало не так уж и много. В основном это были рыбаки, ремесленники и ещё разный сброд, ищущий своё счастье в людском столпотворении. В будни они занимались своими делами, ну а в праздники, как водится, пили хмельное и устраивали общие гульбища. Главным местом города являлся порт и примыкавшая к нему торговая площадь. Она славилась тем, что, помимо разнообразных товаров, привозимых из самых экзотических уголков Эйкумены, на ней шла бойкая оптовая торговля рабами. Они свозились сюда со всех просторов Большого Поля, многие из которых после продажи отправлялись в дальние земли, где их снова продавали, но по более выгодной цене. Невольники имелись на любой вкус, в любом количестве и по вполне сходной цене. Здесь были и глубокие старики, годные лишь на то, чтобы пасти скот, и совсем юные девы, приобретаемые исключительно для удовлетворения сладких утех своих хозяев.
Въехав в городские ворота, навьюченный караван направился на торговую площадь. Его появление вызвало шумное оживление у вечно суетящегося и жадного до всего нового городского люда, ведь среди привезённого диковинного товара были Сёстры, посаженные на цепи. Толпа, сгрудившаяся вокруг них, удивлённо восклицала и бесцеремонно тыкала в них пальцами. Одни справедливо высказывались в бесполезности Сестёр в качестве живого товара, так как их было трудно представить покорными рабынями. Другие открыто удивлялись безрассудности купцов, которые осмелились завладеть мстительными воительницами, из-за чего всем торгашам предсказывались большие неприятности в будущем. Ничего хорошего это не сулило и горожанам, которые опасались, что из-за алчных торгашей на них может обрушиться гнев от свободных воительниц Большого Поля. Но сами торговцы на все эти тревоги лишь хитро улыбались, нисколько не печалясь о последствиях ловко совершённого ими рискованного предприятия. Быстро распродав лошадей захваченных ими воительниц и часть своего товара, они наняли галеру и отправились в бурное море куда-то на юг.
Она смотрела на медленно скрывавшийся в тумане берег с тоской и тревогой. Все те дни, пока она находилась в клетке на рыночной площади, её терзала горькая досада на себя за то, что так безрассудно доверилась хитрым торговцам, невольно подвергнув и своих Сестёр унизительному испытанию, каковым являлось позорное рабство. Теперь же под мерный перестук барабана, отбивавшего гребцам ритм взмаха вёсел, ей было грустно, что по прихоти каких-то подлых ловкачей она оставляет свой дом, Большое Поле, вернуться в который ей, может быть, уже и не суждено. Ещё ей было совестно, что она так и не смогла выполнить наказ Сестёр, ожидавших ответа на загадочное исчезновение Братьев. Но ещё большее беспокойство у неё вызывало неизбежно надвигающееся будущее, которое теперь представлялось ей таким же загадочным, как и этот исчезающий в серой дымке край земли.
Большая Вода явилась неподготовленным для встречи с ней Сёстрам чуждой стихией. Поначалу погода благоволила путешествующим. Море было спокойно, а его лазурь на фоне восходящего солнца ласкала взгляд и давала хрупкую надежду на что-то лучшее. Но через неделю после отплытия налетел злой ветер, расшатавший спокойную морскую гладь до многометровых волн, и если бы не мастерство кормчего, своевременно вырулившего в небольшую бухту, то для обитателей утлого судёнышка всё могло бы закончиться на прибрежных скалах. Переждав шторм, галера вновь отправилась в путь, всё дальше и дальше унося на своих вёслах призрачные шансы Сестёр на избавление от грядущих испытаний.
Так продолжалось три месяца; бури, как дни, переходившие в ночь, сменялись затишьем, а каменистые берега то удалялись, то приближались. Но любому путешествию приходит конец. Галера вошла в шумную гавань, где от толчеи многочисленных кораблей, а также мельтешения бойкого портового люда рябило в глазах.
После высадки на берег утомлённых долгим плаваньем Сестёр повели по узким жарким городским улочкам, наполненным людской теснотой, незнакомой речью и непривычными запахами. Их вновь привели на рынок, куда съезжались торговцы живым товаром со всех известных и неизвестных закоулков обитаемой земли. Многочисленные покупатели степенно расхаживали между групп невольников, иногда вступая в переговоры с продавцами. Порой между ними завязывался жаркий спор, который, как правило, заканчивался рукопожатием, знаменовавшим окончание успешной сделки. В этой сутолоке нашлось место и для небольшой группы Сестёр, которых усадили на горячую землю, чтобы дожидаться заинтересованного покупателя...

…– Герман, что нам теперь делать? – спросил коротко стриженный с бегающим, по-детски испуганным взглядом паренёк.
– Максим, пока не знаю, – с досадой ответил руководитель боевой группы городского подполья Герман Хофман, сам не зная ответа на этот, казалось бы, простой вопрос. – Нужно дождаться остальных, выяснить, что им известно, и уж затем решать что делать.
Переехавшие из Германии родители Германа, убеждённые коммунисты-интернационалисты, с малых лет на чистом немецком языке внушали ему, что национальность – это мало значащее явление в жизни человека. Главное – иметь идеалы, и эти идеалы обязательно должны быть светлыми. Сейчас же в мире нет светлей, возвышенней и духовней стремлений, чем построение государства всеобщего равенства и справедливости. Поэтому они здесь, чтобы бороться, и если это потребуется, то даже страдать за него. Посему, когда однажды ночью его родителей пришли арестовывать, отец спокойно произнёс Герману одну фразу, которая осталась в его памяти как священный завет: «Тебе будет трудно, сынок, но ты знай, что всё это не зря»…
Когда началась война, Герман уже на следующий день прибыл в военкомат, чтоб записаться добровольцем на фронт. Но дядечка в форме ему объяснил, что так как ему ещё нет восемнадцати, то принять его заявление он не может, и рекомендовал явиться в военкомат в ноябре, когда он достигнет искомого возраста. Однако когда этот долгожданный день наступил, в городе уже вовсю хозяйничали фашисты.
Не все в руководстве подполья сразу поверили в готовность чистокровного немца Хофмана оказывать сопротивление фашистам. Ему пришлось долго доказывать, что эта его решимость не какая-то блажь, а непреклонное желание, основанное на чёткой и неистребимой убеждённости в правоте своего дела. Сначала он действовал в одиночку, когда ему, переодетому в немецкую военную форму, приходилось выходить на ночную охоту. Как правило, дичью являлись подгулявшие оккупанты, праздно шатавшиеся по ночным улицам тылового города.
Позже вокруг него сформировалась небольшая группа, которая действовала так бесстрашно и дерзко, что лично руководителю подполья Афанасию Рубцову приходилось вести разъяснительные беседы с Хофманом, чтоб остудить пыл членов его команды. Тем не менее эту группу часто использовали в различных рискованных акциях. Однажды её даже привлекли к операции по вызволению из полицейского участка случайно попавшего в лапы карателей своего соратника. Всё прошло удачно, что только добавило этой группе ещё большую ценность.
Сегодня утром условным сигналом Герман объявил экстренный сбор возглавляемой им ячейки у себя на дому. Уже сам по себе призыв о тайной встрече являлся для Хофмана исключительной мерой. Но чрезвычайность сходки была вызвана такими же необычными обстоятельствами, связанными с неожиданным исчезновением Афанасия Рубцова, от которого в течение последних пяти дней не было никаких известий. Не только группа Хофмана, но и созданная усилиями Рубцова вся тайная организация сопротивления фашистам, находясь в состоянии растревоженного улья, активно занималась его поиском. Однако, несмотря на предпринимаемые усилия по розыску Афанасия, он как в воду канул. Сам Герман ещё лелеял надежду, что Рубцов, по какой-то причине не сообщив сотоварищам своих тайных планов, пересёк линию фронта и сейчас находится у своих. Афанасий так иногда поступал, когда ему было нужно получить новые вводные от вышестоящих товарищей о дальнейших действиях подпольщиков. Тем не менее он всегда предупреждал о таких переходах своего брата Андрея, тоже участника организации. И вот только что Максим, специально посланный к Андрею Рубцову за возможными известиями о брате, принёс неутешительную новость: глава городского подполья схвачен и сейчас находится в тюрьме.
Ожидая прихода остальных участников группы, Герман, в связи с полученными от Гурко сведениями, пытался найти ответы на роившиеся в его голове вопросы. Согласно имевшимся инструкциям на случай возникновения подобной ситуации, он должен был объявить членам своей команды о самороспуске, уничтожить связанные с подпольем вещи и бумаги и перейти на нелегальное положение, то есть, воспользовавшись имевшимися в его распоряжении подложными личными документами, сменить место жительства. Но Хофман возглавлял не обычную группу подпольщиков, занимавшуюся заурядным изготовлением и распространением листовок. Поэтому сейчас Герману предстояло решить: то ли, подчинившись инструкциями, засесть в погреб и уныло дожидаться неизвестно чего и сколько, то ли плюнуть на все предписания об осторожности и продолжить борьбу.
Наконец входная калитка тихо скрипнула, и на дорожке, ведущей к дому, показались две фигуры. Привлечённый звуком открывающейся калитки, Герман прервал свои размышления и, вскинув взгляд на вошедших, сразу узнал своих боевых товарищей Стаса Жильцова и Сашку Куприянова.
– Почему вместе? – недовольным тоном сказал Хофман, пожимая руки пришедшим. – Что, инструкцию забыли заходить только по одному?
– Да ладно тебе, Гера, не кипятись, – беспечно улыбаясь, произнёс Стас, самый бесшабашный из всех присутствовавших. – Никто нас не видел. Я проверял.
– Смотрите у меня, – с беззлобной угрозой произнёс Герман, – приведёшь хвост.
– Гера, да какой там хвост! – продолжил препираться Жильцов. – Успокойся…
– Стас, хоре базарить, надоел, – басистым голосом произнёс Сашка, недовольно воззрившись на Жильцова, и, обращаясь к Хофману, спросил: – Ну, что там?
– Плохо, – сразу поняв, кем интересуется Куприянов, коротко объявил Герман. – Афанасий арестован, сидит в тюрьме. Других подробностей не знаю.
– Во, блин, влип! – воскликнул Стас. – И чё теперь? Кто делами у нас заправлять будет?
– Не знаю, – честно ответил Хофман. – Да и какие теперь дела? Сейчас самое время на дно залечь.
– Так уж и залечь. Раз Афанасия арестовали, так что теперь, штык в землю – и разбежались? – спросил неугомонный Стас.
– Сегодня на шесть вечера назначено заседание штаба, – неопределённо ответил Герман. – Я думаю, к этому времени какие-нибудь подробности уже станут известны. На их основании будут приниматься решения. Завтра утром встречусь с Андреем, у него и узнаю, как дальше действовать будем.
Возглавляемая Хофманом группа была настолько засекречена, что о её существовании знало всего три человека, да и то из числа руководства городского подполья. Поэтому участвовать в общих сборах членов штаба организации, в состав которого входили исключительно главы ячеек, Герману было категорически запрещено.
– А меня интересует другое, – невозмутимым тоном произнёс Куприянов, являвшийся самым старшим и самым рассудительным среди всех собравшихся. – Как так получилось, что Афанасий попался, и кто в этом виноват?
– Пока мы не получим всех сведений об обстоятельствах его ареста, делать по этому поводу выводы рано, – ответил Хофман.
– Может быть, – как будто соглашаясь, произнёс Сашка. – Только не нравится мне всё это.
– А кому понравится? – спросил нетерпеливый Стас. – Думаешь, мне нравится? – затараторил он. – Думаешь, мне…
– Да погоди ты, Стас, – прервал его Хофман. – Выкладывай, что у тебя вызывает сомнение, – сказал он, обращаясь к Куприянову, по опыту зная, что тот иногда предлагал дельные мысли.
– Сдали нашего Афанасия, вот что. И сдал его кто-то из наших, – угрюмым тоном заявил Сашка.
– Не скажи, – с сомнением произнёс Герман. – Всё могло произойти и совершенно случайно. Вон, нашего комиссара Николая во время неожиданной облавы на рынке арестовали.
– И чем дело кончилось? – спросил Сашка. – Если бы всё, как ты говоришь, с ним случайно вышло, так его с недельку помочалили бы в тюрьме и, как это часто бывало, отпустили. Так нет же, его расстреляли. Как бы и с Афанасием такая же петрушка не приключилась.
– Тьфу, тьфу, тьфу! – быстро сплюнул через левое плечо Стас и беззлобно произнёс: – Сашка, типун тебе на язык.
– И кто по-твоему это мог сделать? – спросил Хофман, не обращая внимания на реплики Жильцова.
– Есть у меня одно подозреньице, – сказал Куприянов и замолчал.
– Ну-у, не тяни кота, – произнёс нетерпеливый Стас.
– Мне представляется, что к этому делу причастна Петлякова со своим мужичком. Как его там? – вспоминая позабытое имя, произнёс Куприянов, закатив глаза к потолку. – Кажись, Сергеем кличут, – неуверенно сказал он.
– Кто такие, почему не знаю? – спросил Стас.
– Эта Петлякова у нас в больнице недавно появилась. Медсестрой работает, – ответил Жильцов.
– Обоснуй, – попросил Герман.
– Не кажется ли вам, что уж больно быстро она к нашей организации прибилась? – со вздохом сказал Сашка. – А что мы о ней знаем? Ничего. Откуда она взялась? Чем занималась? Да и мужик у неё какой-то тёмный. Не нравятся они мне оба.
– Саша, что это у тебя за аргумент такой – «не нравятся»? – произнёс Хофман, огорчённый словами Куприянова. – Дело-то серьёзное, а ты тут на ромашке гадаешь: нравится – не нравится. Если есть что конкретное, так выкладывай.
– Я и излагаю, – прогнусавил Сашка, недовольный замечанием Германа. – Я ведь Саркисяна просил сведения о ней по-тихому собрать, а он только отмахивался, мол, и так людей не хватает, и если есть желание, так сам за ней и приглядывай.
– И что? – спросил Стас.
– Я за ней стал наблюдать, но ничего особенного не увидел. Исполнительная, и всё такое. В общем, вроде как все. Но всё как-то нехотя, через силу делает, будто номер отрабатывает. Не нравится мне это. И потом, с чего это вдруг немцы разрешили ей этого Сергея к себе домой забрать? У нас в больнице поговаривают, что они теперь вроде вместе как муж и жена живут.
– А он кто такой, этот Сергей? – вновь встрял в разговор Жильцов.
– Военнопленный из наших лётных стрелков. Три месяца назад попал к нам в больницу с ожогами и переломами рёбер. Его после выписки собирались в концлагерь отправить, но по неизвестной причине оставили.
– Действительно, странно, – задумчиво протянул Стас. – А ты что по этому поводу думаешь? – поинтересовался он у Хофмана.
– Я их не знаю, и каким образом они к нашему лагерю прибились, ведать не ведаю, – ответил Герман. – Обвинения серьёзные, поэтому горячку пороть не будем. Всем ясно? Но завтра я у Андрея поинтересуюсь, что это за голуби сизокрылые. А ты, Сань, со своей стороны тоже попробуй узнать, кто она такая и как у вас в больнице очутилась. Теперь разбежались. И попрошу по одному. Встречаемся завтра на нашем прежнем месте в это же время, – приказал Хофман.
На следующий день быстро меняющаяся майская погода загнала группу подпольщиков в заброшенный дом на окраине города. Мелкие капли дождя уныло стучали по надорванному листу железной крыши. Холодный ветер, задувавший в выбитые окна дома, заставлял собравшихся плотнее сгруппироваться вокруг небольшого костра, разведённого ими из остатков разбитой мебели.
Открывая импровизированное собрание, Хофман находился в возбуждённом состоянии. Герману предстояло объявить своей команде о принятом решении штаба организации, которое и у него вызывало нервозное опасение.
– Ну, как там? Что в штабе слышно об Афанасии? – нетерпеливо спросил Стас Жильцов.
– Ничего хорошего, – ответил Хофман. – Пока мы искали Афанасия, он все эти дни находился в тюрьме. Арестовали его прямо на заводе. Вызвали по какому-то делу к начальнику цеха, и больше он не вернулся. В связи с тем, что это произошло в конце рабочего дня, наши не сразу поняли, что его арестовали.
– Да-а, попался наш командор, – невесело протянул Стас.
– Но есть и хорошая новость, – продолжил Герман, обводя взглядом всех присутствовавших. – Ему удалось каким-то хитрым способом связаться с нашими. Подать, так сказать, знак.
– И чё? – встрепенулся Жильцов.
– А то, что теперь штаб готовит операцию по его освобождению. И нашей группе отводится в ней главная роль.
– Это какая же? – спросил молчавший до этого Куприянов.
– Освобождать будем так же, как Самохина, – ответил Герман.
– Это чё, нам самим в тюрьму лезть? – спросил Сашка.
– Что-то типа того, – произнёс Хофман. – Риск, конечно, большой, но товарищи говорят, что у нас в таких делах опыт имеется. Поэтому там интересуется, согласны ли мы вновь рискнуть?
– Хочешь не хочешь, а товарища выручать надо, – со вздохом сказал Жильцов. – Я согласен.
– А я нет, – угрюмо произнёс Куприянов. – В тот раз полицейский участок был. Полицаи от пьянки полудохлые. Да и потом, они как немца видят, так сразу готовы перед ним на цирлы встать. А здесь тюрьма. Там охрана знаете какая? С кондачка её не возьмёшь и не надуришь. Да и потом, где мы того Афанасия там будем искать, в какой камере? Не будем же бегать по коридорам, «Ау, Афанасий!» кричать?
– Да, авантюрой попахивает, – сказал Хофман. – Но штаб, понимая рискованность этой операции, попросил вам передать, что если кто не согласится, то может отваливать. Штаб не будет в обиде и другого, более смелого найдёт.
При этих словах все присутствовавшие с укором воззрились на Куприянова, который от этого взгляда как будто сразу стал меньше в размерах.
– Да ладно вам, – не выдержав, сказал Сашка. – Уже и вопросов задать нельзя, – пробубнил он. – План-то у штаба имеется?
– План находится в стадии проработки, – ответил Герман. – Но нам необходимо быть готовыми в любое время. Всем ясно?
– Чего уж тут неясного, – за всех ответил самый молодой в группе Максим Гурко, в глазах которого блеснул огонь полной решимости.
– Теперь о Петляковой с её мужиком, – продолжил Хофман своё собрание. – Члены штаба отзываются о ней положительно. В тёмных делах пока замечена не была. А мужик её по нашей же просьбе в городе остался. Оказалось, что он в нашем деле человек нужный.
– Да-а, много о них наш штаб знает, – с кривой ухмылкой произнёс Куприянов.
– Сань, ты, что ль, много знаешь? – сказал Герман, недовольный усмешкой Куприянова. – Штаб обещал заняться этой Петляковой.
– А я без вашего штаба занялся и уже узнал, – тоном победителя произнёс Куприянов, торжественно обводя взглядом собравшихся. – Пару месяцев назад к нам в больницу за лекарствами для своей бабки приходил мой сосед, дядька Тимофей. Так вот, случайно увидев эту Петлякову у нас, он бросил фразу: «А эта что у вас делает?». Я тогда его не понял и вопросов задавать не стал. А после вчерашнего разговора думаю: «Дай-ка я его по этому поводу расспрошу».
– Расспросил? – спросил Стас.
– Расспросил, – утвердительно качнув головой, ответил Куприянов. – Дядька этот гардеробщиком в театре подрабатывает. В этом самом театре на католическое Рождество немцы торжественный концерт закатили. Людей много собралось, но он её там видел и запомнил. А запомнил по тому, что явилась она в театр обвешанная всякими цацками. Так вот, когда она только пришла, к ней какой-то эсэсовский офицер чуть ли не подбежал, и они меж собой по-немецки затараторили. О чём болтали, дядька не понял. Но по всему было видно, что они ссорились из-за этих побрякушек, так как она их быстро с себя сняла. А потом они вместе под ручку в зал пошли концерт смотреть.
– Во-о, вражина! – злобно воскликнул Стас. – Получается, мы сами змею пригрели.
– Да погоди ты, Стас, – произнёс недовольный Герман и, обращаясь к Купринову спросил: – А твой дядя случайно не ошибся?
– Дядя хоть и старый, но из ума пока не выжил, – ответил Куприянов. – И я ему верю.
– Наверняка это она Афанасия полицаям сдала, – продолжил неугомонный Жильцов. – Больше некому. Что делать будем, Гера?
– Похоже на правду, – задумчиво произнёс Хофман, потирая пальцами уголки рта. – То, что она скрывает своё знание языка и контакты с эсэсовцами, говорит о её возможной работе на фашистов. Но здесь пока непонятно, каким боком она к аресту Афанасия дело имеет. Об этом я должен доложить в штаб. Завтра…
– Гера, да пока ты бегать будешь, она этот самый штаб со всеми потрохами немцам сдаст, – перебил его Стас. – И нас вместе с ним загребут, к бабке не ходи.
– Что ты предлагаешь? – спросил Герман.
– Кончать. Причём сегодня же ночью, – не терпящим возражения тоном вместо Жильцова заявил Куприянов.
– Я поддерживаю, – подняв руку, как на собрании, сказал Стас.
– И я, – неуверенным голосом произнёс Максим Гурко, до этого времени не вмешивавшийся в разговор.
– Согласно инструкции я должен доложить в штаб, – всё ещё не соглашаясь с мнением своих товарищей, заявил Хофман.
– Брось ты свои инструкции, Герман, – попросил Сашка. – Соглашайся, ведь дорога каждая минута.
– Ну хорошо, – нехотя сдался Хофман. – Её адрес известен?
– Известен, – ответил Куприянов.
– Добре. Только ты, Саня, в этом деле сегодня не участвуешь. Она тебя знает. Поэтому будешь на подхвате.
– Эх, жаль, – зло произнёс Куприянов, понимая правоту Германа.
– Вместо Сашки ты, Максим, пойдёшь, – кивнув в сторону Гурко, сказал Хофман. – Ты хоть стрелять-то умеешь?
От неожиданного вопроса руководителя группы Гурко замялся, отводя глаза в сторону. Он ведь никогда не держал в руках оружие. Но признаться в этом своим товарищам сейчас он не мог, так как это было первое в его жизни и такое долгожданное серьёзное дело.
– А чего здесь уметь? – вместо Гурко сказал Стас, обратив внимание на его заминку. – Дело-то нехитрое, – продолжил он, ободряюще подмигнув Максиму. – Расстояние небольшое. Нажал на курок – и готово. Не промажет…

…– Товарищи! Мы, городские партизаны, сделали всё, чтоб вырвать вас из лап фашистского плена. Теперь, когда вы скоро окажетесь на нашей славной советской земле, помните – настанет ваша очередь бить врага. И не просто бить, а бить беспощадно, с утроенной силой, в том числе и за нас – тех, кто не щадя себя, рискуя собой, помог вам вернуться в боевой строй.
Под тихие аплодисменты Петля закончила свое импровизированное выступление перед очередной группой, в этот раз состоявшей из шести бывших военнопленных, которой уже этой ночью предстояло перейти через линию фронта.
– Теперь, товарищи, Сергей Егорович ещё раз проработает с вами маршрут перемещения через линию фронта. Прошу внимательно его выслушать и запомнить, что он вам говорит. От этого будет зависеть успех всей операции, – произнесла Петля, уступая место Сергею.
– Итак, товарищи, в связи с тем, что передвигаться вы будьте в ночное время, с учётом чего можно легко заблудиться, вам следует обратить внимание на подготовленные нами метки… – начал Сергей свой инструктаж.
Внедрение в ряды городского подполья произошло для Петли на удивление легко. Она убедила Сергея принять предложение красных партизан, но с одним маленьким условием: привлечь и её к операции по его освобождению. Буквально на следующий день свою же просьбу она услышала из уст доктора Саркисяна. К его видимому облегчению Петля милостиво согласилась. Вскоре она оказалась полезна подпольщикам не только тем, что временно приютила у себя беглого пленного, но и тем, что наравне с Саркисяном взялась за выискивание желающих вырваться из немецкой неволи. За короткое время с её помощью работа с пленными была поставлена на поток. Своей отчаянной смелостью и активностью Петля быстро завоевала авторитет не только у подпольщиков, с которыми работала, но и у самого Афанасия Рубцова, который уже не чурался ставить её инициативность и мужество в пример другим.
Легко быть невероятно дерзким, спокойно распоряжаться в не своих делах, вершить судьбами посторонних людей и быть щедрым за чужой счёт, когда знаешь, что ты сам ничем не рискуешь и тебе за это ровным счётом ничего не будет. Вот и Петле, в общем-то, не составляло особого труда казаться отважной, так как она чётко знала, что провала и ужасов фашистских застенков ей не грозит. Она не знала никакой ответственности, а просто участвовала в кем-то мастерски продуманной игре, являясь лишь циничным исполнителем чужой воли. Ведь те советские военнопленные, которых она предлагала подпольщикам для переброски через линию фронта, являлись уже на всё готовыми немецкими агентами, специально подобранными СД.
Нашлось дело и для Сергея, который взял на себя функцию своеобразного инструктора по подготовке согласившихся к переходу через линию фронта. На такую маленькую деталь, как непонятно откуда взявшуюся у него осведомлённость в этом вопросе, никто особо внимания не обращал. Ведь то, что он планировал, всегда успешно осуществлялось. К слову сказать, и сам Сергей не особо интересовался этим вопросом, так как руководствовался лишь инструкциями, которые исподволь и очень умело доводила до него Петля. Спустя короткий срок сами подпольщики предложили Сергею отказаться от идеи вернуться к своим и остаться с ними в городе.
В этот раз планировалось перебросить на советскую сторону довольно большую партию перебежчиков. То, что трое из них сотрудничали с СД, знала только Петля. Отпуская на волю вместе со своими завербованными агентами незапятнанных контактами с немцами советских пленных, СД специально шло на такие издержки, так как безупречные во всех отношениях пленники являлись хорошим прикрытием для успешного внедрения в советский тыл своей агентуры.
…– Ну что ж, товарищи, я надеюсь, что вы вполне усвоили полученные сведения и готовы к переходу, – завершил свой инструктаж Сергей. – Теперь остаётся дождаться темноты, и будем выдвигаться.
Ночь выдалась тёмная, холодная, что, по авторитетному мнению Сергея, должно было способствовать успеху операции. В соответствии с ранее отработанным замыслом он сопроводил группу до условного места, где каждый из перебежчиков пошёл своим маршрутом. Едва часы отбили полночь, как Сергей уже вернулся домой и, напившись сладкого чаю, усталый, завалился в кровать под бок Петли. В полусне она спросила:
– Как всё прошло? Патруля не было?
– Всё нормально, спи, – ответил он и, подперев голову жёсткой подушкой, тут же уснул.
Их разбудил громкий стук в дверь. Оторвав головы от подушек, Петля с Сергеем испуганно переглянулись. Часы показывали три ночи, и ничего хорошего это грохотание в столь неурочное время для них не предвещало.
– Кто там? – спросил Сергей сиплым, будто спьяну, голосом.
– Открывайте! – по-немецки произнёс требовательный голос, и в дверь опять громко постучали.
– Сейчас, сейчас, – сказал Сергей, на ходу натягивая штаны.
Едва открылась дверь, как в дом, громко стуча каблуками сапог и прикладами карабинов, буквально ворвались трое одетых в немецкую форму.
– Кто ещё в доме? Прошу предъявить документы для проверки. И попрошу побыстрее, – потребовал один из вошедших, по-видимому старший из них, на котором была офицерская фуражка.
– А в чём собственно дело? – спросила Петля по-немецки, внимательно рассматривая группу вошедших.
За время оккупации она усвоила, что слова, произнесённые на родном для немцев языке, обычно имели положительное действие. Они тут же преображались, начинали улыбаться и спрашивать у симпатичной фрау, откуда она так хорошо знает их язык. Но в этот раз волшебство не подействовало, и вошедшие остались угрюмы. Наоборот, услышав из уст женщины немецкую речь, двое стоявших за спиной офицера многозначительно переглянулись и подняли свои карабины. Их взгляд и движения не остались незамеченным для Петли. Также ей показалось странным, что говоривший по-немецки был одет в солдатскую форму, но фуражку имел офицерскую. Такого несоответствия в форменной одежде немцы обычно не допускали. И как-то по-особенному звучала и его немецкая речь. В ней было что-то такое, чего Петля в силу нервозной обстановки не могла уловить. Она чувствовала, что если сейчас ей удастся разобраться в своих мимолётных беспокойствах, то вся разыгрываемая сцена повернётся в её пользу.
– Да в чём дело? – вновь спросила она, отмахнувшись от своих подозрений, так и не поняв, что в этих немцах было не так.
– Фрау, прошу не затягивать время и выполнить то, что я требую. Иначе нам придётся применить силу, – тоном, не терпящим возражений, произнёс старший.
– О господи, Сергей, дай им наконец наши документы, – раздражённо просила Петля.
Сергей, немного повозившись в шкатулке, в которой были сложены документы, передал требуемые бумаги. Внимательно рассмотрев их, старший произнёс:
– Фрау, что этот пленный делает в вашем доме, да ещё и в вашей постели?
– А вам какое дело? – всё более раздражаясь, произнесла Петля. – Вы посмотрите, кем они подписаны. Так что попрошу вернуть документы и оставить нас в покое.
– Нет, фрау, я приказываю вам одеться и пройти с нами в участок для более тщательной проверки, – ответил странный офицер, кладя документы в свой нагрудный карман.
– Никуда мы не пойдём, – заявила Петля. – И сегодня же утром вас заставят вернуть наши бумаги и извиниться.
– Внимание! – произнёс старший патруля, и двое, стоявшие за его спиной, тут же вскинули в сторону Сергея и Петли свои карабины. В комнате повисла гнетущая тишина.
– Лена, не надо, – наконец произнёс Сергей, перекидывая испуганный взгляд с Петли на патрульных. – Давай сделаем так, как он просит, а то они нас здесь и кончат.
– Хорошо, – произнесла Петля, заходя за ширму, чтоб переодеться. – Только я этого так не оставлю.
По тихой городской улице их вели уже как арестантов. Сергей, за которым пристроился один из конвоиров, шёл, мерно покачиваясь, по-арестантски закинув руки за спину. Тут же семенила Петля, стараясь держаться рядом с ним. Уже брезжил близкий рассвет. На посеревшем небе монотонно гудел самолёт, нервирующий звук мотора которого нарастал. Ему в ответ вдруг ударила немецкая зенитка, которая располагалась на соседней улице. От неожиданности Петля повернула голову в сторону резкого звука и тут же без чувств упала на землю.
– Ты смотри, как складно получилось. Никто наших выстрелов не услышал. Слава немецким зенитчикам! – дурашливо произнёс Стас, опускаясь на колени перед распластавшимся на асфальте телом мужчины.
Пульсирующая из раны густая кровь расползалась безобразной лужей вокруг его головы. Приложив два пальца к сонной артерии своей жертвы, деловитым тоном Стас произнёс:
– Мой готов, – и, обращаясь к Максиму, спросил: – А у тебя что?
– Вроде тоже готова, – произнёс паренёк, который не мог совладать с бившей его нервной дрожью. Он всё ещё держал в руке пистолет, из которого только что совершил выстрел, и пристально смотрел на тело женщины, не подававшей признаков жизни.
– Быстро двигаем отсюда. А то, не дай Бог, сами на патруль нарвёмся, – нетерпеливым тоном произнёс Герман, и все трое быстрым шагом пошли прочь.
Едва их шаги затихли, из предрассветного сумрака вынырнула тень. Подойдя к лежащим телам, тень опустилась перед трупом мужчины и ловкими движениями стянула с него сапоги.
– В хозяйстве пригодится, – произнесла тень голосом Куприянова.

IX

…– Простите, я не совсем понимаю, о какой цепочке идёт речь, – вежливо ответил молодой мужчина на вопрос Топилина. – Поймите, наши нумизматические собрания посещает много посторонних людей. Кто из любопытства, кто из желания что-то продать, купить или поменять. Так что всех не упомнишь.
Алексей и сам не знал, как объяснить этому вполне интеллигентному на вид человеку, какую именно цепочку более года назад предлагал ему купить какой-то ханыга.
– Ну-у, она ещё какая-то особенная была, – начал мямлить Топилин, – которую вы отказались покупать. Ну что, Николай Алексеевич, вспомнили? – с надеждой спросил он.
– А-а, было дело, – произнёс нумизмат. – Только это не цепочка была, а ожерелье. Но я в милиции по этому поводу уже показания давал. Всё запротоколировано, и я вряд ли смогу сказать что-то больше.
– Я понимаю. Только обстоятельства немного изменились. Дело в том, что тот человек, который предлагал вам это ожерелье, через полгода был убит. И следствие имеет основание полагать, что его убийство произошло из-за неё.
– Да вы что! – изумлённо воскликнул нумизмат. – Только я тут причём? – испуганно произнёс он.
– Да ни при чём, – Топилин попытался успокоить мужчину. – Я к вам за помощью обращаюсь.
– Ну раз так, я готов.
– Так в чём особенность этого ожерелья? – задал свой вопрос Топилин.
– Видите ли, – начал нумизмат, – собственно это было небольшое монисто или по-другому ожерелье. Чтоб вы представляли, такие ещё цыганки носят. То есть это украшение в виде обруча, к которому прикреплены подвески. Как правило, это монеты. Вы знаете, среди серьёзных нумизматов такие ожерелья спросом не пользуются, так как используемые в виде украшений монеты безвозвратно испорчены из-за особенностей крепления. Но иногда попадаются интересные экземпляры. Так вот, когда мне тот мужчина показал монисто, то поначалу я подумал, что он предлагает мне обычное цыганское украшение. Однако когда я его рассмотрел, то понял, что это настоящий музейный экспонат, причём приличной сохранности. Позолоченное серебро, сарматская культура, первый-третий век нашей эры.
– Интересно! – воскликнул искренне удивлённый Алексей. – Третий век говорите? Откуда такие выводы?
– Исторический факультет нашего университета, – с гордостью заявил нумизмат. – Я в этих делах немного смыслю. Видите ли, там на подвесках олени выбиты, что характерно исключительно для сарматов.
– Но такую вещь в магазине не купишь.
– Действительно не купишь. Поэтому без лишних расспросов я и отказал тому мужику. Уж больно подозрительным он мне показался.
– В чём? – попросил Топилин разъяснения.
– Если бы вы видели его руки, то сразу бы определили, что они не привыкли такие вещи держать. Вы уж извините, но как-то глупо с такими вещами по общественным местам разгуливать.
– Где, по вашему мнению, он мог ею разжиться?
– Сложно сказать. Первое, что приходит на ум, – так это хищение из какого-нибудь музея или фондохранилища. Видите ли, во время войны в связи со стремительным наступлением немцев было не до вывоза музейных ценностей. В этой неразберихе можно было воспользоваться моментом.
– Скажите, а много у нас музеев, в которых могла храниться такая вещь?
– Трудно сказать, но, я думаю, не так много. Понимаете, такие экспонаты наперечёт, и не каждый музей удостаивается особой чести их иметь…
…«Музеи – это хорошо. Можно запросы разослать, – размышлял Алексей, планируя свои дальнейшие действия. – Только без точного описания этого ожерелья получить ясный ответ будет сложно. Да и времени много уйдёт. Остаётся надежда на Семенихина с его новым трупом».

…– Что с трупом? – переспросил Семенихин у Топилина и недовольным тоном продолжил: – Эк ты быстрый какой. Впрочем, работа идёт по чётко намеченному плану, и не сомневайся – результат будет. Мои орлы рыщут, агентура подключена, пальчики эксперт откатал, запрос с ними в картотеку отправили. Но, сам понимаешь, процесс установления личности по отпечаткам не быстрый. Так что придётся подождать. Только мне что-то подсказывает, что он всё-таки не твой клиент.
– Ты же утверждал обратное. Для этого и в морг меня затащил, чтоб наглядно всё показать, – сказал Топилин, вспоминая распластанное разлагающееся тело на атомическом столе, и его плечи невольно передёрнулись.
– Мало ли что я утверждал, – ответил милиционер. – Я ведь не Господь Бог, чтоб всё знать. Эксперты определили, что ножевые ранения были нанесены тремя разными ножами, – начал своё объяснение милиционер. – Удары наносились с разной силой и под разными углами. Следовательно, резали его одновременно трое. А это, как ты сам понимаешь, не твой случай.
– А насчёт его наколки? – не унимался Алексей. – Ты же говорил, что она какая-то особенная.
– Действительно наколочка оказалась непростая, – и, почесав в затылке, Семенихин продолжил: – Как бы из-за этой наколочки в наших краях война между уголовниками не началась.
– В смысле? – спросил Алексей, удивлённый неожиданным поворотом.
– Ты что-нибудь о сучьих войнах среди уголовников слышал? – в свою очередь спросил Семенихин.
– Слышал, но особо не интересовался, – честно признался Топилин.
– Удивительно! – воскликнул милиционер и шутливо произнёс: – Случайно вы в своём ЧК с нимбом по воде не ходите?
– У нас таких через одного. И я один из них, – поддержал шутку Алексей.
– То-то я и смотрю, что у тебя горб на спине образовался. Видно, крылья ангельские ты в нём прячешь, – сказал милиционер с улыбкой. – Короче, – начал он серьёзным тоном, – я у спецов поинтересовался, что свастика у бандитов обозначает. Оказалось, что этим значком метят себя те, кто придерживается старых воровских законов, выступает против любых требований тюремной администрации и по своим принципиальным соображениям не идёт с ней на сотрудничество. В зонах таких называют законники.
– А причём здесь какая-то война? – спросил Алексей.
– Притом, что этим законникам противостояли так называемые чесняги или ссученые, то есть те, кто наоборот – не гнушался сотрудничать с администрацией. Как правило, это те, кто в годы войны по амнистии был выпущен из зон и пошёл воевать против немцев. Среди таких встречались и вполне себе авторитетные воры. Когда эти фронтовики обратно в свои зоны возвращаться стали, у них возник конфликт с придерживавшимися воровских принципов законниками. Вскоре этот конфликт перерос в жуткое рубилово. По пересылкам и зонам всей Руси Великой они в течение нескольких лет без всякой жалости резали друг дружку как свиней. Эта война только недавно закончилась, и кто в ней победил, сам чёрт ногу сломит.
– То есть ты хочешь сказать, что найденный нами труп – это отголосок той самой сучьей войны? – спросил Топилин.
– Хорошо было бы, если б это было не так и урки спьяну друг друга порезали, – ответил милиционер и задумчиво продолжил: – А то, не дай бог, за него его дружки впишутся, коих на свободе тоже немало, и побегут мстить. Вот тогда держись, родной уголовный розыск. Всем работы хватит.
– Да-а, жаль, – протянул опечаленный выводами милиционера Алексей.
– Да ты не расстраивайся, – бодро заявил Семенихин. – Надежда ещё есть. Вот установим его, пробьём по учётам, тогда и расстраиваться будем.
Но чутьё уже подсказывало Алексею, что зародившаяся было у него надежда на этот труп так и не будет реализована. «Что ж мне так не везёт? – с досадой думал Топилин, неторопливо бредя в сторону своего отдела. – Опять тупик».
Чтоб как-то найти выход из создавшегося затруднительного положения и чем-то занять себя, Алексей решил наконец выполнить требование Чекмазова и повстречаться с агентом, который совсем недавно и сообщил ему об очередном визите Разумовской в город. Ничего особенного в этом агенте не было: обычная женщина с необычными способностями чуда бытовой техники – пылесоса, собиравшая, как правило, всякий информационный мусор. Встречи с ней всегда утомляли Топилина, так как само прослушивание новостей о неинтересных ему явлениях и поступках неизвестных ему людей наводило на него уныние и скуку. Но долг есть долг, и ему приходилось её терпеть, порой забывая в долгих разговорах с ней о целях и темах этих встреч. Вот и сейчас, идя на явку, Алексей готовил себе к очередному разочарованию от бесцельно потраченного времени.
…– В прошлый раз вы мне рассказывали о некой Лидии, которая в магазине случайно встретила Разумовскую.
– Да, помню, – неуверенно ответила женщина, у которой от усилия что-то действительно вспомнить образовались многочисленные складки на лбу, отчего она стала ещё некрасивей. – А, да-да, помню, Лидка-алкашка, – наконец действительно вспомнив, уверенно произнесла она.
– Как её фамилия? – спросил Топилин.
– Да я откуда знаю? Она мне не подруга, чтоб я её фамилией интересовалась, – честно ответила женщина и с недовольством продолжила: – Я же не обязана по фамилиям всех алкашей в нашей округе знать. Знаю только, что кличка у неё была Дубина. Я ей иногда трёшку ссуживала, когда у неё трубы горели…
– Хорошо, – перебил её Алексей, не желая выслушивать про чьи-то горящие трубы. – Но её фамилию вы установить можете?
– Зачем вам эта алкашка понадобилась? – недоумевая, спросила женщина.
– Мне так нужно, – не желая вдаваться в подробности, назидательным тоном заявил Алексей.
– Странно, – не удовлетворившись ответом Топилина, произнесла женщина. – Фамилию я её узнаю. Только вы и сами можете это сделать, потому как убили эту Лидку.
– Как убили?! – воскликнул Алексей.
– Да вот так, – спокойно ответила женщина, искренне не понимая реакции чекиста на это известие. – Наверное, уж с месяц как будет. Говорят, подрезал её кто-то.
– Как это произошло?
– Да шут их ведает, – ответила женщина. – У них, у алкашей, своя жизнь, которая крутится вокруг одного предмета – бутылки. Может, они её и не поделили? Об том наш участковый, Кузьма Егорыч, знает…
Прямо со встречи с агентом Алексей направился в опорный пункт милиции, где к его радости удалось застать местного участкового. Вежливо постучав в дверь, он услышал:
– Войдите.
В этот момент старый капитан милиции Кузьма Егорович Никушин, натянув круглые очёчки себе на нос, что-то заполнял в своих многочисленных бумагах. Увидев удостоверение Топилина, Никишин соскочил со стула и, застёгивая верхнюю пуговицу милицейской гимнастёрки, стал представляться:
– Капитан милиции Никишин. Кузьма Егорыч.
– Да ладно вам, капитан, оставьте, – сказал Алексей, без приглашения усаживаясь на свободный стул.
– Не знаю, как сейчас, товарищ майор, но меня приучили к порядку, – сказал милиционер, садясь на своё место.
– Что это у вас? – поинтересовался Топилин, рассматривая стол участкового, заваленный бумагами.
– Отчёт готовлю, будь он неладен, – с печалью в голосе ответил старый милиционер. – Вот уже третий раз переписываю. Не поверишь, майор, у меня от этой писанины всё чесаться начинает. А начальство всё требует. То ему месячный подавай, то квартальный, то полугодовой, то годовой. Куда они там распихивают эти наши бумажки, ума не приложу. Жуют они их там, что ли? Надоело. Уволюсь к чёртовой бабушке. Пусть тогда сами по участку бегают.
– А что, раньше не было такого? – улыбнувшись, спросил Топилин.
– Как не было? Было, конечно. Куда же без этой бюрократии? Но скажу так: поспокойней как-то было, одним словом, без сатанизма, – ответил участковый. – Накорябал на листочке – и порядок. Теперь же то какие-то графы, то какие-то столбцы, то таблички им заполни. Как будто от этого преступников меньше станет. Ты что думаешь, почему я свой отчёт в третий раз переделываю? Да я в собственных цифирях уже запутался. И всё вовремя надо успеть, бо если вовремя не сдашь, то у начальства в одном месте как будто свербить начинает, да так, что от этого оно, не приведи господи, уж больно лютым становится.
Немного помолчав и сочувственно вздохнув, Топилин задал свой вопрос, ради которого и пришёл:
– Подскажите, Кузьма Егорович, вам такая личность, как Лидия по прозвищу Дубина, знакома?
– А как же, знавал такую, – уверенно ответил милиционер. – В определённых кругах была известной личностью. Всю местную питейную братию в своих руках держала. Ну и сама, понятное дело, часто к бутылке прикладывалась. Мне, честно сказать, её иногда даже жалко было, так как бабой она была в общем-то безобидной. Да и порядок поддерживала. С ней легко было. Поэтому я не раз пытался её образумить. Мол, «Лидка, смотри у меня, допьёшься»… А она мне: «Да брось, Егорыч, один раз живём»… Вот и прожила.
– Почему у неё такая кличка была – Дубина? – спросил Топилин.
– А чёрт их разберёшь, – ответил участковый. – Только по паспорту она Лилия Петровна Дубинина. Может, от этого ей кличку и придумали?
– Вы информацию о ней собрали?
– Мы правила знаем, – ответил участковый с укором. – Всё честь по чести. Установлено, что трижды судимая Дубинина прибыла в наш город на жительство три года назад, аккурат после последней отсидки. Первая судимость, она ещё девчонкой была, – по пятьдесят восьмой, сроком на пять лет. Ну а дальше, как говорится, пошла по наклонной. Второй срок схлопотала за кражу. Третий за тунеядство. Сожительствовала с таким же трижды судимым – Игорем Мухопадовым. Днём в день убийства возле известного в округе питейного заведения Дубинина в компании ещё двух таких же, как и она, выпивох, поправляла своё здоровье пивом после вечернего загула. Тут подвалил к их компашке какой-то незнакомый мужик и эдак вежливо попросил её отойти с ним в сторонку якобы для серьёзного разговора. Поначалу беседа вроде как между ними не заладилась. Она ему кричала про какую-то петлю. Затем затихла и вместе с ним куда-то ушла. Больше её живой никто не видел. Нашли её на следующий день с множественными ранениями недалеко от тропинки, ведущей через кладбище. Как она там очутилась, никто не знает.
– Приметы этого мужика, – попросил Алексей.
– Среднего роста, коренастый, курчавый. В общем, обыкновенный мужичок без особых, как говорится, примет. Был одет в костюм. На голове шляпа. Но по повадкам не интеллигент.
– Почему не интеллигент?
– Потому как шляпу на затылке носил. Так у интеллигентов не принято. Не тот, как говорится, фасон.
– А что этот Мухопадов? – спросил Топилин.
– Да как сказать… – замялся участковый. – Парень он, конечно, шебутной, не приведи господи. Наглый, буйный, чуть что не по его нраву, так сразу за нож хватается. Но Дубинина над ним какую-то власть имела. При ней он, когда трезвый бывал, чистым кутёнком становился. Слушался её беспрекословно. Всем рассказывал, что сердцем к ней прикипел. В общем, любил он её.
– За нож, говорите, хватался, – задумчиво спросил Алексей. – Так может, всё-таки это он? Оно ведь как бывает: сейчас любит, через час разлюбит.
– Что ж, Игорёк действительно может, – спокойно ответил милиционер. – Только он у меня на участке личность известная. Его все знают. И те алкаши, что с Дубининой в тот день выпивали, в один голос утверждают, что это не он.
– Так может, они его за буйный нрав боятся, поэтому и скрывают? – предположил Алексей.
– Может, и боятся. Только среди тех алкашей чуть ли не личный враг Мухопадова имеется. Хотя, несмотря на вражду, они всегда вместе выпивают. Выпивают, а потом каждый раз собачатся. Так что странная у них то ли вражда, то ли дружба получается. Тем не менее и он утверждает, что это не Мухопадов.
– Вы его самого опрашивали? Алиби его проверяли?
– Да в том-то вся и штука, что нет у него никакого алиби. Говорит, что накануне свой день рожденья справлял. По этому случаю он вместе с Дубининой и своими дружками дома гудел. Вот скажите, майор, как у них это получается? Нигде не работают, а деньги на выпивку имеют, – горестно заметил участковый.
Топилин лишь недоумённо пожал плечами.
– Значит, воруют, – ответил на свой вопрос участковый. – В общем, – продолжил он, – утром проснулся этот Мухопадов, а её уже не было. Пошёл искать, но не нашёл. Вернулся. Так до вечера в одиночестве и прождал у себя комнате, похмеляясь. Только подумай, майор, зачем ему её убивать?
– Действительно, зачем? – задал всё тот же вопрос Алексей. – А что соседи говорят?
– Гудёж накануне многие слышали, – ответил участковый. – Но был ли Мухопадов дома на следующий день, никто толком сказать не может. Единственное, что говорят, так то, что в день убийства его никто не видел, да и тихо у них было.
– Скажите, Кузьма Егорыч, а что, на ваш взгляд, слово «петля» может означать?
– Чёрт его знает, – уклончиво ответил участковый. – Может, кличка какая.
– Вам такая кличка ранее встречалась?
– Не-е, на моём участке лиц с такими установочными данными не имеется, – твёрдо заявил милиционер.
– Странная кличка, не правда ли? – задумчиво произнёс Алексей.
– Что странного-то? Кличка как кличка, – ответил участковый.
– Тут не поймёшь, то ли мужская она, то ли женская. Что ж, Кузьма Егорыч, и на том спасибо, – произнёс Алексей.
– Рады стараться, – бодрым тоном отозвался милиционер.
– Материалы по этому убийству куда направили?
– Все честь по чести подшиты и тому как две недели назад направлены в убойный отдел, – ответил участковый.
– Это хорошо, – сказал Топилин, вставая. – Но имейте в виду, что тех свидетелей-алкашей придётся ещё раз опросить. Так что, Кузьма Егорыч, вы уж постарайтесь их из виду не упустить.
– Не извольте беспокоиться, – участливо произнёс участковый. – Вот только этот чёртов отчёт закончу, – произнёс он, указывая руками на кипу бумаги на своём столе.
Вернувшись в отдел, Топилин, желая тут же связаться с Семенихиным, стал спешно накручивать диск телефона.
– Слав, слушай, ты дело по убийству Дубининой получал? – спросил Алексей, едва услышав в трубке знакомое: «Семенихин, слушаю».
– Получал, – ответил милиционер. – Я его Харитонову отписал. Он им уж как две недели занимается. А что? – спросил он заинтересованно.
– Вполне возможно, что оно с нашими предыдущими убийствами связано, – в свою очередь ответил Топилин.
– Да ну! Интересно послушать. Ты вот что, дуй ко мне, будем вместе разбираться, – предложил милиционер.
Уже через полчаса взмыленный от быстрой ходьбы Алексей сидел в кабинете Семенихина.
– Ты уж извини, но я в эти материалы особо не вникал, своему Харитонову отписал. А он, балабол, до сих пор ни черта по ним не сделал. Видите ли, закрутился он. Ну ничего, я ему врезал как следует. Теперь он у меня как Жужа поскачет.
– Да ладно тебе, Слав, голову пеплом посыпать, – прервал Топилин ненужные оправдания Семенихина. – Ты лучше скажи, имеется ли в этих материалах что-нибудь интересное для нас.
– Вот смотри, – и милиционер выложил перед Алексеем стопку фотографий, на которых в разных ракурсах было запечатлено место совершения убийства Дубининой. Женщина лежала на спине, широко раскинув руки, как будто желая кого-то обнять. На её груди и животе имелись многочисленные кровоточащие раны.
– А теперь смотри сюда, – и с этими словами Семенихин выложил другую пачку фотографий. – Это с места убийства Курилкина.
Взяв снимки, Топилин рассмотрел тело мёртвого мужчины, имевшего аналогичные раны.
– Ну и? – спросил Алексей, возвращая фотографии.
– Это ещё не всё, – ответил милиционер, раскрывая папку и передавая её в руки Топилину. – Вот здесь читай, – указал он, проведя ногтем по бумаге.
– Так… медицинское заключение судмедэксперта городского морга, – начал читать вслух Топилин и, переведя взгляд по странице на отмеченное место, продолжил чтение: – Смерть потерпевшей наступила в результате обильной кровопотери, возникшей в результате многочисленных ран, нанесённых острым колющим предметом. Предположительно орудием убийства является немецкий окопный нож образца тысяча девятьсот сорок второго года.
– Так. А теперь читай вот здесь, – сказал Семенихин, передавая Алексею материалы другого дела.
Быстро пробежав глазами по тексту, Топилин воскликнул:
– Ты смотри! Совпадение!
– Вот и я об этом, что совпадение, – удовлетворённым тоном сказал милиционер. – А это, согласись, не баран чихнул, это факт, от которого не отмахнёшься.
– И ножичек, как оказалось, ему всё-таки дорог.
– Действительно, со своим ножом он не расстаётся, – согласился Семенихин. – Только этот дядя с каждым убийством становится всё опасней. Так что найти его, и как можно скорее, – наша с тобой первостепеннейшая задача. Вот и давай подумаем, что мы на сей момент имеем?
– Из примет возможного убийцы у нас пока один костюм да шляпа, – сказал Алексей. – Согласись, Слав, этого мало.
– Согласен, – утвердительно кивнув головой, сказал Семенихин. – Но у нас всё-таки имеются свидетели, которые в случае чего смогут его опознать. Это уже немало. Ты с участковым разговаривал?
– Только что от него, – ответил Алексей. – По фамилии Никишин.
– Я Кузьму Егорыча давно знаю, – произнёс милиционер. – Он участковый опытный. Ему вполне можно доверять. Ну и что он?
– Он мне про сожителя убитой Дубининой рассказал, – ответил Топилин. – Это некто Игорь Мухопадов. Так вот, со слов участкового мужик этот уж больно горяч, и чуть что – за нож хватается. Но вроде как убивать Дубинину у него мотива не было, так как вроде он её любил, но алиби у него нет.
– Раз нет алиби, то придётся его проверить, – категорично заявил милиционер. – Ничего, мои орлы этого Мухопадова быстро прокачают.
– Теперь второе, – продолжил Топилин. – Те же свидетели утверждают, что когда наш предполагаемый убийца разговаривал с Дубининой, то она ему кричала про какую-то петлю. Так вот, пока я к тебе шёл, всё думал, что это слово может означать. Мне кажется, что это кличка. В общем-то, и участковый со мной согласился.
– Что ж, вполне возможно, – произнёс Семенихин.
– Если брать по аналогии с Дубининой, имевшей кличку Дубина, то петля может являться производной от фамилий Петляев, Петелин, Петляков…
– Ну и к чему ты клонишь? – спросил Семенихин.
– А к тому, что Петлякова – это девичья фамилия разыскиваемой нами Разумовской.
– Час от часу не легче! – воскликнул милиционер, стукнув себя по коленке. – Постой, постой, – произнёс он обрадованно, – но если это действительно так, то Дубинина знавала Разумовскую ещё до её замужества и, следовательно, могла располагать многими интересными фактами из её биографии. В этой связи прослеживается возможный мотив этого преступления. Необходимо было убрать ненужного свидетеля в лице Дубининой. Что ж, Алексей, пока гладко у тебя получается.
Топилин, не зная, как отреагировать на внезапно прозвучавшую в его адрес похвалу милиционера, лишь застенчиво пожал плечами.
– Только в этой истории пока не сходится одна деталь, – задумчиво произнёс милиционер. – С чего это вдруг возможный убийца так подставился?
– В смысле? – не сразу понял Топилин.
– В том смысле, что он в открытую, при свидетелях подошёл к будущей жертве. Ведь раньше он так не поступал. А тут, что говорится, нахрапом пошёл. Алкаши ведь тоже какие-никакие, но свидетели. Что ты по этому поводу думаешь?
– Чёрт его знает… – произнёс Алексей, не зная, что ответить на этот вопрос. – Может, преступник действовал спонтанно. Например, эта женщина чем-то его оскорбила. Ведь она ему что-то кричала. Вот он не выдержал и убил её.
– А говоришь, не знаешь, – удовлетворённо произнёс Семенихин. – Вполне возможно, что ты прав, Алексей. Только если человек убивает при крайней степени раздражительности, то нужно понимать, что, пребывая в таком состоянии, он, как правило, действует спонтанно. В этот момент ему хочется только одного – здесь и сейчас утолить свою ярость, и ему плевать на всех и вся. В нашем же случае убийца спокойно подходит к жертве, отзывает её в сторону, а затем уводит с собой. Что это может означать? – задал сам себе вопрос Семенихин. – А то, что в тот момент он не испытывал к ней злости.
– Ну, тогда я не знаю, – разочарованно разведя руками, сказал Топилин, соглашаясь с мнением милиционера. – А у тебя какие мысли на сей счёт?
– Вполне возможно, что преступник торопился, и ему уже не было дела до соблюдения каких-то условностей, – ответил милиционер. – Как тебе такое?
– Согласен, – одобрительно кивнул Алексей.
– Но есть и ещё один вариант, – продолжил рассуждать Семенихин. – Предположим, что поначалу он не собирался её убивать, а хотел просто поговорить. Поэтому спокойно подошёл к ней при свидетелях. Но в ходе разговора что-то пошло не так, и убийца принимает решение её устранить.
– Что ж, тоже похоже на правду, – согласился Топилин. – Вариантов много, но какой из них верный, неясно.
– Будем отрабатывать каждый, – заявил Семенихин.

X

…Он появился через два дня. Маленького роста, с покрытым пурпурной туникой круглым животиком, с припудренным и нарумяненным лицом, в общем, ничем не примечательный покупатель. Значительность в нём выдавало лишь то, что шёл он в сопровождении четырёх чернокожих гигантов, вооружённых деревянными мечами. Завидев этих возвышавшихся над толпой негров, торговцы тут же оживлялись и, стремясь заманить его к себе, начинали громко нахваливать свой товар. Однако он шагал спокойной уверенной походкой, нигде не останавливаясь, без интереса рассматривая предлагаемых ему рабов.
Но едва его взгляд упал на группу Сестёр, томившихся в ожидании окончания очередного невольничьего дня, когда им наконец дадут пару овсяных лепёшек и кувшин чистой воды, он тут же оживился и быстрой семенящей походкой подошёл к ним. Сначала он внимательно их рассматривал, попутно задавая купцам какие-то вопросы на непонятном языке. Увидев его интерес, торговцы наперебой стали расхваливать Сестёр, тыкая пальцами то в их грудь, то в бёдра. Но покупателя интересовали вовсе не эти части тела, а сильные руки и ноги воительниц, которые он тщательно ощупывал, сопровождая свои манипуляции довольным поцокиваньем. Наконец, отозвав в сторону торговцев, он задал какой-то вопрос, по-видимому касавшийся стоимости этого товара. Когда услышал цену, его брови слегка вздрогнули, но он спокойно протянул руку для рукопожатия. Затем он вынул кошелёк с деньгами. Алчные купцы лучезарно заулыбались. Сделка состоялась.
…«Достопочтенная публика!» – воскликнул эдил, выйдя на середину амфитеатра, вознеся руку с позолоченным жезлом над своей головой. Зрители, ещё пребывавшие под впечатлением от кровавого зрелища предыдущего боя, стали потихоньку затихать. «Сейчас на ваших глазах… – продолжил эдил, не обращая внимания на одетых в голубые хитоны рабов, которые за его спиной спешно посыпали белым песком лужи крови. – …мы воскресим эпизод Аттической войны, в которой дикие и необузданные женщины-воительницы, известные нам как амазонки, сошлись в бою с греками в стенах древних Афин».. При этих словах толпа вновь взревела: «А-а-а!», предвкушая очередное кровавое представление. Перекрикивая многоголосый гул, кто-то из зрителей истошно завизжал: «Убить, убить их всех!».
Чтобы успокоить публику, распорядитель зрелища вновь воздел свой жезл над головой. «Несметные полчища диких амазонок ринулись на Грецию войной, чтобы отомстить за гибель своей царицы Антиопы, принесённую её неверным мужем Тесеем в качестве гекатомбы всесильным богам. Сойдясь в честном бою на холме Пникс, амазонки разбили греков на все времена, покрыв себя неувядаемой славой непобедимых женщин-воительниц. Итак, встречайте!» – воскликнул эдил, указывая рукой на ворота. «А-а-а!» – вновь разнёсся над амфитеатром неистовый рёв восторженной толпы. Тут же ворота отворились, и на арену выскочили пять Сестёр, вооружённые гастами, пугио и небольшими щитами. Их шлемы были украшены чёрными конскими хвостами, а за спиной развевались прикреплённые к доспехам белоснежные крылья, составленные из длинных лебединых перьев. При их появлении забил барабан. Под его ритмичный звук Сёстры, встав в круг, начали свой ритуальный танец, знаменовавший каждый их выход на бой.
Она не участвовала в этом танце, стоя в центре круга и с тревогой ожидая начала схватки. Нет, ей вовсе не было страшно. За несколько лет, проведённых в бродящей по свету труппе тренированных бойцов, она видела множество смертей, которые для неё стали привычным делом. Поэтому страха она уже не испытывала. За это время ей наравне с мужчинами приходилось участвовать и в массовых, и одиночных поединках, на конях и колесницах, травить лохматых медведей и гривастых львов. Она умело действовала и против сетей ретиария, и против копья галла, и против острых сабель димахера. Конечно, победы не давались легко, и порой её жизнь повисала на волоске, но боги по какой-то причине всё же были к ней благосклонны. Слава непревзойдённого в схватке бойца была настолько велика, что те, кто хотел её увидеть в деле, платили за это большие деньги, а те, кто выходил против неё на поединок, знали, что они обречены. Всё её тело покрывали боевые отметины, но эти шрамы были ничто по сравнению с душевными ранами, которые, в отличие от телесных, никогда не заживали. И всё из-за тех, в кого она верила и кого любила, – родных ей Сестёр.
Когда они, закованные в тяжёлые цепи, покидали берега Большого Поля, по числу они составляли небольшую ватагу, но за несколько лет скитаний их осталось всего пять. Одни умерли от тоски по своему Полю, других одолели неведомые хвори, но большинство из них сгинули, как это и положено воительницам их племени, в бою. И пусть эти схватки проводились на потеху толпе, но они были самые что ни на есть настоящие, без компромиссов, с телесной болью, своей и чужой кровью. Она помнила каждую из ушедших Сестёр, и их смерть отзывалась в её сердце безутешной скорбью, и всё из-за того, что причиной произошедших с ними бед была именно она, так наивно доверившаяся алчным торговцам.
Вот и сегодня, стоя на этой арене, украшенная, в отличие от Сестёр, белым конским хвостом и чёрными перьями, она с горечью и тревогой наблюдала, как в своём танце одна из них как-то неловко переставляет ноги. Причина её недуга была неизвестна. Но ланиста, не желавший этого знать, был безжалостен. «До её болезней мне нет никакого дела, – говорил он. – Деньги заплачены, так что пусть выходит на арену». Понимая, что скупой ланиста не отступится, Сёстры договорились, что во время схватки они будут её защищать всеми возможными способами. Но бой, тем более с втрое большим количеством соперников, являлся делом непредсказуемым. Поэтому при мрачном взгляде на неловкие движения Сестры её охватило недоброе предчувствие надвигающейся беды…

…Выбираясь из внезапно навалившейся темноты, Петля в попытке понять, откуда взялась эта дикая ломота в затылке, тихонько пошевелилась. Но взрыв острой боли заставила её вновь замереть. Пережидая волну болезненного приступа, она вспомнила, как к ней пришли какие-то люди в немецкой форме и куда-то повели. Тут то ли от выпавшей холодной утренней росы, то ли от перенесённого нервного потрясения её стала бить сильная дрожь, и ей пришлось открыть глаза. Но из-за того, что она увидела, ей едва удалось сдержать крик. На неё в упор смотрели потухшие немигающие синие глаза Сергея, устремлённые в какую-то внутреннюю пустоту. Отшатнувшись от жутковатого мёртвого взгляда, Петля, превозмогая боль, поднялась на четвереньки. Всё ещё не понимая, что с ней происходит, она стала осматриваться вокруг. Её взор привлекла лужа собственной крови, сливающаяся с багровым пятном, расходившимся от головы Сергея. Здесь же лежали кусочки костяного гребешка, которым она перед выходом из дома подколола волосы на затылке.
«Что это было? – задала она себе первый вопрос. – Неужели меня хотели убить?» – и из её глаз невольно потекли слёзы то ли от пережитого страха, то ли от радости, что осталась жива.
Поднявшись на ноги, Петля неровной походкой побрела к знакомой двери собственного дома, которая уже ясно просматривалась в предутреннем сумраке. Ввалившись в комнату, она подошла к рукомойнику и, намочив подле висевшее полотенце, приложила его к затылку.
«Кто были эти люди? Неужели немцы? Если это так, то они не должны были нас уводить. Ведь с документами у нас полный порядок. Нет. Это не немцы. Тогда кто?» – слегка ослабевшая головная боль позволила ей немного собраться с мыслями.
Тут Петля стала вспоминать, что её напрягло, когда она разговаривала с тем молоденьким немцем в офицерской фуражке. И она вспомнила. Всё-таки постоянная работа с немцами дала ей возможность начать разбираться в их диалектах и безошибочно определять, кто перед ней – баварец, саксонец и уж тем более тиролец. Этот же юноша говорил с ней с другим акцентом. Ещё немного поковырявшись в своей памяти, она догадалась, на каком наречии изъяснялся паренёк. Он говорил с ней на языке, который был присущ ныне живущим в своих колониях-поселениях русским немцам.
«Акцент. Если он не настоящий немец, то кто? И зачем этот маскарад с переодеванием? Наверное, чтоб мы с Сергеем ничего не заподозрили. Но что не заподозрили? Что они не те, за кого себя выдают, – мысли всё множились в её голове. – Для чего? Чтоб выманить из дома? Зачем? Ведь стрелять в нас в доме было бы проще. Однако выстрел в затылок ничего не подозревающей жертве – это стопроцентное убийство. А им и нужно было такое убийство. Но за что нас убивать? Ничего не понимаю. Неужели я раскрыта? – От этой мысли Петлю окатила волна страха, отчего её вновь стала бить нервная дрожь. – Что мне теперь делать? Если они узнают, что я жива, то могут сейчас, сию минуту вернуться, и это вновь повторится. – И в панике соскочив со стула, она метнулась к входной двери и закрыла её на замок. – Что делать? Что же делать? – думала она в смятении. – Бежать, – в её голове созрела главная мысль. – Бежать сию же минуту, пока они не вернулись и не убили меня. Будьте вы все прокляты», – подумала она, не особо понимая, к кому относится это проклятье.
Вновь соскочив с места, она бросилась к платяному шкафу и стала выхватывать из него свои вещи. Гора всякого тряпья, состоявшая из пальто и шубки, платьев и белья, быстро росла на так и не убранной с ночи кровати. Вытащив на середину комнаты огромный чемодан, она приготовилась кидать в него свои пожитки.
«Стоп, – мысленно остановила себя Петля, и её руки безвольно опустились. – А куда бежать-то? Мне ведь не к кому…»
И тут ход её мыслей был прерван требовательными ударами в дверь. Вздрогнув от неожиданного звука, Петля в ужасе вновь заметалась по комнате. «Неужели они вернулись?» – подумала она в волнительном замешательстве.
– Открывайте, полиция! – произнёс чей-то громкий голос из-за двери.
– Кто? – тихо переспросила она, чтоб потянуть время.
– Полиция, чёрт бы вас там побрал. Открывайте! – сказал всё тот же властный голос.
Подкравшись к окну, выходившему на улицу, она, пытаясь остаться незамеченной, выглянула из-за занавески. Перед входом стояли незнакомые ей трое с белыми повязками на рукавах. «Не они», – облегчённо выдохнула Петля.
– Ваши документы, – произнёс старший, едва зайдя в комнату. – И что у вас за рана на голове?
– Меня ударили, – ответила тихим голосом Петля.
– Кто ударил и где ваши документы? – опять потребовал старший, с подозрением осматривая Петлю.
– Я сейчас, – засуетилась Петля. – Ой, а у меня их забрали, – произнесла она, вспомнив, что тот переодетый в немца паренёк так и не вернул ей документы.
– Кто забрал?
– Я не знаю, кто это был, – плаксиво заявила она. – По виду это был немецкий патруль, – начала объяснять Петля. – Они ворвались ночью. Потребовали, как и вы, документы. Затем вывели из дома, и дальше я ничего не помню.
– А что это за труп мужчины лежит недалеко от вашего дома? – спросил старший.
– Это Сергей, – ответила Петля. – Фамилия Разумовский, – уточнила она, посчитав, что для полицейских это станет важной информацией.
– Кто он? Муж?
– Нет. Брат.
Полицейский обвёл внимательным взглядом комнату и сказал:
– Вы вот что, гражданочка, в связи с тем что документов у вас нет и живёте вы непонятно с кем, то ли с братом, то ли со сватом, придётся вам отправиться с нами в участок. Там и расскажете, кто к вам приходил, откуда у вас рана и кто на самом деле этот убитый. Так что собирайтесь, – потребовал он. – Самсонов, перевяжи её, – приказал он, обращаясь к одному из своих подчинённых.
Самсонов скинул винтовку с плеча, достал из нагрудного кармана немецкую упаковку бинта и стал аккуратно перевязывать Петлю. Вскоре переодетую во всё чистое её под конвоем вывели на улицу.
Стояло ясное майское утро. Стрекотавшие в вышине ласточки своим быстрым полётом рассекали небесную синь. Глоток свежего воздуха должен был придать Петле бодрости, но голова её закружилась, отчего она едва устояла на сразу ослабевших ногах. Ей захотелось присесть, но она не позволила себе этого сделать. Тут она увидела группу людей, с озабоченными лицами окруживших тело мёртвого Сергея, всё ещё лежавшее на асфальте. Лишь только кинув взгляд на его распластанное тело, Петля едва не рухнула от накатившей очередной волны слабости.
– Ну-ну, гражданочка, – произнёс Самсонов, схватив её под руку. – Не раскисайте.
Полицейский участок, в который привели Петлю, ничем не отличался от таких же унылых заведений, в которых ей приходилось бывать, работая вместе с Отто. Но теперь она находилось в другом положении. Это заставляло её немного нервничать.
– Куда её? – спросил старший у сидевшего у входа полицая, на рукаве которого красовалась красная повязка с выведенными белой краской буквами «ДЕЖ».
– Пока в камеру, – ответил дежурный. – Только что звонил Старыгин. Он приказал, чтоб без него не начинали. Ему хочется лично её допросить.
– Когда будет?
– Как только закончит осмотр места убийства, – произнёс дежурный.
Как только железная дверь пустой камеры с противным скрежетом захлопнулась за спиной Петли, она забилась в угол и тут же опустилась на колени. Возникшая пауза позволила ей успокоиться и наконец оценить ситуацию прошедшей бурной ночи и не менее беспокойного утра.
…– Где-то я вас видел, – сказал начальник городской полиции Старыгин, внимательно вглядываясь в лицо Петли, когда её через полчаса ожидания в камере завели в кабинет.
В этот момент в помещении находилось ещё двое, один из которых, сидя за отдельным столом, приготовился составлять протокол допроса.
– Господин Старыгин, я буду разговаривать только с вами, – произнесла Петля этому глянцево-приглаженному самодовольному типу не требующим возражения тоном. – Остальных я попрошу покинуть кабинет. И не надо ничего записывать.
– Да вы, дамочка, в своём уме? – произнёс начальник полиции, удивлённо воззрившись на Петлю. – Или вы не понимаете, где находитесь? Здесь, вообще-то, распоряжения даю я.
– Я отдаю себе отчёт, где нахожусь, – всё так же спокойно заявила Петля. – Поэтому для пресечения возможных недоразумений предлагаю выполнить то, что сказала. А объяснения я дам позже, и только в присутствии людей, которых вы вызовите вот по этому телефону.
Петля без спроса взяла со стола, за которым сидел Старыгин, письменное перо и написала на чистом листе бумаги четыре цифры.
– Собственно там вы и могли меня видеть, – сказала Петля, кладя перо на место и передавая листок главному полицаю.
Опешивший от такого нахальства Старыгин взял лист бумаги и с видимым чувством собственного превосходства всмотрелся в него. Тут его глаза расширились. Он внимательно посмотрел на Петлю. Затем обвёл взглядом своих подчинённых и приказным тоном произнёс:
– Вы оба, пошли вон.
– Подождите, – сказала удовлетворённая словами начальника полиции Петля.
Оба полицая, как по команде, остановились.
– Сделайте-ка мне горячего чаю с сахаром и лимоном, – повелительно произнесла она.
От этого неожиданного приказа оба полицейских молча посмотрели на Старыгина, всё ещё не понимая причин такой резкой смены отношения к этой арестантке.
– Чё вылупились? Выполнять! – гневно выкрикнул Старыгин.
– Да, и побыстрей, – подсказала Петля.
Когда они остались наедине, Петля бесцеремонно взяла трубку телефона, стоявшего на столе, набрала нужный номер и, дождавшись ответа, заговорила по-немецки.
– Он будет здесь через пятнадцать минут, – сказала она, кладя трубку на место.
Лицо полицейского приняло приятное во всех отношениях выражение.
– Может коньячку? – предложил он.
– Пожалуй, – согласилась Петля. – А то с утра маковой росинки во рту не было.
Сотрудник СД прибыл в полицейский участок в точно оговоренный срок.
– Пусть оставит нас, – сказал он по-немецки, даже не взглянув в сторону полицейского, который услужливо протягивал ему руку для рукопожатия.
Петля перевела.
– Понимаю, понимаю, – сказал Старыгин, приторно улыбаясь. – Я, если что, туточки буду, за дверью.
Когда дверь за ним закрылась, немец приказал:
– Фрау Хелен, теперь во всех подробностях рассказывайте, что с вами произошло.
Внимательно выслушав её, немец на некоторое время задумался, по-видимому оценивая сложившуюся ситуацию.
– К сожалению, этот убитый пленный был частью нашего плана. Найти ему замену невозможно, – произнёс он с нотками досады. – Новый человек в этом деле вызовет подозрение и поставит под угрозу провала весь замысел операции. В этой связи все дальнейшие мероприятия с вашим участием, фрау Хелен, придётся свернуть.
– Да, – произнесла Петля, внутренне обрадовавшись этому решению, – но что будет со мной? Что я скажу в больнице?
– Фрау Хелен, вам больше не стоит об этом беспокоиться. В связи со свёртыванием операции мы впредь не нуждаемся в услугах этого медперсонала, – твёрдо заявил немец. – Я дам соответствующие распоряжения. Вам же придётся сменить жильё. Но ничего, мы подыщем вам хороший вариант. Отдыхайте, восстанавливайтесь, набирайтесь сил. Война ещё не закончилась, фрау Хелен, и не исключено, что вы нам ещё понадобитесь. И вот ещё что, – произнёс немец, вставая и направляясь на выход из кабинета. – Этому полицейскому, что сейчас ждёт за дверью, придётся заняться поиском тех, кто покушался на вас. Так что задержитесь здесь на некоторое время и расскажите ему об этом нападении, естественно без посвящения в наши дела.
…– Да вы в рубашке родились, Елена Ивановна, – сказал Старыгин, дослушав её рассказ. – Видать, стрелок неопытный вам попался. На спусковой крючок неправильно палец положил, вот рука при выстреле и дёрнулась. От этого пуля от вашего гребня и соскользнула. Если кто другой был бы, то лежать вам рядом с вашим братом с дыркой в голове.
От последних слов в памяти Петли всплыло лицо Сергея с отрешёнными синими глазами и лужа его крови, сливающейся с её. От этого неприятного воспоминания её плечи невольно содрогнулись. Чтоб быстро избавиться от наваждения, она спросила:
– Вы их найдёте?
– На то мы здесь и поставлены, чтоб их найти, – умильно улыбаясь, сказал полицейский. – Вы мне только вот что скажите. Когда выводили вас из дома, на брате обувь имелась?
– А как же, – ответила Петля. – Не босиком же ему по улице идти. Он в сапогах был. Такие яловые, офицерские, сорок третьего размера. На них ещё недавно железные набойки поставили, – уточнила она.
– Что ж, товар хороший, – одобрительно кивнул Старыгин, о чём-то задумавшись. – Только вот что странно. Когда его обнаружили, на нём сапог уже не было. Как вы это можете объяснить?
– Не знаю, – честно призналась Петля, не понимая, к чему был задан этот вопрос.
– Вот и я пока тоже не знаю, – сказал полицейский. – Но ничего, скоро узнаю.
В этот же день Петля перебралась на новую квартиру, оставшуюся от зубного врача, расстрелянного немцами ещё в октябре сорок первого. Забившись в этот уютный уголок, Петля лишь изредка выходила из дома, чтоб отоварить продуктовые карточки на немецком складе. Стоя в небольшой очереди за продуктами, она узнала, что недавно немцы вскрыли какую-то красную организацию, которая убивала тех, кто сотрудничал с оккупантами. В этой связи в городе идут массовые аресты, в основном молодых людей. Эта новость успокоила Петлю. Рана на голове зажила, и она стала чаще выбираться из дома, уже не боясь попасться кому-нибудь из знакомых на глаза.
Вскоре её пригласили в полицию под предлогом уточнения некоторых вопросов по её делу. Как только вошла в здание управления полиции, её тут же сопроводили в кабинет Старыгина, который, едва увидев Петлю, сразу выскочил из-за своего большого письменного стола и стал галантно расцеловывать её ручку.
– Нашлись ваши сапожки, – торжественно заявил полицейский, закончив с затянувшейся церемонией приветствия Петли. – Прошу со мной-с, – сказал он с придыханием, указывая на дверь.
Они вместе спустились в подвал, где в одной из комнат была устроена допросная.
– Ну-с, узнаёте? – со значением сказал Старыгин, указывая рукой на пару сапог, которые одиноко стояли на середине стола, застеленного газетой.
Петля повертела их в руках, внимательно рассматривая, и наконец произнесла:
– Да, это они.
– Вот и славно-с. Вы присаживайтесь, – предложил полицейский, удовлетворённо потирая руки. Выглянув за дверь, он зычным голосом произнёс: – Маталыга, чёрт косолапый, тащи сюда этого, который в восьмой камере.
Из коридора донеслись звуки быстрых шагов, скрежет железной двери, и вскоре в комнату ввели совсем ещё юного паренька с подбитым глазом.
– Вот полюбуйтесь на этого субчика, – сказал полицейский, указывая Петле на вошедшего подростка. – На рынке взяли. Удрать пытался. Видишь, как он теперь своим фонарём светит, не заблудишься.
Шмыгнув сопливым носом, подросток вороватым взглядом зыркнул в сторону Петли и виновато уткнулся глазами в пол.
– Чё молчишь, щеня? – строгим тоном сказал Старыгин. – Давай рассказывай, откуда у тебя эти сапоги. Да поживей. А то небось мамка тебя уже заждалась.
– Шо рассказывать? – угрюмо спросил подросток, явно не настроенный на общение с полицейским.
– Ты мне тут не шокай, – строгим тоном произнёс Старыгин. – Вот эта тётенька признала сапоги. Они ихние. Ты всё понял? Теперь не отвертишься.
Однако подросток, не желая отвечать, лишь сопел, не поднимая глаз от пола.
– Говори! Ну! – гаркнул Старыгин, замахнувшись на паренька висевшей у него на руке плетью.
– Не надо, дяденька! – завопил подросток, прикрываясь руками. – Это мой сосед Сашка Куприянов мне их дал и велел на рынок снести, а потом прибыток между собой поровну поделить.
– Кто такой этот Куприянов? – спросил Старыгин.
– Я же говорю – сосед, – сказал мальчишка, готовый расплакаться.
– Да это я и так понял, – сказал полицейский, недовольный непонятливостью подростка. – Чем он занимается?
– Не знаю, – произнёс подросток, размазывая слёзы по щекам грязными руками.
– Тогда откуда у него эти сапоги? – продолжил допрос Старыгин. – Может, он что рассказывал?
– Он не говорил, – плаксивым тоном ответил подросток. – Только я не раз видел, как он по ночам куда-то ходит.
– По ночам, говоришь? – встрепенулся Старыгин. – Ладно, разберёмся. Маталыга! – позвал он.
Когда конвойный вошёл в комнату, полицейский приказал, указывая на подростка:
– Этого в камеру до утра. И объяви сбор оперативного состава у меня в кабинете через пять минут.
– Я пойду? – спросила Петля.
– Да-да, конечно, – сказал Старыгин. – Но когда мы их поймаем, милости прошу на опознание.
Но вскоре Петле стали безразличны дальнейшие разбирательства по этому делу.

На безоблачном, как будто выцветшем августовском небе послеполуденное солнце уже клонилось к закату. Пыльный, пахнущий полынью и высохшим чабрецом восточный ветер, не переставая дувший со стороны цепочки древних курганов, не приносил облегчения. От навалившейся дневной жары даже вездесущие суслики попрятались в свои норы. И если бы не отзвуки ставших уже привычными одиночных артиллерийских выстрелов, свидетельствовавших, что где-то совсем рядом происходит вялотекущий бой, то можно было бы подумать, что никакой войны нет и всё идёт своим неспешным чередом, не предвещая ничего плохого.
Сидя в душной пыльной палатке с повязанным на голове белым платком, Петля загорелой рукой быстро записывала слова обязательного ежедневного отчёта, которые ей надиктовывал знаменитый русский археолог Александр Майер.
Профессор истории Александр Михайлович Майер, немец по происхождению, но человек мира по духу, не успев эвакуироваться из города вместе с отступавшими частями Красной армии, покорился воле судьбы и с невозмутимостью стоика приготовился как-нибудь пережить такое временное, Александр Михайлович был в этом просто уверен, явление, как немецкая оккупация. Но профессор Майер в определённых кругах был учёным, что называется, с именем, мимо которого пройти было просто невозможно. Так и случилось.
Вскоре после установления в городе немецкого порядка в местный музей прибыл таинственный и очень важный представитель тысячелетнего Рейха. Провести ему экскурсию и предложили Александру Михайловичу, который не только владел немецким языком, но и блистал талантами искусного рассказчика. Во время хождения по залам музея немецкий чиновник прежде всего интересовался доисторическими хрониками края, а также археологическими находками из местных могильников, ведь его главной миссией являлось вовсе не знакомство с музейными достопримечательностями, а отбор экзотических артефактов с последующим их вывозом в Германию.
Разговор между ними затянулся, так как русский учёный своими знаниями и обаянием в мгновение ока очаровал немца. Чиновник так расчувствовался, что вскоре предложил ему вступить в некое таинственное немецкое общество, носившее необычное для русского уха название «Наследие предков». Не особо вникая в суть деятельности этого общества, Александр Михайлович не стал вредничать, так как ему в сложившихся условиях не приходилось выбирать, и он с чувством глубокого удовлетворения благосклонно принял это предложение.
Позже, читая статьи, издаваемые этим экзотическим обществом, профессор, привыкший всё подвергать научному сомнению, пытался понять, почему такая серьёзная нация, как немцы, может верить во всякие бредни о каких-то мифических гипербореях, шамбалах и атлантидах. Но наученный прошлым горьким опытом общения с властями, Александр Михайлович, лишь иронично улыбаясь в свои пышные седые усы, не стал открыто выражать свои сомнения. Тем более что немцы даже в это лихое время позволили ему заниматься его любимым занятием – производить раскопки бесчисленных местных курганов.

…– Могильное пятно в плане сверху имеет форму ромба, – монотонно произносил он чёткие, как будто заученные слова стандартного протокола. – Заполнение могилы неоднородное. В центральной части – темно-серый гуммированный суглинок. По его границе идёт прослойка древесного тлена шириной до двух сантиметров…
Рабочие, побросав опостылевшие лопаты и кирки, в ожидании вечерней смены лежали в тени своих палаток и лениво перекидывались негромкими фразами.
– Я раньше думал, что археология – это дело интересное, – ворчливым тоном произнёс один из них, выпуская табачный дым из ноздрей. – Всякие там клады, золото, драгоценности. А оказывается, что археологи – это кроты, жуки навозные. Вон сколько земли перекидали, уж третий курган, а окромя истлевших костей да пары глиняных горшков ничего ценного не нашли.
– Наше дело маленькое, как говорится, греби больше, кидай дальше, – ответил ему другой голос. – А есть там что ценного или нет, то не нашего с тобой ума дело. Ты лучше закурить дай.
– Нету, – прозвучал ответ.
– Гришаня, не жмоться. Чтоб у Курилкина курить не было? – с усмешкой произнёс другой голос. – Я же видел, у тебя полный кисет табаку.
– Ты на чужое сало не разевай сусала, – беззлобно прозвучали слова в ответ на просьбу. – Интересно, мы сегодня что-нибудь в этой чёртовой яме найдём? – продолжил он.
– А мне интересно, что на ужин нам кашевар приготовит, – в ответ прозвучал всё тот же голос.
– Да ты только о жратве и думаешь, – с укоризной произнёс Курилкин.
– Ты посмотри на него, учёный-хеолог какой выискался. А мне жрать всегда охота…
На этот вечер археологическая экспедиция собиралась приступить к вскрытию очередной могилы, ясные очертания которой уже просматривались на дне обширной ямы.
…– Грунт, заполнивший воронку, образовался в результате проседания перекрытия, – продолжал диктовать профессор.
Служба СД придавала особую значимость производимым русским археологом раскопкам. Но не испытывая к нему особого доверия, немцы приставили к нему своего проверенного человека. Так во многом неожиданно для себя Петля оказалась в тесной профессорской палатке, где сейчас убористым почерком записывала сухие слова протокола, который уже сегодня должен был фигурировать в вечерней сводке, ежедневно ложившейся на стол руководителю службы.
…– Стенки ямы наклонены. Угол наклона небольшой, яма незначительно расширяется к дну… – профессор внезапно остановился и замер, к чему-то прислушиваясь. – Не кажется ли вам, Елена Ивановна, что сегодня пушки стреляют немного громче, чем прежде?
Петля прислушалась, но ничего необычного не услышала.
– Нет, Александр Михайлович, пушки стреляют как обычно, – ответила она.
– Наверно, послышалось, – произнёс профессор, снимая очки со своего длинного носа. – Что ж, жара уже спала, так что пора приступать.
Едва он вышел наружу палатки, как тут же послышались его команды. Небольшой лагерь, состоявший не более чем из десяти человек, пришёл в привычное движение. Люди засуетились, берясь за свои кирки и лопаты, на ходу прикидывая, кому первому лезть в яму.
– Нестерко, сейчас вроде как твоя очередь? – произнёс профессор.
– Моя, – невесело отозвался Нестерко.
Но едва начались работы, как послышался нарастающий гул пары самолётов. Все побросали работы и уставились в небо, следя за их полётом.
– Ты смотри, со звёздами! – произнёс чей-то радостный голос. – И как низко идут. Не иначе как по наши души.
– Ложись! – последовала команда.
Все упали ничком на землю. Но самолёты, прострекотав своими моторами, унеслись куда-то на запад.
– Уф… – произнёс один из рабочих. – Совсем обнаглели. Раньше такого не было…
– Братцы, золото! – раздался приглушённый голос из ямы.
Это восклицание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Побросав свои инструменты, все кинулись к краю ямы.
– Смотрю, черепушка, – радостным тоном стал рассказывать Нестерко. – А возле неё вот что, – произнёс он, торжественно вскинув руку.
– Действительно золото, – сказал один из рабочих, увидав в руке Нестерко какой-то необычный, похожий на обруч, предмет.
Расталкивая образовавшееся небольшое столпотворение, профессор также подошёл к яме.
– Нестерко, а ну быстро положи это туда, где лежало, и вылезай из ямы, – приказал он.
Едва копатель вылез, профессор сам спустился по приставной лестнице на её дно.
– Срочно позовите Елену Ивановну, чтоб записывала, – вновь приказал он.
Едва Петля подошла к яме, как профессор стал тут же возбуждённо диктовать.
– Погребённая – женщина, приблизительно тридцать – тридцать пять лет, обнаружена на дне ящика, вдоль его юго-западной стенки. Положение костяка: вытянутое на спине, головой ориентирован на юго-восток. Нарушения в анатомической структуре костяка незначительны…
Все с интересом слушали Майера. Петля быстро записывала его слова.
– К юго-востоку от черепа погребённой обнаружена диадема, на которой имеются стилизованные фигурки оленей и так называемого древа жизни, покрытые золотой фольгой. По стилю изображённых фигур диадема схожа с предметами, относящимся к сарматской культуре…
– Ты смотри, ну чистая царица! – с восхищением воскликнул чей-то голос.
Тут возник шум автомобильного мотора, который отвлёк присутствовавших. По грунтовой дороге, отчаянно пыля, к лагерю на полной скорости приближалась немецкая грузовая машина. Едва она остановилась, как из кабины выскочил офицер в чёрной форме, припорошенной жёлтой пылью.
– Где профессор? – спросил он по-немецки.
– Он здесь, – также по-немецки ответила встревоженная Петля, указывая на яму.
– Профессор, прошу срочно подняться ко мне, – попросил офицер, увидав учёного на дне ямы.
– Что случилась? – спросил Майер, всё ещё не понимая тревожно-озабоченного вида немца.
– Сегодня днём русские прорвали северный фланг нашей обороны, – не дожидаясь, пока профессор вылезет из ямы, стал объяснять офицер. – В городе объявлена срочная эвакуация. Вам приказано прекратить раскопки и покинуть лагерь. Меня для этого и прислали, чтоб я вам помог со сборами.
– Но у меня здесь важное для истории открытие. Я не могу вот так взять всё и бросить, – сказал Майер. – Мне нужно хотя бы сутки.
– Какие сутки, профессор? И какие к чёрту открытия? – зло произнёс офицер. – Вы что, не понимаете, что вот-вот здесь будут русские?
Встав у края ямы, Майер с нескрываемой печалью в глазах некоторое время всматривался в предметы, лежавшие на её дне. Его окружили работники, которые хоть и ни слова не поняли, о чём он говорил с немецким офицером, но сразу же рассудили, что произошло что-то очень важное.
– Зарывай, – приказал профессор, отступая от ямы.
Слово, произнесённое Майером, было настолько неожиданно для работников, что они не сразу его поняли. С недоверием глядя на профессора, никто из них даже не пошевелился.
– Чего уставились? Я что, неясно сказал? Зарывай, – зло произнёс профессор.
Сначала несмело, а затем с нарастающим сухим шуршанием земля посыпалась на дно ямы.
«Всё кончено», – глядя на эту печальную картину, в этот миг подумала Петля, наивно полагая, что всё действительно кончилось.

XI

Пока Топилин шёл обратно к себе в отдел, ему всё не давало покоя внезапно возникшее смутное ощущение, что мужчину, который увёл с собой последнюю жертву, был ему знаком. «Коренастый, со шляпой на затылке, – несколько раз сказал сам себе Алексей, вспоминая его приметы. – Где-то я тебя видел. Но где?» Силясь воскресить в памяти его образ, Топилин мысленно перебрал всех своих знакомых мужского пола, но найти сходство так и не смог.
…– Давай докладывай, как у тебя дела обстоят по информации нумизмата, – попросил Чекмазов. – Запросы разослал? Толк будет?
– Пока глухо, – поникнув головой, произнёс Алексей. – Музеи, куда я запросы разослал, отвечают, что в их довоенных коллекциях сарматского ожерелья не числилось, следовательно, и не пропадало.
– Странно. Откуда тогда оно взялось?
В ответ Топилин лишь пожал плечами.
– Ладно, ты продолжай заниматься этим делом. Хотя надежды маловато. Теперь расскажи, что у тебя по поиску Разумовской? – спросил Чекмазов, вызвав Алексея к себе в кабинет.
Внимательно выслушав подробный доклад Топилина о последних событиях, начальник ненадолго задумался, а затем неожиданно спросил:
– А что там твой Захаров?
– А что с Захаровым не так? – опешив от вопроса начальника, в свою очередь спросил Алексей. – Если вы помните, то я его чуть ли не до поезда сопроводил.
– Да это я помню, – с досадой произнёс Чекмазов. – Ты ещё и адресок у него брал. Только помнится, я тебе задачу ставил – всех, кто с помощью подпольщиков из плена бежал, установить и произвести их проверку.
– Так это работа не на один день, – в оправдание своего бездействия сказал Топилин. – Чтоб их установить, надо в архиве материалы запросить, оставшихся свидетелей опросить. Например, того же Захарова.
– Ты мне тут технологию не рассказывай, – сказал Чекмазов. – Я и без тебя знаю, что и как надо делать и сколько времени потребуется. Ты мне результат дай.
«Тут такое дело с убийствами раскручивается, а ему результат подавай», – подумал Алексей, недовольный замечанием начальника.
– Захаров нами уже установлен, – продолжил Чекмазов. – Чего тебе ещё надо? Вот с него и начни.
– Так он вроде вне подозрения, так как был их другом? – нерешительно произнёс Алексей.
– Вне подозрения может быть только жена Цезаря, – спокойно заявил Чекмазов. – Насчёт их дружбы скажу так. Это всё его слова, и как там на самом деле между ними было, никто не знает. И на причастность к этим убийствам его никто не проверял. А он, как ни крути, первый подозреваемый.
– Почему сразу подозреваемый? – возразил Топилин.
– Он единственный, кто всех жертв лично знал.
– Хорошо, я сразу начну его проверку, – угрюмо пробубнил недовольный Алексей.
Едва вернувшись в кабинет, Топилин порылся в своих записях и нашёл адрес, который ему продиктовал Захаров. Чтоб ускорить процесс, Алексей в попытке выйти на своих коллег в другом регионе стал отчаянно крутить диск своего телефона. Пока он набирал номер, в трубке то что-то трещало, то отчаянно шипело, то раздавались короткие гудки. В конечном итоге его получасовое насилие над телефонным аппаратом увенчалось успехом, и он наконец услышал радующее душу восклицание: «Алло, вас слушают!». Продиктовав адрес, Алексей попросил срочно установить лиц, в нём проживающих. Опер на том конце провода, зачем-то поинтересовавшись у Топилина местной погодой, пообещал выполнить его просьбу в течение двух часов. Спустя отмеренное время Алексей вновь связался с опером, который продиктовал ему имена всех, кто проживал в искомом адресе.
– Постой, постой, а Захаров? – оторопело спросил Топилин, не услышав нужную фамилию.
– Какой Захаров? – не сразу понял опер на том конце провода.
– Захаров Дмитрий Васильевич?
– Нет тут никаких Захаровых, тем более Дмитриев Васильевичей, – прозвучало из трубки. – И судя по имеющимся сведениям, никогда и не было.
– Странно, – произнёс удивлённый таким поворотом Топилин. – Послушай, друг! А ты можешь эту фамилию пробить по адресному бюро? Может, я с адресом что-то напутал?
– Фамилия-то распространённая. Ты представляешь, сколько у нас Захаровых может быть? – спросил опер.
– Ну пожалуйста, будь другом, – попросил Топилин.
– Ладно, поищем твоего Дмитрия Васильевича, – нехотя согласился опер. – Перезвони через полчаса.
Эти полчаса прошли для Алексея в тягостном ожидании, возбуждая в его голове целый ворох беспокойных мыслей. Наконец, вновь дозвонившись, он услышал неутешительное:
– Лица с такими установочными данными в нашем городе не проживают.
Едва опустив трубку на рычаги аппарата, Алексей тут же вспомнил мужчину со шляпой на затылке. Он видел его в гостиничном номере с чемоданом в руках. Это был тот самый Захаров, которого теперь предстояло найти.
«Чёрт возьми, неужели это он? – стал размышлять Топилин. – Надо срочно тех алкашей опросить, что с Дубининой были».
После созвона с Никишиным уже этим вечером в опорном пункте участкового перед Алексеем сидела троица мужичков с испитыми лицами.
…– Что тут рассказывать, начальник, – говорил один из них осипшим голосом. Двое других с по-детски испуганными лицами лишь понимающе переводили глаза с чекиста на говорившего за них товарища. – Стоим себе, никого не трогаем. Тут этот фраерок подваливает. Мол, привет всей честной компании.
– Как-нибудь представился? – перебил рассказчика Топилин.
– Так зачем ему было представляться, начальник? Мы ведь с ним накануне в одной компании и гудели.
– Так как звать-то его? – не выдержал Топилин.
– По фамилии не скажу, начальник, только Игорёк Мухопадов его всё Василичем называл.
– Что он о себе рассказывал?
– Особо ничего. Только то, как Игорёк к нему обращался, сразу видно, что знакомы они давно.
– Ну хорошо, что дальше было? – с нетерпением спросил Алексей.
– Что дальше… Завёл беседу. Как, мол, дела обстоят с пивом в этом заведеньице: разбавляют, не разбавляют, доливают или нет. В общем, разговор ни о чём. Потом он так вежливо и говорит: «Разлюбезная Лидия Петровна, у меня до вас один приватный разговорчик имеется. Не соблаговолите ли вы со мной в сторонку отойти?» Ну, Дубина не будь дурой, конечно, спросила, что за разговор. А он ей: «По поводу одной вашей знакомой. Петли».
– Что так и сказал – Петли? – взволнованно переспросил Алексей.
– Ну да, так и сказал: насчёт какой-то Петли, – подтвердил рассказчик. – Тут Дубина аж в своей физе переменилась, и они сразу в сторонку отвалили. О чём они там тёрли, я не слышал, только поначалу она ему кричала, что мотала она эту Петлю. Потом затихла, и они ушли.
– Всё? – спросил Топилин.
– Всё, – ответил рассказчик.
– Точно так и было, начальник, – согласно закивали головами другие алкаши.
– Хорошо, а приметы этого мужика?
– Мужик как мужик. Ничего особенного. Среднего росточка, кряжистый такой. Правда, при костюме фильдеперсовом и в шляпе. Но по повадкам сразу видно – не инталихент.
– Кто же, по-вашему?
– Сиделец, вот кто, – твёрдо заявил рассказчик.
– Откуда такие выводы? – заинтересованно спросил Алексей.
– Игорёк кого попало встречать, как этого Василича встречал, не стал бы. Видно сразу, что их какие-то общие дела связывают. А какие у Игорька дела, кроме козырных? Вот и смекай, начальник.
– Когда этот Василич к нам подвалил, – вдруг произнёс второй из алкашей, – он как будто в хату заходил.
– Что за хата? Не понял, – честно признался Топилин.
– Хатой – это они так камеру тюремную называют, – подсказал присутствовавший при разговоре участковый.
– Во-во, хата, – закивал головой рассказчик. – Мол, приветики, честная компания. Так, начальник, к незнакомцам обращается только человек, разбирающийся в законах.
«Мать твою, – про себя выругался в этот момент Топилин. – Час от часу не легче».…

…– Мухопадов, как ты думаешь, почему мы тебя задержали? – спросил Семенихин у сидевшего напротив него рыжеволосого мужчины.
В этот момент в прокуренном кабинете Семенихина собралась чуть ли не вся его оперативная группа. Всем было интересно поприсутствовать при опросе матёрого уголовника, подозреваемого в убийствах. В уголочке на скрипучем стульчике пристроился и Топилин.
– Да хрен вас разберёшь, начальнички, – обводя недобрым взглядом всех находившихся в кабинете, угрюмо ответил задержанный пару часов назад в собственной комнате сожитель убитой Дубининой Игорь Мухопадов.
– Так ты думаешь, тебя не за что было задерживать? – повторил свой вопрос милиционер.
– Мало ли. Вы же тут все стахановцы. Может, у вас какой план имеется по аресту невинных? – пробубнил Мухопадов.
– Ой, так уж и невинных, рассказывай, – весело сказал милиционер. – Не знаю как другие, но ты свою невинность уж лет так двадцать как потерял.
– Что за намёки, начальник? – вскинув недобрый взгляд на Семенихина, зло произнёс Мухопадов. – Если есть что предъявлять, так предъявляй, а эти намёки оставь для мокрощёлок.
– Да ладно, ладно, Игорёк, не заводись, – как будто извиняясь, произнёс Топилин. – Я ведь тебе не враг. Только хочу, чтоб ты мне рассказал вот про эту вещицу.
С этими словами милиционер выдвинул ящик своего стола и положил перед Мухопадовым нож. Это был сорок второго года образца немецкий штык.
– Твоё хозяйство?
– Знатная приблуда, – уклончиво ответил Мухопадов, внимательно его рассматривая.
– Я тебя не об этом спросил.
– Да с чего ты взял, начальник, что это моё? – зло произнёс уголовник.
– С того взял, что твои дружки-собутыльники в один голос утверждают, что ты таким же точно ножом перед их сизыми носами неоднократно размахивал. Или уже запамятовал?
– Вообще-то, таких штырей тысячи на земле валяется, – задумчиво произнёс Мухопадов. – Но отрицать не стану. Подобный у меня действительно был. Только я его потерял.
– Давно?
– Да уж и не упомню.
– Ну-у, допустим. Тогда расскажи, при каких обстоятельствах.
– Если бы я знал, при каких обстоятельствах, сидел бы я сейчас здесь? – горестно закачав головой, проговорил Мухопадов.
– То есть ты всё-таки утверждаешь, что это не твой?
– Зря ты, начальник, эту ромашку затеял: твой – не твой. То, что такой шабер у меня действительно имелся, не отрицаю. А мой или не мой, это тебе доказывать. Так что если есть что конкретно, так предъявляй, – спокойно ответил уголовник.
– А я и предъявляю, Игорёк. Обнаружили мы эту пропажу в отхожем месте, в которое ты, между прочим, каждый день ходишь. За задней стеночкой, – уточнил милиционер.
– Что ж, поздравляю, – сказал уголовник и манерно три раза хлопнул в ладоши. – Да-а, начальник, грязная у тебя работёнка, не позавидуешь, – с деланной печалью в голосе продолжил он. – Но тот сортир с самой войны стоит, и помимо говна там такого найти можно, что на десять обвинений хватит. Только у соседа бык отелился, а мне что с того? Я не маленький, и горбатого лепить мне не надо.
– То есть ты ни при чём? – нисколько не обидевшись на издёвку уголовника, произнёс Семенихин.
На эти слова милиционера Мухопадов лишь недоумённо пожал плечами.
– Хорошо. А теперь смекни, Игорёк, что этот, как ты утверждаешь, потерянный тобою нож мы находим в том месте, куда ты постоянно ходишь.
– То, что это тот самый шабер, это ещё доказать надо, – спокойно заявил Мухопадов. – Ну а сортир… Сортир – это место общего пользования. Да и тропка мимо него идёт, как говорится, вне маршрута передвижения милицейского патруля. Мало ли кто его там мог обронить.
– Вы посмотрите на него, какой он оказывается у нас подкованный! – воскликнул Семенихин, обращаясь ко всем присутствовавшим. – Так ты, может, к нам в следаки, а, Игорёк? – шутя произнёс он. – У нас как раз вакансия образовалась. Ты только намекни, так я похлопочу.
– Что ж, можно и к вам, – поддержал шутку Мухопадов. – Только у меня университет был иного профиля. Да и учителя всё больше под конвоем ходили.
– Ну а вдруг окажется, что на этом ноже твои пальчики? – спросил Семенихин.
– Вот когда окажется, тогда и толковать будем, – заявил Мухопадов. – Так что хватит порожняк гонять. Чё вы ко мне прилипли с этой швайкой?
– Чё прилипли? – передразнил Мухопадова Семенихин. – Потому прилипли, что есть у нас серьёзное подозреньице, что этим самым ножичком твою Лидку на тот свет отправили.
При этих словах милиционера Мухопадов резко отпрянул от стола.
– И по всему складывается, что ты к этому делу причастен, – продолжил Семенихин, внимательно наблюдая за уголовником.
– Ты чё, начальник?! – воскликнул Мухопадов. – Что б я Лидку?! Мы с ней знаешь как жили?! Так что ты говори да не заговаривайся. Я этого гада сам найти хочу и по-свойски с ним разобраться. И ты уж не взыщи, начальник, если я его первым найду. Мне на ваши законы…
– Предположим, я тебе поверю, Игорёк, что это не ты, – перебил уголовника милиционер. – Только ты же у нас грамотный. Вот и смекай, как нам доказать, что ты к этому непричастен. А то ведь у вас как бывает: вчера любились, завтра разлюбились и за какую-то шалость ты её на перо и поставил. Так что придётся тебе подробно рассказать, где ты был в день её убийства.
– Дома был! Где же мне ещё быть?
– Нет, так не пойдёт, – поправил Мухопадова Семенихин. – Ты давай с самого утра и по минутам.
– Ну, проснулся я, значит, – со вздохом начал Мухопадов, – часов в десять…
– Ты смотри, какой он у нас нежный, – шутливым тоном перебил Мухопадова милиционер. – Может, тебе ещё кофий в постель подали?
– Чё-ё, какое кофий, – не поняв шутку милиционера, недовольно произнёс Мухопадов. – Не хотите слушать, тогда вообще ничего рассказывать не буду.
– Да ладно, Игорёк, не обижайся. Это я так. Давай дальше.
– Ну, в общем, накануне мы немного погудели. А с похмелюги, сам понимаешь, начальник, башка трещит. Хотел Лидку за пивом послать. Лап-лап, а её рядам нет. Думаю: «Куда это она в такую рань запропастилась?» Пошёл её искать.
– Где искал?
– Да где её можно было искать в такое время? – ответил Мухопадов. – Гудели-то вместе. Пошёл к нашему пивняку. А там табличка «Учёт». Я к другому. Там её не оказалось. А тут солнце, зараза, припекает. Совсем мне невмоготу стало. Зашёл в ближайший лабаз. Взял бутылку «три топора» и тут же её всадил.
– Ты смотри, какой ты у нас аристократ, с утра портвейном здоровье поправляешь. Что за магазин? – спросил Семенихин.
– «Заря», – ответил Мухопадов, уже не обратив внимание на очередную колкость милиционера.
– Во сколько это было?
– Где-то около часа дня, – наморщив лоб, как будто вспоминая, произнёс Мухопадов. – После портяшки меня немного разморило. Думаю: «Не маленькая, сама найдётся». Взял ещё пару фуфорей и пошёл домой, Лидку ждать.
Вскинув взгляд на одного из присутствовавших в кабинете своих оперов, Семенихин отдал ему команду:
– Проверить.
Опер, ни слова не говоря, тут же выскочил из кабинета.
– Хорошо, Игорёк, а дальше что было? – вновь обращаясь к Мухопадову, спросил милиционер.
– Пришёл домой, ещё немного догнался и завалился спать. Так до вечера и проспал. Когда проснулся, уже темно было. Лидки нет. Думал пойти искать. Да впотьмах кого найдёшь. Остался дома.
– И что, по поводу её отсутствия у тебя ничего не ёкнуло? – удивлённо спросил милиционер.
– Да ёкнуло, начальник, ёкнуло! – выкрикнул Мухопадов. – Но я же тебе говорю, что уже темно было. Где мне её искать? Да и побоялся я, что на ваших нарвусь. Ведь я своё волнение бухлом и глушил. Ну а утром мне уж сообщили, что её на кладбище подрезанной нашли.
– Ну хорошо, поверю я тебе, – как будто нехотя согласился Семенихин. – А по какому поводу накануне выпивали, помнишь?
– А как же, помню. В тот день мы днюху справляли. А тут ещё старый дружок по зоне в очередной раз нарисовался. Ну и пошёл гудёж.
– Что за дружок?
– Василич.
– Что за Василич?
– Захаров. Дмитрий Василич.
Услышав эту фамилию, Топилин от волнения заёрзал на своём стуле.
– Как-как, Захаров?! – не выдержав, переспросил он.
– Что за фрукт? – в свою очередь спросил Семенихин, понимающе кивнув Алексею.
– Сидели мы с ним вместе. Познакомились, когда я ещё первоходком был. В зоне, сам понимаешь, без поддержки никак. Вот он, не знаю почему, и взял надо мною шефство. Парень он был лихой и балакучий. С ним и весело было, и не страшно. Когда расставались, адресами обменялись. Но, честно сказать, я думал, что навеки прощаемся. Только пришлось мне с ним ещё раз свидеться. Не знаю как, но очутился он у нас в городе, уже когда его немцы заняли. Оказалось, что в тот момент у него необычная блатная гастроль имелась.
– Что за гастроль такая? – спросил заинтересованный Семенихин.
– Он за наступающими немецкими частями следовал. Может помнишь, начальник, когда немцы в город входили, то многие впопыхах бежали, оставляя свои квартиры и дома под честное слово. Вот он и повадился их подламывать. А что?! Риска никого, ведь в этой суматохе его искать никто и не собирался.
– А как же комендантский час, патрули? – вмешался в разговор Топилин.
– Да что ему эти патрули! Он, если понадобится, может без мыла в любую щель залезть. Умеет, знаете ли, пыль в глаза пустить…
При этих словах уголовника Топилин сразу вспомнил Захарова, спокойно расхаживавшего по гостиничному номеру в ситцевых трусах.
– Так ему эти патрули, – продолжал Мухопадов, – были до лампочки. Он и не в таких переделках бывал. В случае с немцами он странником болящим прикидывался.
– Каким? – не понял Семенихин.
– Юродивым, – за Мухопадова ответил Топилин.
– Во-во, болящим, – подтвердил Мухопадов. – Он мне потом показывал, как ему немчуру удавалось дурить. Вот я ржал. Артист, да и только.
– Игорёк, ты давай не отвлекайся, – поторопил уголовника Семенихин.
– В-общем, – продолжил Мухопадов, – встретились мы с ним. Посидели, как полагается. Тут он разговор завёл о своём деле, ну и предложил мне приобщиться. А мне что? Мне не жалко. Поначалу всё у нас в ажуре было. Подломили пару хат. Что смогли унесли, тут же своим барыгам слили. Так что на фуфырик да на шмат сала хватало. Но однажды накрыли нас прямо на хате. Немцы туда толпой завалили. Не отбиться. Как потом оказалось, они там тоже свой гешефт имели. Хаты чистили не хуже нашего, но всё вроде как официально. Так вот, как схватили нас, так хотели тут же в расход пустить, но вмешался их бугор по имени Отто. В живых оставил, но взял в свой оборот. И крепко взял. Через некоторое время мой дружок по тихой грусти куда-то слинял. Ну а я остался. Позже этот Отто тоже куда-то делся. Поговаривали, что он на чём-то погорел из-за какой-то бабы. Ну как он исчез, так мои обязательства перед немцами и кончились.
– Что, так просто и отпустили? – вновь вмешался в разговор Топилин.
– Так я новые документики справил и в сторону отвалил. Ищи меня свищи. Да я им никаких обязательств и не давал. Так как западло.
– Что значит западло? – спросил Топилин.
– А то, начальник, что у каждой зверушки свои игрушки. Я с властями, будь они хоть красные, хоть коричневые, дел не имел и иметь не собираюсь. И меня воспитывать уже поздно.
– Что-то мне не верится, что у тебя с немцами такой номер прошёл бы, – признался Семенихин.
Мухопадов многозначительно посмотрел на милиционера и произнёс:
– Это твоё дело, начальник, верить мне или нет. Только ещё раз повторяю: я с властями дел не имел и не собираюсь. Честно сказать, в моих отношениях с немцами Василич рулил, а я и не отсвечивал. Вот так под его прикрытием я бакланом и отсиделся. А то, что у него на немцев свои резоны имелись, так я его делами не интересовался.
– Что дальше-то было? – спросил Семенихин.
– Сразу после войны я очередной срок схлопотал. Вернулся. И вдруг он опять нарисовывается. Прямо с вокзала ко мне завалил. Важный такой, в модном клифте, в лаковых штиблетах и прямо так с порога заявляет, что дело до меня имеет. Я ему: «О чём толковище?», а он: «Помощь нужна в одном серьёзном деле». Хотел я его сразу послать, а потом подумал: «А чем чёрт не шутит?», ну и впрягся.
– И что за дело-то? – заинтересованно спросил Семенихин.
– Странное какое-то. Нужно было поехать за город и какие-то холмы да ямы осмотреть…
– А тебя зачем он к этому делу привлёк? – перебил уголовника Семенихин.
– Так ведь он, начальник, окрестности города практически не знал, – ответил уголовник. – К кому ему ещё обратиться, как не ко мне? В-общем, поехали мы с ним, тут недалече. Нашли эти холмы.
– Что за холмы? – не удержался Топилин.
– Ну, вроде как могилы, только большие.
– Курганы, что ли? – спросил Алексей.
– Может быть, не знаю. Потом Василич их фоткать стал.
– Зачем? – в свою очередь спросил милиционер.
– Да я и сам не допетрил, а спросить вроде как не по правилам, – ответил Мухопадов. – Но Василич сам по пьяной лавочке и проболтался. Сказал, что в одной из этих могил вроде как сокровища какой-то сарматской царицы имеются.
При этих словах уголовника в кабинете произошло движение. Все присутствовавшие недоумённо переглянулись.
– Чего?! – воскликнул удивлённый Семенихин. – Какой ещё царицы?
– Хрен её разберёт, – развёл руками Мухопадов. – Я, начальник, по темноте своей необразованной в это дело особо не вникал. Да и не нужно оно мне было. Но Василич ботал, что в той могилке золота видимо-невидимо.
– Ну и что, нашли эту царицу? – спросил Семенихин.
– Тут видишь, начальник, как дело обернулось. Ту могилку мы нашли, только раскопанной она оказалась.
– Так… Это уже интересно. Получается, курган разграбили, – сказал милиционер.
– Может быть, – со вздохом произнёс Мухопадов. – Я в этом деле не петрю.
– Ну хорошо, дальше что?
– Решили найти тех, кто к этому делу мог быть причастен, и попытать насчёт золотишка. Вот так мы на некого Гришку и вышли.
– Постой-постой, – остановил рассказ уголовника Семенихин. – Как вы на него вышли?
– Я не знаю, начальник. Это всё Василич. Он почему-то сразу на него указал.
– Ладно, давай дальше.
– Гришка оказался не дурак выпить. Однако, как он ни был пьян, но насчёт той могилки оказался в полной несознанке.
– Ты-то сам об этом откуда знаешь? – спросил Семенихин.
– Так я при их разговоре и присутствовал, – пояснил уголовник.
– И что дальше было?
– Когда?
– Да в тот вечер.
– Не знаю, век воли не видать, начальник, – при этих словах уголовник перекрестился. – Может, какая-то водка ядрёная попалась, но в тот вечер у меня от выпитого в башке сизый туман образовался, и я вырубился. Когда очухался, их уже не было. Так что чем там у них тот вечер кончился, я не в курсАх.
– А тебе известно, что этого Гришку убили?
– Да ты чё, начальник?! – искренне недоумевая, воскликнул Мухопадов. – Когда?
– Тогда же, когда ты свой ножичек потерял, – ответил Семенихин. – И нашли его зарезанным. Смекаешь?
– Так ты чё, начальник, на меня намекаешь?! – удивился уголовник.
– Я намекаю?! – улыбнулся Семенихин. – Да ты сам посуди, Игорёк, что-то вокруг тебя какая-то кровавая поножовщина творится. Тогда этот Гришка, теперь твоя Лидка. Так что это уже не намёк. Это факт.
– Факт не факт, только ты меня, начальник, к этим делам не лепи. Не убивал я их.
– Хорошо, Игорёк, я готов тебе поверить, – как будто соглашаясь, произнёс Семенихин. – Ну а что твой Василич?
– Так пропал Василич после того самого вечера с Гришкой и объявился как раз в тот день, когда мы с Лидкой в последний раз гудели.
– Что он хотел?
– А кто его знает. Я бухой был, да и народу много собралось, чтоб о делах толковать.
– Но о чём-то вы всё же говорили? – спросил Топилин.
– Да хрен сейчас упомнишь, начальник, – с готовностью ответил Мухопадов. – О чём по пьяни старые дружки ботают?
– И всё же, – потребовал милиционер.
– Вспомнили, как на зоне сидели. Потом о своих делах лихих. Кто в какой переплёт попадал и как из него выкручивался. Ну и вас, мусорков, как водится, не по-доброму вспоминали. Потом Лидка наклюкалась и как всегда завела свою шарманку о своём папаше, который ещё при старом режиме жандармом был.
– Кем-кем? – вмешался Топилин.
– Жандармом. Лидка, когда пьяная, всегда им хвасталась. Ну, пришлось мне её слегка угомонить. Уж слишком она разнюнилась. Но она ни в какую. Истерику закатила. Еле угомонили. На том вечер и закончился.
– А дальше что было?
– Ничего. Я тоже спать завалился.
– А Захаров?
– Не знаю. Только я его с того вечера не видел.
– Ну что, Игорёк, до окончания разбирательства придётся тебе у нас задержаться, – подытожил Семенихин. – А то есть у нас подозрение, что этот Василич твою Лидку и подрезал. Как бы, не дай бог, того же и с тобой не случилось.
На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Было видно, что Мухопадов задумался. Наконец он произнёс:
– А ему это зачем? Да и не верю я, что это он.
– Почему? – спросил Семенихин.
– Понимаешь начальник, – многозначительно начал уголовник, – я и сам на него поначалу думал, когда мне друганы, с которыми Лидка в то утро пиво дули, рассказывали, что Василич к ним подваливал, а потом с ней и укатил. Но я его знаю. Он вор на доверии. Он может обмануть, украсть, в конце концов ограбить. Но чтоб взяться за нож… Это ему не по масти. Так что не верю я, что это он.
Многозначительно посмотрев на Топилина, Семенихин произнёс:
– Ну, Игорёк, ты же сам говорил, что твой Василич в любую щель залезет. Ну и мало ли что могло с ним произойти. Ты же к нему всё это время приставлен не был, – сказал милиционер, пряча нож в свой стол. – Так что милости прошу, как говорится, к нашему шалашу. Валушкин, – обратился он к одному из своих подчинённых, – ну-ка кликни конвой.
…«Объявить во всесоюзный розыск Захарова Дмитрия Васильевича, 1906 года рождения, русского, образование 7 классов, дважды судимого за кражу и разбойное нападение. Родственников не имеет. Среднего роста, плотного телосложения, волосы чёрные вьющиеся, лицо круглое, глаза чёрные. С 1941 года по 1943 год находился на оккупированной территории. В 1943 году перешёл через линию фронта и был взят в изучение СМЕРШ южного участка фронта как бывший военнопленный. После проверки был направлен в действующую воинскую часть. Однако к месту назначения не прибыл. Особо опасен. При задержании может оказать вооружённое сопротивление»…

XII

…Барабан замолк, ворота арены вновь отворилась, и из них высыпала группа тех, с кем сегодня предстояла сразиться. «А-а-а!» – вновь пронеслось над трибунами восторженное эхо. Откуда-то послышался нервный хохот, по-видимому вызванный предвкушением от готовящейся схватки.
Она смотрела на своих соперников таким взглядом, при встрече с которым даже матёрый волк отвёл бы глаза. Нет, ожесточения, тем более ненависти, она к ним не чувствовала. Всё-таки они являлись такими же рабами, как и она, которых волею изменчивого случая силой загнали на эту арену. Но и жалости ни к кому из них она также не испытывала, твёрдо зная, что жаждущая крови толпа, у которой избитый боец просил милости, никого не пощадит.
Большинство бойцов составляли осуждённые на смерть провокаторы. Выйдя на арену, они, как испуганные ягнята, жались друг к другу, растерянно озираясь по сторонам ослепшими от яркого солнца глазами. Практика поединков с подобными им подсказывала, что они не обучены, трусливы и угрозы не представляют. Но за их спинами стояли две пары физически крепких, по всему видно бывалых мирмиллонов. Опасными их делало то, что вместо короткого гладуса они бились удлинённым мечом-спатой. «А вот с этими придётся повозиться», – подумала она, приглядываясь к их украшенным фигурками рыб блестящим шлемам.
Не дожидаясь, пока глаза только что выбежавших из тёмного подтрибунного помещения бойцов привыкнут к озаряемому арену свету, Сёстры метнули копья. Три из них достигли своей цели: два провокатора были сражены наповал, а третий, с пробитой голенью, заскулив, как испуганная собака, чем вызвал весёлый смех и улюлюканье у зрителей, поспешил отвалить в сторону.
Смерть и кровь побратимов по несчастью, по-видимому, окончательно сломили волю нападающих, и они, всё ещё не решаясь на активные действия, продолжали топтаться на месте. Но им помогли мирмиллоны, которые стали подталкивать несчастных в спины, побуждая их к активности. Это возымело своё действие, и нестройной толпой провокаторы наконец кинулись в атаку. Выстроившись в полукруг, Сёстры, обнажив свои гладиусы, спокойно дожидались этого нападения. Завязалась рубка, сопровождавшаяся короткими восклицаниями, всхлипыванием и разлётом брызг крови. Постепенно образовалось кольцо, внутри которого оказались уже не способные к сопротивлению бойцы. Казалось, ещё чуть-чуть – и их истребят всех до единого, но тут в бой вступили дожидавшиеся своей очереди мирмиллоны. Под прикрытием скутумов они плотным строем перешли в нападение. Оставив двоих добивать оставшуюся кучку провокаторов, три Сестры отвлеклись на новую угрозу. Активно защищаясь, она взяла на себя двоих. Тактика была проста – удерживать их до тех пор, пока остальные Сёстры не расправятся со своими одиночными соперниками и не придут ей на подмогу.
Как в своеобразном танце быстро кружась по арене, она не давала возможности им нанести свой разящий удар. Ей повезло – оба были правшами, из-за чего они не столько помогали, сколько мешали друг другу. Но в самый разгар схватки она услышала, как одна из Сестёр вскрикнула от боли. На мгновение отвлёкшись, она обернулась и увидела, как над одной из Сестёр стоял последний из оставшихся в живых провокаторов. В её животе торчал гладиус. Это была та самая из её подруг, которой сегодня не следовало выходить на бой.
Казалось, она смотрела на эту сцену всего миг, но его оказалось достаточно, чтобы один из соперников сделал выпад, метясь ей в живот. Но она как будто была готова к этому. Отступив на шаг в сторону, она нанесла свой убийственный удар. Трибуны взревели от восторга, а соперник, выпучив глаза, охнул и завалился набок. Отбросив свой небольшой щит, она выхватила меч из ослабшей руки поверженного противника и обрушилась на его напарника. Не ожидая такого натиска, он, прикрываясь скутумом, стал понемногу отступать и, не заметив лежащее под его ногами тело поверженного провокатора, оступился и упал. Ей ничего не оставалось делать, как нанести свой убийственный укол. Особо не раздумывая, она тут же метнулась к своей смертельно раненной Сестре, у которой, опустившись на колени, провокатор жадно пил кровь из раны. Подскочив к нему, она одним ударом отсекла ему голову и брезгливым движением ноги отпихнула его тело. Заливая белый песок мощным фонтаном крови, убитый рухнул рядом с умирающей Сестрой.
Бой был окончен. Зрители, как будто разом опьянев от вида крови, в безумном исступлении ревели на трибунах. Но ей было не до торжества своей очередной победы. Отбросив оружие, она склонилась над Сестрой, взяв её голову в свои руки. Вокруг сгрудились другие Сёстры, с печалью глядя на свою поверженную подругу. Она ещё дышала, дышала прерывисто и натужно. Когда же её тяжёлые веки дрогнули, стало ясно, что смерть уже где-то рядом. Блуждающим, отрешённым взглядом она смотрела по сторонам, по-видимому пытаясь своим путающимся сознанием угадать, что с ней произошло и кто эти окружающие её люди, но, так этого и не поняв, она скосила свои глаза в сторону, в последний раз вздохнула и замерла. Когда стало понятно, что лежащая сейчас на песке арены уже никогда не выдохнет, над трибунами разнёсся горестный вопль: «А-а-а!». Зрители с удивлением смотрели на воительницу, которая ещё минуту назад являла собой грозную несокрушимую силу, а теперь рыдала над бездыханным телом. Возглас недоумения пронёсся по трибунам. Но разве может требующий постоянных зрелищ беспечный созерцатель понять того, кто проливает слёзы по только что погибшему другу?
Пока один из рабов в маске демона смерти Чаруна большим деревянным молотом вышибал мозги из головы раненного в самом начале схватки провокатора, другие в одеянии бога Анубиса, положив бездыханное тело Сестры на носилки, под свист и аплодисменты зрителей понесли её к либитинским воротам, куда вход пока ещё живым был категорически заказан.
Этой же ночью Сёстры положили завёрнутое в белый саван тело подруги на бустум и, взяв факелы, разом зажгли погребальный костёр, знаменовавший окончание жизненного пути для первейшей среди достойных…

…Теперь всё её время было заполнено унылым ожиданием. Особое неудовольствие вызывали собаки. Их лай, разносившийся по всему лагерю, в чью-то язвительную насмешку названному «Цветущей деревней», не давал его обитателям покоя ни днём, ни ночью. От беспрерывного собачьего галдежа у Петли часто болела голова. Избавиться от боли она могла лишь тогда, когда ей на короткое время по какой-нибудь необходимости позволяли покинуть пределы опостылевших песочных дорожек, огороженных колючей проволокой. И если бы не Отто, который выхлопотал для неё отдельный угол в общем бараке, её положение оказалось бы ещё печальнее. Заводить новые знакомства ей не хотелось, а старым она стремилась не попадаться на глаза.
Поэтому долгими часами Петля в одиночестве просиживала у окна своей каморки и, наблюдая за двигающимися в одном направлении людьми, высматривала среди таких же, как и она, беженцев, тех, кого знала раньше, и тех, кого довелось встретить только здесь.
В такие минуты в её голове проносились пустые, бессвязные мысли, навеянные прошлым. Ей часто вспоминались старая подружка Лидочка; ещё тот, совсем молодой с задорными синими глазами Сергей; разбитые коленки маленькой Наташки. Иногда завораживающее движение лагерных обитателей останавливалось и распадалось на небольшие кучки, в которых, несмотря на строжайший запрет лагерных властей на прослушивание советского радио, со всё возрастающим беспокойством живо обсуждалось стремительное наступление Красной армии. В складывавшихся обстоятельствах особую тревогу у них вызывало то, что немецкие власти не торопились обеспечить их своими паспортами. Быть же интернированными на родину являлось для них той ещё перспективой.
Когда бесцельное сидение у окна ей всё же надоедало, она выбиралась из своего закутка на лагерные дорожки и в одиночестве бродила по ним под пристальным наблюдением вездесущих охранников. Вот и в этот раз, оставив свой опостылевший угол, Петля двинулась по уже знакомому маршруту. Но едва сделав несколько шагов по скрипучему жёлтому песку, она неожиданно услышала чей-то оклик:
– Мать моя, а вы какими судьбами?
Обернувшись на показавшийся ей знакомым голос, Петля увидела седого мужчину, приветливо смотревшего в её сторону. Она его сразу узнала. Это был тот самый священник, который однажды ясным морозным утром отказал ей в такой малости, как отпевание погибшей Наташки.
– А-а, это вы, батюшка, – без особого интереса произнесла Петля, продолжив своё движение дальше, не особо заботясь тем, последует ли он за ней или нет. – Чем обязана?
Но по-видимому так же скучающий священник всё-таки увязался за ней.
– Собственно ничем. Просто увидел знакомое лицо. Дай, думаю, окликну. Честно сказать, я не ожидал вас здесь увидеть.
– Я, признаться, тоже, – нехотя ответила Петля тоном, не предполагающим дальнейшего общения.
Но как будто не заметив этого, батюшка доверительным голосом продолжил:
– Со мной всё ясно. Мне ведь красные вряд ли простят моих сношений с немцами.
– А что в них было такого предосудительного?
– Ну как же, а открытие церкви, а проповеди… Мне, знаете ли, не особо хочется на Соловки.
– Но там же место для вас намоленное. Чего вы боитесь? – заявила Петля, желая отомстить за прошлое унижение.
– Шутить изволите, – спокойно отреагировал батюшка на явную издёвку Петли. – Понимаю. Сейчас самое время для остроумия. Только я не о себе пекусь. Я ведь человек, так сказать, обременённый. У меня жена да четверо детишек. Что с ними, сиротами, будет?
– Извините, батюшка, – произнесла Петля, сожалея о своей колкости в адрес священника.
– Да чего уж там. Мы сейчас все в унизительном положении. Вы, наверно, тоже паспорт соизволите ожидать?..
Вопрос о паспорте не вызвал удивления у Петли, так как эта серая книжечка всего-то на восемь страниц являлась сладостной мечтой всех обитателей особой зоны концлагеря, в которой сейчас квартировали бывшие немецкие пособники. С её помощью многие из них рассчитывали избежать возмездия за ранее совершённые грехи и устроиться в каком-нибудь местечке, где их точно никто не будет искать. Чтобы его получить, от соискателя требовалось не только клятвенно доказать свою любовь и преданность Рейху, чего было с избытком, но и своё прошлое деятельное участие в установлении немецкого порядка на теперь уже бывших оккупированных территориях. В этом стремлении приходилось не просто сознаваться в своих гнусностях, но ещё и документально доказывать циничной немецкой бюрократии их существование. Мало того, от кандидата требовалось следить за своими теперь уже новыми товарищами и своевременно доносить лагерному начальству обо всех вызывающих подозрение высказываниях.
Сама Петля благодаря стараниям Отто, которого случайно встретила по дороге в этот лагерь, была избавлена от унизительной роли попрошайки. От того же Отто она и узнала, что на неё как на человека, уже доказавшего свою преданность великой Германии, немецкие власти имеют определённые виды. С учётом этого на неё уже был заготовлен паспорт на имя Хелен Шлайфе, а также иные документы, в настоящий момент хранящиеся в канцелярии лагеря, которыми она в своё время сможет воспользоваться при обустройстве в Германии. Однако до особого распоряжения ей пока всё-таки придётся побыть в лагере на правах обычного обитателя. Не собираясь открывать перед случайно встреченным знакомым эти маленькие секреты, Петля коротко произнесла:
– Увы.
Поняв прозвучавший ответ по-своему, бывший священник затараторил:
– Вот и у меня пока ничего не выходит. Всё чего-то тянут, вынюхивают. А по мне, так чего меня нюхать? Я ведь вот, весь как на ладони.
– Им виднее, – холодно произнесла Петля, уже не зная, как отделаться от назойливого собеседника.
– Ну да, ну да, мать моя, им виднее… – сказал батюшка, наконец разглядев свою навязчивость. – Что ж, бывайте здоровы, – произнёс он, останавливаясь.
Не удосужившись вежливым ответом, Петля лишь высокомерно кивнула головой и, не оборачиваясь, пошла дальше. Но насладиться одиночеством ей так и не удалось. Не сделала и ста шагов, и её вновь кто-то окликнул.
– Елена Ивановна, голубушка, неужели это вы?! – произнёс чей-то едва уловимо знакомый голос.
Обернувшись, Петля увидела мужчину, стоявшего посреди дорожки и тяжело опиравшегося на палочку. Она его сразу узнала. Это был бывший глава городской полиции Старыгин. С момента их последней встречи полицай сильно изменился. С него как будто слетел былой лоск: он похудел, поседел; осунувшееся, как будто со сна, лицо имело нездоровый желтоватый оттенок.
– Здравствуйте, господин Старыгин, – холодно ответила Петля, не ожидая от этой встречи ничего хорошего.
– Вспомнили всё-таки! – широко улыбаясь, воскликнул бывший полицай. – А я уж грешным делом подумал, что отвергнете. Оно ведь как? Пока ты в силе да при деле, так всем нужен. А теперь я кто? Одно слово, прихлебатель. Вдобавок ещё и калека. Меня видите, как сталинские соколы уделали? Попал под их бомбёжку. Ногу, сволочи, поранили. Полгода по госпиталям. Теперь тут околачиваюсь, обещанный паспорт от новых благодетелей как манны небесной дожидаюсь.
– Кому-кому, а вам-то чего переживать? – произнесла Петля. – За вами подвигов на десятерых хватит.
При этих словах Петли приветливая улыбка с лица Старыгина сразу слетела. Но, смирив свою обиду, он, зло улыбаясь, произнёс:
– Елена Ивановна, голубушка, от имени немецкого командования хочу и вам выразить благодарность за оказанную нам помощь в разоблачении и поимке действовавшей в городе группы красных партизан.
Произнесённая полицаем фраза тупой бритвой больно хлестнула по нервам Петли. Ей сразу вспомнилось то раннее майское утро, когда она, открыв глаза, увидела устремлённый в вечность взгляд Сергея.
– Господин Старыгин, причём здесь я? – невольно поведя плечами от нахлынувшего страшного воспоминания, произнесла она.
– Ну как же… Самым непосредственным образом. Свои сапожки помните? Вот с них всё и началось.
– Но как? – с волнением произнесла Петля
– Да вы не волнуйтесь, Елена Ивановна. Дело-то прошлое. Давайте лучше присядем, и я вам коротенько доложу, – сказал Старыгин, указывая на свободную лавочку, стоявшую у входа на площадку, по которой прохаживались люди.
Петля хотела отказаться, но любопытство взяло верх, и она передумала.
– Елена Ивановна, вы такого Афанасия Рубцова знали? – спросил Старыгин, с заметным облегчением выпрямляя по-видимому болевшую ногу.
– Не имела чести, – ответила Петля, вся внутренне напрягшись от упоминания этого имени.
– Странно, – задумчиво произнёс Старыгин. – Видите ли, причина покушения на вас связана именно с ним.
– Кто это? – спросила Петля, специально демонстрируя бывшему полицейскому своё кажущееся неведение.
– Главарь всей этой красной банды.
– Какой банды, о чём вы?
– Той, что у нас красным штабом именовалось. Одним словом, партизаны, – ответил Старыгин.
– Партизаны?! – деланно удивилась Петля.
– Представьте себе, – начал свой рассказ Старыгин. – Хотя, согласен, какие они партизаны – так, детвора желторотая, Тимур и его команда, ей-богу. Тем не менее это они по городу листовки разбрасывали да телефонные провода обрезали. Но до поры до времени мы и сами не подозревали об их существовании и уж тем более о том, кто среди них являлся руководителем.
Старыгин сделал паузу, вынимая из кармана пачку папирос. Пока он медленно прикуривал, Петля, не проронив ни слова, терпеливо ждала.
– Так вот, – со значением продолжил бывший полицай, выдохнув струю дыма, – этот Рубцов нечаянно оказался в нашей тюрьме из-за какой-то, я уж теперь и не припомню, мелочёвки. Как я уже говорил, в тот момент мы и не догадывались, что он за гусь. Но выяснить это нам помог один случай. Вообразите, я получаю информацию о том, что какая-то банда, для того чтобы выручить своего сидевшего в тюрьме главаря, готовит нападение на наше полицейское управление. Начали выяснять, ради кого эти наглецы готовы были пойти на такой риск. Оказалось, что из-за этого Рубцова. Думали, может он какой авторитетный урка, но эта информация не подтвердилась. Да и на допросе он всё отрицал. Ладно, думаю, раз уж вы решили нападать, так устроим вам засаду. Ждали, ждали, но они так и не рискнули. Может, на этом всё и закончилось бы и мы этого Рубцова по-тихому в расход пустили, если бы не поступившая информация об объявившихся у нас в городе каких-то красных мстителях. Вот тут-то и всплыли ваши сапожки. Помните того сопливого мальчонку, которого я в вашем присутствии опрашивал? – спросил Старыгин.
Вместо ответа Петля лишь согласно кивнула головой.
– Так вот, – продолжил свой рассказа Старыгин. – Помните тот сопляк показания дал на своего соседа по фамилии Куприянов?
– Что-то не припоминаю, – честно ответила Петля.
– В общем, взяли мы этого Куприянова, – продолжил бывший полицай, не обратив внимание на ответ. – Сначала он, как водится, покочевряжился, но у меня и не такие раскалывались. Да и, честно сказать, жидковат оказался. Уже на втором допросе всех своих подельников сдал. Вот тут-то и выяснилось, что они входили в состав действовавшей в городе организации красных партизан и руководитель у них некий Афанасий. Мы кинулись его искать, а его нигде нет. И тут я допетрил. А не тот ли это Афанасий по фамилии Рубцов, что у нас в камере сидит? Ну-ка, говорю, дайте ко мне его сюда. И тут как полилось. День и ночь работали. Я даже по управлению аврал объявил…
– Простите, – перебила увлёкшегося Старыгина Петля, – но где здесь связь между покушением на меня и этим Рубцовым?
– Связь что ни на есть самая прямая. Видите ли, на допросах те, кто к вам вломился в ту ночь, уверенно заявили, что ни кто иные, как вы со своим братом были причастны к аресту Рубцова. Вы мне ничего не хотите по этому поводу пояснить? – вкрадчиво спросил Старыгин.
– Как такое возможно?! – как будто не расслышав вопрос, возмущённо воскликнула Петля. – Это точно они? Среди них имелся говоривший по-немецки?
– Имелся, – утвердительно кивнул Старыгин. – Он-то и руководил группой, которая под видом немецкого патруля на этих самых немцев по ночам охотилась. Правда, нам в руки он не дался. При аресте сучёнок метким оказался. Моих двоих положил. Пришлось его гранатой угомонить. Так что, как я тогда и говорил, вам очень даже повезло. Окажись он на месте того мальчонки, что в вас стрелял, нам бы не пришлось сейчас разговаривать. А малец тот и вправду первый раз в жизни пистолет держал.
– Хорошо, а сапоги им зачем понадобились? – спросила Петля, уже не особо вникая в пояснения бывшего полицая.
– На допросах Куприянов рассказал, что, сняв сапоги с убитого, он тем самым хотел следствие по ложному пути пустить. Мол, пусть полиция думает, что убили ради ограбления. Ну а потом этот Куприянов пожадничал. Сапожки-то почти новые были. Чего, подумал он, этому добру понапрасну пропадать, и вместо того чтоб от этой улики избавиться, решил их через соседского мальчишку на рынке сбыть. Он же не знал, что вы после выстрела в затылок останетесь живой. А малец возьми да и попадись. Так что как ни крути, а вы нам очень даже помогли.
– Я поняла, – как будто согласившись, произнесла Петля. – Прощайте, – и без оглядки посеменила к своему бараку.
То ли от скуки, то ли от какого-то иного внутреннего порыва, но рассказ бывшего полицая на некоторое время произвёл в душе Петли некое движение. Ей опять вспомнились переживания того холодного февральского дня, дня смерти Наташки: боль от утраты чего-то значимого, пронзительное одиночество и страх перед неизвестностью. Не зная, как справиться с этими внезапно разбуженными волнениями, Петля в очередной раз задумалась над тем, за какие грехи она терпит все эти наказания. Но так и не найдя ответа, она отбросила эти размышления, увязав всё с ней происходящее с роком, которому следует подчиниться. «Что ж, терпи и надейся. И, может быть, всё ещё изменится к лучшему», – подумала она, слабо понимая, что значит это «лучшее».
В конце марта к Петле неожиданно нагрянул Отто. В этот раз он был лихорадочно нервозен, говорил резко, но внушительно. Отто заявил, что положение на фронтах говорит о скором окончании войны. «Война Германией проиграна! – чуть ли не выкрикнул он. – Но для меня это ничего не значит. Борьба будет продолжена!» Слушая эти восклицания, Петля была удивлена тем, насколько человек, которого она, в общем-то, хорошо знала, оказался таким оголтелым нацистом. Едва успокоившись, Отто сообщил, что на некоторое время им придётся расстаться, но они обязательно встретятся. Для этого Петле, после того как всё успокоится, необходимо будет приехать в его родной город на запад Германии, встать на учёт в бургомистрате и ждать его появления. Чтобы она смогла добраться до пункта назначения, Отто отсчитал ей несколько золотых монет царской чеканки, по-видимому утаённых им ещё с той поры, когда он возглавлял группу по изъятию ценностей.
– И вот ещё что, – как будто что-то вспомнив, задумчиво произнёс Отто. – Ты же помнишь, я ведь быстро уехал. Даже домой заскочить не разрешили. Посадили в машину и увезли.
Петля согласно кивнула и захлопала глазами, вновь почувствовав себя виновницей скоропалительного отъезда Отто.
– А у меня там кое-что ещё осталось, – продолжил он, показывая глазами на переданные Петле золотые монеты. – В одном надёжном месте. Мне это уже никак не достать, ну а тебе… Вдруг тебе удастся вернуться в Россию. Тайник небольшой, и найти его несложно. Он находится сразу при входе в подъезд твоего дома.
– Я не уверена, что вернусь, – сказала Петля, внимательно вслушиваясь в его слова. – Да и дом может быть разрушен.
– И всё же, – стал настаивать Отто. – Попытаться его найти всё-таки стоит, так как драгоценностей в нём на сумму немалую. Так что слушай и запоминай… И Отто стал подробно объяснять, как найти его тайник.
Когда же немец собрался уходить, то неожиданно для Петли он крепко её обнял, сказал, что любит и что они обязательно будут вместе. В связи с тем, что ранее она никогда не замечала со стороны Отто особого отношения к ней, такой порыв с его стороны привёл её в некоторое замешательство. Растрогавшись, она тут же пообещала ему сделать так, как он её просит. «Может, это судьба?» – спросила она себя, закрывая за Отто дверь своей каморки.
Вскоре Петлю вызвали в канцелярию лагеря, где офицер в форме СС, выдавая документы, объявил, что теперь она может выехать в Германию. Но из-за охватившего страну хаоса добраться она успела лишь до Мюнхена.
Несмотря на то, что центр города был разрушен американской бомбардировочной авиацией, светлые кубики баварских домов, вымощенные булыжником городские улочки, разнообразие маленьких магазинчиков и уютных кафе произвели на Петлю, никогда не бывавшую за границей, особое впечатление. Но за видимым спокойствием чувствовалось напряжение от ожидания чего-то фатально неизбежного. Постоянный шум, создаваемый суетящимися военными и боевой техникой, говорил об их железной решимости защитить колыбель нацистской партии от наступающих американцев.
Но вся эта несокрушимая уверенность улетучилась в один миг, едва солдаты пока ещё неведомой армии показались на ведущей к городу дороге. Что-то жующие американцы зашли в город без единого выстрела, заполнив улицы гомоном своих голосов, улыбками и музыкой. Конечно, «благодарные» горожане не встречали их букетами сирени, но и в их лицах читалась радость – радость, знаменующая собой окончание войны.
Некоторое время встревоженные жители присматривались к загадочным пришельцам. Однако, не уловив в их вычурно шумном и нагловатом поведении какой-либо агрессии, разом распахнули двери своих кафе и ресторанчиков. И тут началось форменное сумасшествие, ознаменовавшееся всеобщим братанием. Любопытные молодые немочки лезли к американцам, а те, нисколько не смущаясь, целовали их под одобрительные возгласы и щелчки фотоаппаратов. Петля никогда не думала, что так можно встречать оккупантов. Но ещё больше её удивило то, что, как по мановению волшебной палочки, куда-то исчез форменный мышиный цвет, в который были одеты те, кто ещё вчера воинственным строем маршировал по мюнхеновским улочкам.
В этой атмосфере ликующей радости в душе Петли как-то сразу позабылись прошлые невзгоды. Ей хотелось, чего она давно не ощущала, жить. Тем более что средства, оставленные Отто, вполне позволяли ей наслаждаться этой жизнью. Она быстро привыкла к своему новому имени. К тому же в условиях возникшей неразберихи до неё никому, кроме полюбившей доллары квартирной хозяйки, не было никакого дела. Петле очень понравилось в Мюнхене, и она даже подумывала остаться в этом чудесном городе на более продолжительный срок. Однако обещание, данное ею Отто, и, главное, денежные расходы без постоянного источника их пополнения заставили её в начале осени двинуться в путь.
Маленький Гёттинген встретил Петлю зимним дождём и холодным порывистым ветром, дувшим со стороны Северного моря. По сравнению с праздничным тёплым Мюнхеном этот малолюдный немецкий городок показался ей унылой дырой, едва попав в которую тут же хотелось сбежать. «Что мне здесь делать?» – тут же задалась она вопросом.
Сняв комнату, она, как ей и велел Отто, отправилась в бургомистрат для регистрации. В этом заведении было так же, как и на улицах, мало посетителей. Поднявшись на второй этаж, куда её направили, она очутилась в небольшой приёмной с двумя дверьми, путь к которым преграждал письменный стол секретаря. В приёмной собралось немного людей. Без особого интереса окинув их быстрым взглядом, она подошла к секретарю со своим вопросом. Немолодой канцелярский привратник внимательно выслушал её и предложил немного подождать, указав рукой на свободное откидное кресло. Но едва она уселась на скрипучее деревянное сиденье, как кто-то из посетителей воскликнул по-русски:
– Елена Ивановна, вот так встреча!
От неожиданно прозвучавшего по-русски вопроса Петля вздрогнула и повела внимательным взглядом по лицам присутствовавших.
– Александр Михайлович?! – удивлённо воскликнула она, узнав в приветливо улыбающемся лице профессора Майера. Она не видела его с того самого дня, как им объявили о срочной эвакуации из города. – Вот не ожидала. А вы какими судьбами?
– По-видимому, такими же, как и ваши, – продолжая улыбаться, произнёс профессор.
Все присутствовавшие в приёмной, прислушиваясь к незнакомой речи и умильно улыбаясь, с интересом переводили свои взгляды с одного говорящего на другого. Лишь старый секретарь, сделав вид, что происходящее ему безразлично, поджал губы, нахмурил лоб и стал сосредоточенно перебирать какие-то бумаги на столе.
– Вы давно здесь? – спросила Петля.
– Около недели. Вот, разрешение на работу оформляю, – обводя взглядом приёмную, произнёс профессор.
– На работу?! – воскликнула Петля. – Это интересно.
– Давайте я вам всё расскажу в другом месте, когда здесь с делами закончим, – предложил Майер. – Я знаю здесь одно уютное местечко. Я плачУ.
Уютным местечком оказался небольшой пивной бар, отделанный под рыбацкую тематику.
– Вы пиво употребляете? – спросил профессор, смотря на услужливого официанта, склонившегося над их столом.
– Употребляю, – ответила Петля.
– Вот и славно, – и, перейдя на немецкий, заказал две кружки пива и свиные сосиски. – Посмотрите на них, – продолжил профессор, провожая взглядом удаляющегося официанта. – Такую войну проиграли, а пиво и сосиски, причём по вполне приемлемой цене, имеются. А у нас, наверное, голод. О-хо-хо, Россия, Россия, за что тебе такая судьба? – с горечью в голосе произнёс он. – Ну да ладно. Вы-то как здесь оказались?
В двух словах Петля поведала о своих мытарствах по пересыльным пунктам и лагерям, впрочем утаив о своей связи с Отто.
– Получила предписание, и пришлось приехать сюда, – соврала она. – А вас что привело?
– Работа. Видите ли, дорогая Елена Ивановна, в Гёттингене образовалась довольно большая украинская диаспора. Власти планируют открыть для украинских детей гимназию. Вот мне и предложили работу учителем. Согласитесь, в нынешних условиях это неплохое предложение, – произнёс профессор, вытирая свои усы от пивной пены.
– Откуда у немцев проснулась такая забота об украинских детишках? – спросила Петля, недоумённо подняв брови.
– Елена Ивановна, – загадочно улыбнувшись, произнёс Майер, – собственно это не немцы.
– Тогда кто?
– Американцы. Но эта информация, я надеюсь, исключительно между нами.
– А им это зачем?
– Политика, – коротко ответил профессор. – Эта война закончилась, следовательно, наступило время для подготовки к новой войне. Ничего нового. У вас ведь педагогическое образование? – спросил Майер без перехода.
– Да. И что?
– А то, что пока имеются вакансии, предлагаю вам подать прошение на работу в этой гимназии. Со своей стороны я готов дать необходимые рекомендации.
– Согласна… – с радостью ответила Петля.
Неожиданно для Петли её жизнь уже совсем скоро вошла в не радующее разнообразием привычное русло. Предстоящий день, заполненный будничной рутиной, не сулил особых отличий от уже прожитого. Скучная работа в гимназии особо ничем не отличалась от её работы в советской школе. Даже дети были во многом похожи на тех пионеров, с которыми ей приходилось иметь дело ранее. Поначалу всё её время было заполнено ожиданием Отто. Она строила планы на будущее. Но время шло день за днём, месяц за месяцем, а он всё не объявлялся. То, что Отто всё-таки сгинул в кровавом месиве прошедшей войны, Петля поняла спустя два года неясного ожидания. Когда осознание этого факта окончательно укоренилось в ней, мрачный, с постоянными холодными ветрами и дождями Гёттинген стал ей попросту ненавистен.
Вскоре руководство гимназии объявлено ей о закрытии заведения. Петля не очень опечалилась этим фактом, тем более что Майер предложил переехать с ним в Кёльн для работы в каком-то университете. Особо не вдаваясь, что это за учреждение, Петля без колебаний согласилась, тем более что выбирать ей не приходилось. Каково же было её удивление, когда она, войдя в кабинет руководителя университетской службы по подбору персонала, увидела восседавшего за широким письменным столом не кого-нибудь, а того самого сотрудника СД, по заданию которого переправляла советских военнопленных через линию фронта.
– Здравствуйте, фрау Хелен, – сказал он таким тоном, как будто они расстались только вчера. – Присаживайтесь.
– Здравствуйте, господин гауптштурмфюрер, – ответила опешившая Петля, не зная, как правильно к нему обратиться.
Немец криво улыбнулся и спокойно произнёс:
– У вас хорошая память, фрау Хелен. Это похвально. Однако я не гауптштурмфюрер, а штурмбаннфюрер. Впрочем, в нынешних условиях это уже не так важно. Но у меня тоже хорошая память, и, насколько я помню, вы в настоящее время не Хелен Разумовская.
Немец сделал паузу, по-видимому оценивая эффект от своих слов, и продолжил:
– Сейчас я состою на службе как вполне добропорядочный американский гражданин по имени Мартин Хейс. Прошу запомнить это имя и никогда, ни при каких обстоятельствах не употреблять моё немецкое звание.
– Я поняла, мистер Хейс, – покорно произнесла Петля.
– Вот и славно. Теперь перейдём к делу. Мы вас вытащили из такой дыры, как Гёттинген, не для того, чтобы вы наслаждались достопримечательностями Кёльна. Вам придётся снова немного поработать.
«О боже, опять!» – услышав эти слова, с отчаянием подумала Петля, но спросила о другом:
– На немцев?
– Нет, не на немцев. На других, скажем так, серьёзных нанимателей. Они сейчас остро нуждаются в таких помощниках, как мы с вами, а также в наших маленьких единомышленниках, которых мы в своё время так удачно переправили в Россию. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю?
Вместо слов Петля согласно кивнула головой.
– Вы умная женщина, фрау Хелен, и мне всегда было легко с вами работать, – удовлетворённо склонив голову, произнёс Хейс. – Итак, вам предстоит выехать в Россию. Цель: при наличии возможности войти в контакт с теми, на кого я вам укажу. Не скрою, опасность существует. Но, во-первых, тех, кто нас интересует, мы уже установили, а это значительно облегчит вашу работу. Во-вторых, вы друг друга знаете в лицо. В качестве прикрытия вашей миссии в России вы будете включены в состав нашей университетской делегации научного общества любителей древней и ранней истории. Наше заведение располагает широкими связями с рядом университетов Советов, с учётом чего члены делегации имеют возможность выезжать в различные города. Чтобы всё было правдоподобно, профессор Майер введёт вас в курс идеологии данного общества.
– Но как быть с их слежкой? – спросила Петля, взволнованная необычностью задания и возможностью приезда в Россию. – Ведь они наверняка будут за мной наблюдать.
– Уйти от слежки – это не так сложно, как кажется. Во-первых, ваши отлучки будет прикрывать руководство делегации, а во-вторых, мы вас обучим некоторым приёмам.
– Когда я могу приступить к выполнению задания? – спросила Петля,
– Скоро, – ответил Хейс. – А пока осваивайтесь. Советую посетить местный собор. Он чудом уцелел. Поэтому вы в полной мере можете насладиться его древней архитектурой.

XIII

…– Ох и наплёл этот Мухопадов. На три короба хватит, – сказал Чекмазов, выслушав доклад Топилина по результатам допроса уголовника.
– Да, чего одно его участие в грабежах квартир стоит, – согласился Алексей. – Тут разгребать и разгребать.
– Что есть, то есть, – согласился Чекмазов, устремив свой задумчивый взгляд в стену напротив. – Только вижу я, что мы опять недорабатываем.
– Что? – не понял Топилин.
– Да хотя бы взять этих двоих, Курилкина и Нестерко. Что мы о них знаем? Ничего. А их, как видно, не только общее нахождение в плену связывает. Или взять эту странную историю с сарматской царицей. Кстати, каковы результаты по музеям?
– Пока пусто, – сокрушённо вздохнув, ответил Топилин.
– Что-то мне подсказывает, что и не будет, – задумчиво постучав пальцами по столу, произнёс Чекмазов. – Слушай, Алексей, – обратив свой прояснившийся взор на Топилина, сказал Чекмазов, – а не связано ли то ожерелье, которое пытался продать Нестерко, с этой самой царицей?
– Вполне возможно, – неуверенно согласился Топилин.
– Давай размышлять логически, – начал рассуждать Чекмазов. – Со слов коллекционера, непонятно откуда взявшееся у Нестерко ожерелье относится к сарматской эпохе. Так?
– Так, – согласился Алексей.
– В свою очередь Захаров неясно зачем интересуется курганами той же эпохи. Спрашивается, какова причина такого участия в этом деле необременённого культурными знаниями во всей этой исторической мутотени уголовника? Коню ясно, что не из любви к искусству. Следовательно, Захарова и Нестерко мог объединять какой-то общий интерес, завязанный на древнем ожерелье.
– Что-то я пока связи не улавливаю, – признался Топилин.
– Да связь-то прямая, – с огорчением на непонятливость подчинённого сказал Чекмазов. – Смотри! Кто носит такие украшения?
– Женщина.
– А Мухопадов о ком нам поведал? О сарматской царице.
– То есть, о женщине, – тут же подхватил мысль начальника Алексей.
– Алексей, ты начинаешь делать успехи, – шутливо произнёс Чермазов. – Следовательно, – задумчиво продолжил он, – существует большая вероятность того, что никакого результата твои запросы в музеи не дадут. Ожерелье было выкопано из могилы этой самой царицы. Причём выкопано совсем недавно, и никем иным, как Нестерко. Отсюда становится понятен и мотив его убийства. В этой связи возникает ряд вопросов, главные из которых: зачем убийце понадобилась эта вещь? И причастен ли к убийству Нестерко Захаров? Для того чтобы получить ответы на эти вопросы, нужно плясать от печки, то есть от ожерелья.
– Для этого необходимо найти место раскопок, – как бы подсказывая задумавшемуся начальнику, произнёс Топилин.
– В общем так, – приказным тоном сказал Чекмазов. – Срочно берёшь своего Мухопадова и дуете на место, куда он возил Захарова…
Выполняя приказ начальника, на следующий день Топилин захватил уголовника, сопровождаемого конвоем, и выехал к месту искомых курганов, где его ждало большое разочарование. На месте могильного холма красовалась новая дорога. И сколько они ни рыскали по окрестностям, найти что-нибудь полезное так и не смогли.
…– Плохо, но это тоже результат, – спокойно произнёс Чекмазов, выслушав доклад Алексея.
– А что если ещё раз опросить того коллекционера, к которому обращался Нестерко? Он же всё-таки историк и вроде как разбирается в сарматах. Наверняка ему известно, куда подевался курган.
– Что ж, попробуй, – согласился Чекмазов.

…– Николай Алексеевич, а я снова к вам, – приветливо, как старому знакомому, заявил Топилин, обращаясь к нумизмату.
– Чем обязан на этот раз? – не разделяя радости от встречи с чекистом, произнёс мужчина.
– Мне хотелось, чтобы вы просветили меня по вопросу того ожерелья, о котором мы с вами говорили в прошлый раз.
– Так вроде я уже ответил на них, – с неохотой ответил нумизмат, явно не настроенный на общение.
– Ничего, повторение, как говорится, мать учения. Вы чего боитесь?
– Видите ли, нумизматика – это моё давнее увлечение. Основным же местом работы является университет. Поймите меня правильно, но внимание к моей скромной персоне со стороны органов может быть неправильно истолковано коллегами по кафедре.
– Понимаю, – произнёс Топилин, уже не испытывавший радости от того, что обратился к нему. – Но мне нужна только ваша консультация, не более того.
– Если только консультация, то я весь во внимании.
– Из университетского курса, – начал Топилин, решивший для создания условий разговора на равных упомянуть о своём академическом образовании, – я помню, что сарматы – это какой-то древний кочевой народ.
– Вы совершенно правы, – тут же отбросив свою сдержанность, сказал нумизмат. – В седьмом веке до нашей эры сарматы объявились в наших краях, к тому времени освоенных скифами. Историк Геродот в своих работах сообщает, что у ранних сарматов существовал матриархат и что женщины этого народа – ни кто иные, как те самые свирепые амазонки, которые через кровавый обряд инициации, надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю, брали к себе в мужья скифских молодых мужчин.
Вместо ответа Топилин согласно кивнул головой.
– Так ли это на самом деле, – продолжил нумизмат, – сказать трудно, но и полностью отрицать нельзя. Во всяком случае в могильниках, в которых обнаруживаются женские останки, помимо традиционной погребальной утвари археологи находят и боевое оружие, и жреческие предметы, что не характерно для ритуальных традиций других народов. Это свидетельствует о довольно высоком социальном положении женщин в сарматском обществе…
– Вы сказали – могильники, – перебив увлёкшегося своим рассказом нумизмата, произнёс Топилин. – Я так понимаю, это курганы?
– Действительно, сарматы производили как отдельные захоронения, так и создавали так называемые кладбища курганов, то есть комплексы могил, состоявшие из пяти-шести захоронений…
– Николай Алексеевич, – вновь перебил рассказ нумизмата Топилин, – в этой связи я хотел бы вернуться к тому ожерелью. Видите ли, наши усилия по поиску музейной коллекции, в которой могло храниться это ожерелье, не дало никаких результатов. В этой связи у нас родилась версия, что оно было выкопано из кургана. Причём произошло это совсем недавно.
– Вы знаете, – задумчиво произнёс нумизмат, – когда мне тот человек его показал, я и сам так подумал, но сразу же отмёл это предположение.
– Почему?
– Потому что раскопки кургана – это большой объём земляных работ без особых шансов на успех. Как правило, в таких захоронениях имеется незначительное количество традиционных погребальных предметов. Например, небольшой набор пищи, глиняный горшочек для масла, личное оружие, стрелы. В детские захоронения вместо оружия клали игрушки. Конечно, в погребениях знатных особ имеется больше предметов, с учётом чего они и представляют особый интерес. Но внешне отличить курган аристократа от могилы простолюдина практически невозможно. Это делалось для того, чтобы обезопасить захоронение знатного человека от разграбления. Ведь грабители существовали во все времена. В этой связи для современных археологов найти такое погребение, да ещё и нетронутым, поверьте мне – большая удача.
– Хорошо, – согласился Топилин. – В последнее время такие находки имелись?
– Что интересно, действительно имелись, – задумчиво произнёс нумизмат. – Буквально два года назад при прокладке трассы было случайно обнаружено такое захоронение. Оно ещё получило название «Сокровища сарматской царицы».
– Так, так, так… – чуть не подпрыгнув на стуле, произнёс ошарашенный таким известием Топилин. – Если можно, то поподробней.
– Честно сказать, всех подробностей не знаю, так как это открытие было сделано сотрудниками соседней кафедры. Я лишь присутствовал на научной конференции, проводившейся по результатам этой археологической экспедиции. Насколько помню из представленного отчёта, раскапывать курган, в котором и обнаружились ценные артефакты, не планировалось, так как в годы войны немецкая экспедиция его уже вскрывала. Если бы не прокладка прямо через него асфальтированной трассы, то на этот могильник вряд ли бы обратили внимание, так как считалось, что искать там уже нечего.
– Хм, а немцам зачем это было нужно?
– Поверьте, не ради забавы. Вы что-нибудь о фашистской тайной организации под названием «Наследие предков» слышали?
– Честно признаться, нет.
– Если коротко, то эта организация очень интересовалась всякими древностями, – стал пояснять нумизмат. – Видите ли, в основе мировоззрения немецкого нацизма, помимо всего прочего, лежала идеология создания человека-повелителя, наделённого сверхспособностями. Нацисты считали, что люди, жившие в доисторические времена, обладали многими мистическими знаниями, делавшими их сильнее в сравнении с современным человеком. Чтобы заполучить эти знания, они и организовывали археологические экспедиции, в том числе и в наши края, богатые на всякого рода артефакты.
– Чепуха какая-то.
– Чепуха?! – воскликнул нумизмат. – Чепуха не чепуха, но если быть откровенным, то что-то рациональное в этом имеется, – задумчиво произнёс нумизмат. – Видите ли, сферой моих научных изысканий является этнография. Всякие там древние обряды, сказания, былины, песни, танцы. Одним словом, народный фольклор. На первый взгляд вроде как ничего серьёзного. Но, поверьте мне, это только на первый взгляд. Ну, например, скоморохи. Принято считать, что это были веселившие народ странствующие комедианты. Но вы никогда не задумывались о причинах гонений на них со стороны официальной церкви?
– Скорее всего, причины были идеологические, – решил поумничать Топилин, не особо вдававшийся в такие подробности.
– Правильно. В то время скоморохам в их выступлениях перед публикой разрешалось вскрывать общественные пороки. Мол, что с шутов возьмёшь, пусть себе людей тешат и пар народного гнева через паровозный свисток выпускают. Тем самым через смех в обществе снималась социальная напряжённость. Но скоморохи не только развлекали – им позволялось проводить ритуалы, связанные с исцелением физических недугов. А что вы хотели? В то время медицина находилась в зачаточном состоянии, да и услугами обученных лекарей, которые, к слову сказать, тоже не блистали особыми знаниями, мог воспользоваться только привилегированный класс. А простому народу что делать? Не умирать же. Вот народ и обращался к скоморохам, познания в медицине которых имеют явные языческие корни. И как бы это смешно ни звучало, но мы до сих пор обращаемся к тем далёким знаниям.
– Хм… – с ироническим сомнением хмыкнул Топилин.
Заметив это, нумизмат продолжил:
– Напрасно вы сомневаетесь. Ведь при хворобе некоторые из нас до сих пор не в поликлинику бегут, а к бабке. И, представьте себе, эти самые бабки помогают. Учёные до сих пор не могут понять, в чём их феномен. То ли в самовнушении, то ли ещё в чем-то, но целительством скоморохи не ограничивались. Некоторые из них использовали свои знания в противоположном, так сказать, направлении и могли, пошептав что-то над следом, оставленным на снегу человеком, попросту убить его. А теперь прикиньте, к кому народ пойдёт – к священникам, которые, кроме сомнительного душевного утешения, ничего предложить не могут, или к скоморохам, обладавшим сакральными знаниями, а следовательно, живительной силой. Так что в основе любой идеологии лежит экономическая основа…
– Что ж, убедили, – прервал увлёкшегося нумизмата Топилин, не желавший слушать лекцию по политэкономии. – Но вернёмся к ожерелью. Может ли оно являться частью предметов, найденных в том кургане?
– Конечно, такую вероятность отрицать нельзя. Но в ходе научной конференции были представлены фотографии найденных артефактов. Среди них ожерелья не имелось.
– А если предположить, что копатели выкрали эту вещь во время раскопок? Такое возможно?
– Вполне. Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Но археологические экспедиции формируются заранее, и в них, как правило, нет посторонних людей. Обычно к тяжёлым земляным работам привлекаются студенты исторических факультетов. Я и сам, будучи студентом, несколько лет подряд участвовал в таких раскопках. Но чтобы вот так взять – и незаметно украсть… Нет, такое представить трудно.
– Хорошо, – не унимался Топилин. – А если это произошло в ходе первого раскопа кургана?
– А вот тут я вынужден с вами согласиться, – задумчиво произнёс нумизмат. – Состав той экспедиции доподлинно неизвестен, кроме её руководителя, конечно, – уточнил мужчина. – Вполне вероятно, немцы могли привлечь посторонних людей. Однако, вскрыв курган, они ничего из него не извлекли. Во всяком случае при нынешних раскопках найденные артефакты располагались на тех же местах, на которых они находись при захоронении.
– В чём причина?
– Трудно сказать. Насколько помню, немецкая экспедиция работала практически всё лето сорок третьего. Было вскрыто несколько курганов. Если учесть, что раскопки велись перед самым освобождением города от немцев, то можно предположить, что та экспедиция попросту не успела извлечь найденные сокровища.
– Что вам известно об этой экспедиции?
– Немного. Знаю, что руководил ею Майер. Александр Михайлович.
– Так он что, русский?
– Русский немец. Более того, до войны преподавал в нашем вузе археологию. Между прочим, являлся в этой области довольно крупным учёным. Но в годы войны спутался с немцами и вместе с ними сбежал. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.
– Николай Алексеевич, подскажите, где можно найти сведения об этой экспедиции? Меня её состав интересует.
– Ну, в нашем университете искать бесполезно. Городской архив? – задумчиво перебирая организации, произнёс нумизмат. – Там тоже вряд ли. «Наследие предков» – на то и тайная организация, чтоб следов не оставлять. Хотя в архиве поискать всё-таки стоит. Говорят, что там много немецких документов хранится. Авось что ценное и попадётся.
– Спасибо за помощь, – сказал Топилин, на прощанье пожимая руку нумизмату.

…– Вот! – произнёс радостный Алексей, чуть ли не ворвавшись в кабинет Чекмазова.
В торжественно поднятой руке он нёс над головой небольшой листок бумаги.
– Что ты сияешь, как медный самовар? – вскинув на подчинённого удивлённый взгляд, спросил Чекмазов.
Подойдя к столу, Алексей положил листок перед начальником.
– Это список лиц, участвовавших в археологической экспедиции под руководством Майера, о котором я вам докладывал. Представьте, немцы ничего не оставили. Но я этот список обнаружил среди распоряжений немецкой комендатуры о направлении в мае сорок третьего года перечисленных советских военнопленных в распоряжение доктора Майера.
– Ну и что в нём интересного? – сказал Чекмазов, надевая очки.
– Вот смотрите, я интересующие нас фамилии специально выделил, – в нетерпении тыкая пальцем в листок, сказал Топилин.
– Так-с, посмотрим. Курилкин Г.В. А как нашего Курилкина зовут? – быстро спросил Чекмазов.
– Григорий Васильевич, – ответил Алексей.
– Хм… Он, – довольно улыбнувшись, сказал Чекмазов.
– Он, он, точно он, товарищ полковник! – затараторил Топилин.
– Дальше. Нестерко А. Эх, жаль, инициала отчества нет. Как нашего зовут?
– Алексей, – с готовностью произнёс Топилин. – Алексей Нестерко.
– Хорошо, – удовлетворённо сказал Чекмазов. – Будем считать, что это тоже наш клиент. Что из этого вытекает?
– То, что будучи участниками экспедиции они имели возможность похитить ожерелье, которое и стало причиной их убийства.
– Правильно рассуждаешь. Теперь нам приблизительно ясно, из-за чего было совершено это преступление.
– Почему приблизительно? – не удержался от вопроса Топилин.
– Потому как предполагаемый убийца не похож на любителя старинных ожерелий. Тебе не кажется, что здесь ещё что-то замешано?
Вместо ответа Топилин лишь пожал плечами.
– Ну вот смотри. Незадолго до смерти Курилкин встречался с какой-то женщиной. Через свидетелей по представленной тобою фотографии Разумовской установлено, что перед убийством он встречался именно с ней. Из этого следует, что они были знакомы, причём довольно давно.
– Да, но в случае с Нестерко никакой Разумовской не было, а был мужчина – предположительно установленный нами Захаров.
– Да погоди ты, Алексей! – недовольно воскликнул Чекмазов. – Давай сначала с Курилкиным разберёмся. Тут какое-то странное сочетание получается. Вот смотри. Разумовская была знакома с Курилкиным. Он, в свою очередь, был связан с Нестерко. Тот являлся знакомцем Захарова. А Захаров, возможно, причастен к убийству подружки уголовника Мухопадова, которая, в свою очередь, знала Разумовскую. В результате круг замкнулся, что может говорить о том, что вся эта группа лиц каким-то чудесным образом связана друг с другом. Кто и для каких целей их может объединять? Это можно выяснить, когда поймём, кто из них главный.
– Курилкина и Нестерко, тем более его жену как лицо совершенно случайное можно отмести, – задумчиво произнёс Топилин. – Не того они поля ягоды, чтобы что-то решать.
– Согласен. Тем более что они как раз таки и являются жертвами. Как, впрочем, и Дубинина. Хотя с ней не всё пока ясно. Остаются Разумовская и Захаров. Давай суммируем всё, что мы о них знаем.
– Захаров – бывший уголовник, псевдовоеннопленный и дезертир, да ещё, как теперь оказалось, вероятно связанный с СД. Разумовская – бывшая переводчица СС, которая каким-то чудесным образом очутилась в рядах городского подполья, а затем бежала из города вместе с немцами. Что из этого следует? – задал сам себе вопрос Чекмазов. – А то, что и Разумовская, и Захаров были связаны с немецкими спецслужбами. При этом Разумовская как особа, наиболее приближённая к немцам, в этой связке играла главенствующую роль. Если предположить, что немцы, специально внедрили её в подполье, в котором она, как известно, выполняла функцию по организации переброски советских военнопленных, а на поверку немецких агентов, через линию фронта, то получается, что её знакомство с Захаровым произошло ещё в период оккупации города. Теперь, по прошествии времени, эта парочка вновь объявляется в нашем городе, после чего происходит серия загадочных убийств бывших военнопленных. Причём именно тех, кто принимал участие в раскопках местных курганов. О чём это говорит? О том, что и Разумовская, и Захаров очень интересуются сокровищами, обнаруженными в кургане. А, Алексей, как тебе такая версия? – произнёс Чекмазов, задорно подмигнув Топилину.
– Вполне логично, товарищ полковник, – согласился Топилин. – Только в эту схему как-то не вписывается убийство Дубининой.
– Действительно, пока не вписывается, – качнул головой Чекмазов. – Но то, что она знала Разумовскую, причём знала с самой юности, это факт.
– Так может, это и послужило поводом для её убийства?
– Не исключено. Во всяком случае в репликах, сказанных ею перед тем как предполагаемый убийца увёл её с собой, чувствуется какая-то обида. Только что она могла знать такого о Разумовской, чтобы это послужило поводом для её убийства?
– Ответ на этот вопрос может дать только сам убийца, – с сожалением произнёс Топилин. – И это ни кто иной, как Захаров.
– Вот и ищи его, – сказал Чекмазов, собирая документы на своём столе. – Если мы его найдём, то через него и выйдем на твою Разумовскую. Свободен.
Но едва Топилин добрался до своего кабинета, как тут же раздался телефонный звонок внутренней связи. Подняв трубку, он услышал знакомый голос начальника:
– Алексей, зайди.
– Только что почту получил. Тут про твоего Захарова. Вот читай, – сказал Чекмазов, передавая вошедшему в кабинет Топилину листок бумаги.
Буквально выхватив из руки начальника листок, Топилин стал быстро читать текст…

XIV

…Вскоре её за большие деньги выкупила одна почтенная семья патрициев. Она была преподнесена в качестве подарка девочке-подростку, которая мечтала сама выйти на арену и сразиться с настоящим бойцом. Когда их знакомили, то ей пообещали, что в случае успешного выступления этой девочки она не просто получит свободу, но и средства, которых хватит и на доброго коня, и на её возвращение в Большое Поле, ну а если нет, то она умрёт рядом со своей воспитанницей.
Она мечтала о свободе с той самой минуты, как только ощутила на своей шее железное кольцо. Конечно, поначалу она вместе с Сёстрами строила дерзкие планы об освобождении и побеге. Однако всё упиралось в два обстоятельства, которые разрушали их замыслы: незнакомый язык и Большая Вода. И если с языком ещё как-то можно было разобраться, прикинувшись странствующими паломницами, то как преодолеть Большую Воду никто не знал. По прошествии времени Сёстры свыклись со своей участью, отдавшись воле судьбы. Но каждая из них, где бы она ни была и что бы с ней ни происходило, до последнего вздоха мечтала о своём возвращении в Большое Поле. Поэтому сейчас, получив такое предложение, она рьяно взялась за тренировки воспитанницы.
Девчонка оказалась на редкость бойкая, но со строптивым характером, и поначалу между ними отношения не складывались. Родовитые родители, нужно отдать им должное, не вмешивались, давая возможность воспитателю самому разобраться со своей своенравной ученицей. Постепенно, через совместные занятия и её рассказы о былой жизни на воле и в неволе, связь между ними переросла в привязанность, а затем и в крепкую дружбу. Под неусыпным взором опытной наставницы девочка быстро крепла физически, попутно осваивая премудрости рукопашной схватки.
Так шёл месяц за месяцем, пока в знатной семье не произошло страшное горе – умер её глава. По традиции на похоронах выходца из рода древних этрусков, к которому и принадлежал умерший, предстояло провести бой между нанятыми бойцами. Упрямая девчонка категорично заявила, что одним из этих бойцов будет именно она, а её соперником тот, кого сама и выберет. Зная несговорчивый характер своей дочери, безутешной вдове ничего не оставалось делать, как согласиться. Отправившись на рынок, девочка выбрала себе в противники раба, недавно пойманного где-то в дремучих лесах Фракии. Он был не молод и не стар, но с одного взгляда на него было ясно, что это настоящий воин и опасный соперник. Едва его увидев, вдова запричитала, говоря о безумии свой дочери. Но девочка была непреклонна: «Буду драться – и всё». Наставница знала силу своей воспитанницы, но и она засомневалась в положительном исходе предстоящей схватки. Тем не менее высказывать девчонке недоверие она не стала, а дала несколько советов перед боем.
«Девочка моя, – говорила она своей облачающейся в доспехи ученице, – ты выбрала себе достойного соперника. Он в два, а то и в три раза превосходит тебя по силе, и победа над ним сделает тебе честь. Но схватка будет трудной. Вот что тебе нужно сделать…»
Печальная процессия достигла готовой принять своего нового постояльца родовой погребальной хижины. Перед её входом рабы поставили носилки с расписным гробом покойного. Пока нанятый жрец дочитал свои молитвы, а рабыни раскладывали снедь для тризны, девчонка готовилась к бою. Фракиец, с которым ей предстояло сразиться, стоял тут же, облачённый в доспехи. Он всё приглядывался к одногрудой воительнице, предполагая, что именно она станет его соперником. Но когда против него вышла девочка, от удивления его брови слегка поползли вверх, а потом, криво ухмыльнувшись, он стал крутить свой гладиус, разминая кисть.
Как только прозвучала команда, он вскинулся и первым пошёл в атаку. Однако там, где он ожидал скрестить свой меч с девчоночьим спатой, её уже не было. Как ей и советовала опытная наставница, с быстротой молнии она отступила в сторону и нанесла сопернику колющий удар в бок. Остриё спаты лишь скользнуло по чешуйкам лорики, не причинив сопернику вреда, но присутствовавшими её удачный выпад был встречен одобрительными восклицаниями. Уязвлённый этим, фракиец с недоумением заморгал и уже готовый к фокусам девчонки вновь пошёл в нападение. Оно стало для него роковым. Едва он, целясь ей в грудь, выкинул руку, его меч снова рассёк воздух, а девчонка, внезапно присев, нанесла ему удар по выставленной незащищённой ноге и, перебив сухожилие, тут же отскочила в сторону. Брызнула кровь, фракиец взревел от боли. В ярости он суматошно замахал гладиусом в надежде хоть как-то зацепить свою соперницу, но она, как ртуть, кружила вокруг него, не позволяя приблизиться к себе.
Когда же он выдохся, уже нетвёрдо ступая на искалеченную, истекающую кровью ногу, пришла очередь девчонки перейти в атаку. В отличие от уже обессилившего фракийца, практически все её удары и уколы достигали цели. Едва отбивавшегося соперника пока спасало то, что на нём были хорошие доспехи, но вскоре ей удалось зайти ему за спину, и его участь была предрешена.
Расставанье было коротким. В знак обретённой свободы её наградили деревянным мечом и выдали обещанные деньги. Проводить в дальний путь вызвалась лишь благодарная ученица. Прощальных слёз не было, лишь на перекрёстке больших дорог они горячо обнялись, понимая, что расстаются навсегда…

…– Ну наконец-то! – воскликнул мужчина, удивлённо уставившись на Петлю.
Дмитрий Захаров был первым, с кем Петля по заданию Хейса установила контакт. Перед встречей с ним её буквально трясло от напряжения. Но когда она, назвав условную фразу, увидела, как он заулыбался, всё её волнение, связанное с прибытием в Россию и уходом от слежки, как рукой сняло…
– Чего стоишь, заходи, – произнёс он, широко раскрыв входную дверь.
Нервно озираясь, Петля нырнула в его квартиру. В отличие от Захарова она была подготовлена к первой встрече с ним. Перед отъездом ей показали его фотографии как прошлых лет, так и современные, а также объяснили, как с ним связаться.
– Честно сказать, не ожидал, что это будешь ты, – говорил Захаров, провожая её в аккуратную комнату, по виду которой нельзя было сказать, что здесь живёт бывший матёрый уголовник. – Я ведь на твоего мужичка грешил. Думал, что это он с немцами спутался. Уж больно он активничал. Что с ним стало?
– Он погиб, – коротко ответила Петля.
Ей был неприятен фамильярный тон Захарова, но она решила не показывать ему своё недовольство.
– Жаль. Мне бы с ним было бы проще. Ну да ладно, ты тоже ничего, – как будто махнув рукой, сказал Захаров. – Сколько лет-то прошло. Я уж думал, что про меня забыли, а оно видишь как. Значит понадобился ещё Дмитрий Васильевич. Ну что ж, надо так надо. Говори, с чем пожаловала.
Собственно ей было дано задание лишь установить контакт с Захаровым, не более. Но для себя Петля решила, что если у неё получится, то она даст ему своё задание. Конечно, узнай об этом мистер Хейс или те, кто стоял за ним, Петле точно было бы несдобровать. Однако чего не сделаешь ради удобной возможности воплотить одну свою маленькую идею.
– Нужно съездить вот сюда, – она быстро что-то записала в маленьком блокноте, вырвала листок и, передавая его Захарову, продолжила: – Здесь адрес того дома, из которого вы уходили через линию фронта.
Беззвучно шевеля губами, Захаров внимательно прочитал записку и произнёс:
– И чё дальше?
– Фотоаппаратом пользоваться умеете? – в свою очередь спросила Петля.
– Чего там уметь? – уверенным тоном произнёс Захаров.
– Хорошо, – сказала Петля. – Вот вам фотоаппарат. Нужно при дневном свете произвести съёмку этого дома, а также двора, в котором он стоит. Только сделать это надо так, чтоб вас никто не заметил.
– Да это и так понятно, – сказал Захаров, с интересом вертя в руках маленький аппарат. – Ну а дальше чё?
– Фотоаппарат вместе с отснятой плёнкой отдадите мне на следующей встрече.
– Ну а как насчёт этого? – и Захаров многозначительно потёр пальцами.
– Деньги? – поняла Петля его жест. – Вот, – и она положила перед Захаровым обвязанные банковскими ленточками две пачки новеньких десятирублёвок. – Думаю, на первое время хватит.
– Это же другое дело, – при виде аккуратных банкнот глаза Захарова загорелись, и он плотоядно улыбнулся.
Понимая, что к реализации своей затеи Захарова привлекать нельзя, Петля решилась пойти на определённый риск и самостоятельно обрести спрятанные Отто ценности. По сделанным бывшим уголовником фотографиям она сразу узнала свой двор и дом. Когда с интересом перебирала эти снимки, на неё вдруг нахлынули грустные воспоминания. Она почему-то вспомнила свои, как теперь оказалось, вполне счастливые десять довоенных лет, заполненных щебетанием Наташки и её многочисленных друзей.
Наконец, отбросив тоску, она составила нехитрый план своей операции. Действовать решила за два часа до отхода ночного поезда. Однако для того, чтобы в темноте не ошибиться с точным расположением схрона, Петля произвела дневную разведку местности. Прибыв на место в самый разгар рабочего дня, она рассчитывала остаться незамеченной. Замысел оказался верным. Двор был пуст, и только из одного открытого окна доносились приглушённые звуки включённой радиолы. На случай, если кто-то всё-таки решит заинтересоваться присутствием незнакомки во дворе, Петля, как будто кого-то ища, подошла к подъезду и стала рассматривать список жильцов. Ночью в тусклом свете уличного фонаря она достала клад из тайника и буквально выбежала из двора. Отдышалась она уже будучи в поезде, который, натужно пыхтя, отходил от вокзального перрона.
На следующее утро, безучастно разглядывая в окне пробегающие мимо поля, она думала, что задуманная ею операция прошла как нельзя складно. Однако она и предположить не могла, что за ней всё время наблюдала пара очень внимательных глаз.

…– Фрау Хелен, вам предстоит выполнить новое задание, – произнёс начальник службы протокола посольства Рудольф Хубер, в прошлом оберштурмбаннфюрер СС, а ныне резидент немецкой разведки.
– Я вас слушаю, гер Хубер.
– Мне доложили, что в своё время вы в составе археологической экспедиции занимались раскопками курганов, – вместо ответа спросил Хубер.
– Да, это было летом сорок третьего года, – подтвердила Петля, не понимая, к чему был задан этот вопрос.
– Вот и славно, – удовлетворённо качнув головой, произнёс Хубер. – В составе этой экспедиции имелось два землекопа из числа местных жителей, которые стали нашими маленькими друзьями. Нами установлено, что сейчас они живут там же.
– Что мне необходимо сделать? – спросила Петля, уже наперёд зная, что от неё требуется.
– Вам предстоит определить их желание поработать в наших интересах. В случае отказа принять соответствующие меры.
– Вы мне предлагаете убить их? – с изумлением спросила Петля, услышав задание.
– Я вам предлагаю принять меры, а не убивать, – спокойно ответил Хубер. – Если возникнет необходимость, ликвидировать будут другие. Другой, – поправил он сам себя. – Для подстраховки с вами будет Захаров. Он уже туда выехал. Вы же выезжаете сегодня в ночь. Обернуться нужно за один день. Вот билеты туда и обратно. Ужасная страна, забронировать билеты целая проблема, – зачем-то пожаловался Хубер.

…– Курилкин. Григорий Васильевич! – окликнула Петля худощавого сутулого мужчину, входившего в калитку у старого с осыпавшейся побелкой небольшого саманного домика.
Мужичок оглянулся на оклик и, с подозрением глядя на незнакомую женщину, произнёс:
– Чё надо?
– Здравствуйте, Григорий Васильевич! Вы меня помните? – стараясь приветливо улыбаться, произнесла Петля.
– Что-то не припоминаю, – мрачным тоном ответил мужчина.
– Ну как же, помните: лето сорок третьего, жара, пыльная палатка, раскопки…
Мужчина внимательней вгляделся в лицо Петли, и через мгновение его взгляд просветлел.
– А-а, вы та секретарша, что при главном состояла! – воскликнул он. – Кажись, вас Еленой кличут. Только, извините, отчество ваше запамятовал.
– Ивановна, – подсказала Петля. – Вот и славно, что вспомнили.
– Во-во, Ивановна. Елена Ивановна. Сколько лет, сколько зим, – улыбнувшись, сказал мужчина.
– А у меня к вам, Григорий Васильевич, одно дело имеется.
– Да-ну?! – продолжая наигранно улыбаться, произнёс Курилкин. – Это какое же?
– Ой, да что мы всё стоим. Давайте присядем, – сказала Петля, указывая на вкопанную у калитки лавочку.
– Что ж, это можно, – согласился мужчина.
– Хочу вам привет передать, – произнесла Петля, усаживаясь.
– Это от кого же? – лицо мужчины вытянулось от удивления.
– От одного вам знакомого офицера СД, которому вы согласие на сотрудничество давали. Помните?
При этих словах Петли лицо Курилкина мгновенно приобрело злое выражение.
– Какого офицера? Ничего я не понимаю, – сердито ответил он.
– Да ладно вам из себя овечку изображать, – спокойно произнесла Петля.
– Чё?! Какая овечка?! Ничего я не знаю, – произнёс Курилкин, порываясь встать.
– Ну как же. А это? – и Петля ловко выудила из дамской сумочки, висевшей у неё на руке, небольшой лист бумаги и, протягивая его Курилкину, продолжила: – Вот ваше письменное согласие. Можете прочитать.
Выхватив листок из рук Петли, мужчина быстро пробежал по нему глазами.
– Ну что, вспомнили? – спросила Петля.
– Да пошли вы вместе со своим офицером! – воскликнул Курилкин и стал своими скрюченными пальцами в мелкие кусочки рвать бумажный лист.
– Такую бумажку желательно бы сжечь, – спокойно наблюдая за Курилкиным, продолжила Петля. – Только это копия, а настоящая, сами понимаете, в надёжном месте хранится.
– А ты меня этой бумажкой не стращай! – уже без деликатного «вы» запальчиво воскликнул мужчина. – Я за неё – во, видишь, уже сполна рассчитался, – произнёс он, демонстрируя Петле свои пальцы. – И снова я к ним не хочу.
– Что ж, я вижу, что вы мужчина крепкий. Всё выдержали, даже это, – сказала Петля, указывая глазами на уродливые пальцы. – Вам ведь было что скрывать. Например, то, что вы в штате особой расстрельной команды состояли.
– Жить захочешь – и не такое выдержишь, – угрюмо сказал Курилкин. – Только моё участие в чём-либо ещё доказать надо. А свидетелей тех дел, насколько мне известно, в живых нет. Я их просто не оставлял, включая своего напарника. Так что расходятся наши дорожки, и больше ко мне не подходи. А то, не ровён час, я и сам кому следует стукануть могу.
– Ладно, – сказала Петля, вставая. – Только, Григорий Васильевич, напрасно вы так, – без угрозы произнесла она, резко повернулась и пошла по дорожке.
Дойдя до угла проулка, она отрицательно мотнула головой одиноко стоявшему Захарову, который издали наблюдал за её встречей с Курилкиным. Ни слова не говоря, он тут же отделился от забора и неспешной походкой пошёл к дому Курилкина.
Но Захаров в этом деле имел свой интерес. Его разбирало любопытство, чем мог понадобиться стоявшим за Петлёй людям этот во всех отношениях никчёмный человечишка. По заданию Петли с Курилкиным он установил контакт ещё год назад, выдав себя за такого же, как и он, бедолагу, бывшего военнопленного. Так как Курилкин был падок на дармовой алкоголь, втереться к нему в доверие для Захарова не составило особого труда. За долгими пьяными беседами Курилкин и поведал о своём житье-бытье в плену у немцев, не забыв упомянуть и о своём участии в странных раскопках древнего кургана.
Вот тут-то и всплыло имя некой Елены, которая была приставлена к главному копателю в качестве секретаря. Сопоставив некоторые факты, Захаров быстро смекнул, кто эта секретарша и какой интерес она может проявлять к Курилкину. Выведав этот маленький секрет, Захаров предложил пьянчужке прогуляться по окрестностям и показать ему те места. Но тут Курилкин упёрся, а впоследствии вообще наотрез отказался от слов о своём участии в раскопках. Для себя Захаров объяснил такое поведение старого выпивохи тем, что Курилкин уже сам пошарил в тех местах и не хочет огласки данного факта.
Понимая, что от Курилкина чего-либо путного добиться уже не получится, Захаров стал ждать, чем окончится у него дело с этой фрау, как любила называть себя Петля. И надо ж такая удача – фрау подала знак на ликвидацию Курилкина. Убивать он его не боялся, хотя и делал это первый раз. Нож прихватил со стола своего старого дружка Мухопадова, будучи у него в гостях. Подпоив Курилкина, Захаров рассчитывал сопроводить его домой, где вновь попытать насчёт раскопок кургана. Однако с дозой спиртного он просчитался. Будучи в хорошем подпитии, на задаваемые вопросы Курилкин лишь что-то нечленораздельно мычал и пьяно икал. В таком состоянии расправиться с ним не составило труда. Но прежде чем уходить, Захаров, в надежде найти что-нибудь интересное, буквально перерыл весь дом Курилкина. Но и здесь его постигло разочарование. Обнаружить доказательства своим предположениям он так и не смог.
– Ну и дурак, – непонятно к кому обращаясь, произнёс в этот момент Захаров.

…– Фрау Хелен, хоть вы провалили последнее задание, мы с учётом ваших предыдущих заслуг решили предоставить вам ещё один шанс. Принято решение о переводе вас в посольство Западной Германии в России, – сказал Хейс и внимательно посмотрел на Петлю, по-видимому ожидая реакции на свои слова.
– Но, насколько мне известно, между Западной Германией и Россией нет дипломатических отношений.
– Действительно, сейчас нет. Но в самое ближайшее время они будут установлены, – уверенно заявил Хейс. – Работа под дипломатическим прикрытием значительно обезопасит и расширит наши возможности. В этой связи уже сейчас началась работа по формированию дипломатического корпуса в Москве. В его состав будут включены прежде всего те, кто проявил себя как настоящий патриот Германии. И вы, хочу заметить с особым удовлетворением, относитесь к их числу, – Хейс вновь сделал многозначительную паузу.
– Я ценю это доверие, – из вежливости произнесла Петля. – Но как моя работа в посольстве будет вязаться с моим прошлым?
– Фрау Хелен, вам не стоит беспокоиться. Чтобы всё выглядело безупречно, мы поработаем над вашей биографией. Вы будете зачислены в официальный штат офиса, но подчиняться будете сотруднику, которого я вам укажу перед отъездом.
При видимой размеренности работы недавно открывшегося западногерманского посольства в Москве жизнь малозначимого помощника атташе по культуре была насыщена непрестанными заботами и особыми тревогами. Петле поручили много гулять по заранее заготовленным городским маршрутам, посещать многочисленные выставки и концерты, устанавливать контакты с советскими деятелями культуры и тщательно следить за своим окружением. Каждый её рабочий день начинался с письменного отчёта, в котором она тщательнейшим образом описывала свои вчерашние похождения и новые знакомства. Тут же ей давались рекомендации, с кем прервать и с кем продолжить связь. Полгода этой тяжёлой рутины сильно вымотали её нервы, но об отдыхе не могло быть и речи.
В отличие от Курилкина, со следующим Петле оказалось гораздо проще. Когда Петля передала особый привет из Германии, Алексей Нестерко оказался мужичком вполне себе понимающим и не стал отказываться от предложения. Передав его на попечение Захарову, Петля укатила в Москву отчитываться о проделанной работе. Вот тут-то Захаров и выяснил, почему Курилкин отказался от своих слов о раскопках кургана, вскрытого немецкой экспедицией. Оказалось, что за год до этого они провели свои раскопки. Благо курган располагался вдалеке от дорог, что значительно упростило им задачу. Но, не имея опыта в этой работе, копателям долго не удавалось обнаружить что-нибудь стоящее. Им всё попадались какие-то камни да глиняные черепки.
Наконец почти три месяца утомительного ковыряния в земле увенчались успехом. Они обнаружили толстую золотую цепочку. Их радости не было предела. Но потом ажитация немного поубавилась, когда выяснилось, что украшение не золотое, а покрытое позолотой серебро. Тем не менее это было хоть что-то. Понимая, что находятся на правильном пути, они уже строили радужные планы по завладению всеми сокровищами, но тут вмешалась погода. В тот год рано начавшиеся затяжные осенние дожди сперва затопили, а затем размыли с таким трудом выкопанную траншею.
Делать было нечего, и горе-археологи бросили работы, задумав вернуться сюда в следующем году. Пока же стали решать, что делать с необычной находкой: то ли разделить, то ли переплавить. Только жадность – великая сила. Понимая, что в целом виде за находку можно выторговать больше, они в конце концов сошлись во мнении, что сбыть её нужно какому-нибудь тайному почитателю старины. А пока до поры до времени схоронили своё сокровище в надёжном месте.
Но легко сказать – «сплавить» коллекционеру. Где ж его искать? Среди своих, таких же братьев-пролетариев с тремя классами церковно-приходской, достойных кандидатов не имелось. Нужны были связи и знакомые, витающие в иных сферах. Стали толкаться на сборищах городских собирателей марок и монет, выискивая среди них потенциального покупателя. Но едва с выбранным соискателем заходила речь о находке, как любитель старины глубокой бежал от них похлеще трепетной лани. Чтоб не нарваться на стукача из ментовки, пришлось до времени отложить продажу.
Едва наступили жаркие дни, копатели вновь отправились на поиски сокровищ. Каково же было их разочарование, когда они увидели вблизи искомой череды курганов строительные вагончики дорожной бригады, тянувшей по бескрайней степи автомобильную трассу. А тут, к удивлению Нестерко, куда-то запропастился Курилкин. Только через две недели после пропажи он узнал, что его дружок Гришаня окончил свои бренные дни на кончике ножа. Данное обстоятельство не на шутку его испугало. Он стал перебирать варианты причин случившегося, но кроме треклятой цепочки ему в голову ничего не приходило.
Рассказав своему внезапно объявившемуся Захарову все эти перипетии, Нестерко неожиданно обнаружил у новоиспечённого друга неподдельный интерес к этому хлопотному делу. Новый знакомец предложил продать ему за хорошую цену найденную цепочку. Нестерко с радостью сбагрил вещицу, полагая, что вместе с ней избавился и от проблемы.
Но как будто прежний хозяин «сокровища» мстил грабителю за кражу и нарушенный вечный покой. Оказалось, что толкотня среди местных нумизматов не прошла даром, и к Нестерко внезапно нагрянул участковый, который стал задавать неудобные вопросы про цепочку. С горем пополам Нестерко удалось отбрехаться от настырного милиционера, но этот визит его серьёзно напугал. Своей тревогой он не преминул поделиться с Захаровым, который так кстати всё ещё находился в городе.
Тут пришло время взволноваться уже Захарову. Недолго думая, он, не ставя в известность Петлю, принял радикальное решение. Единственное, чего он не учёл, – так это то, что Нестерко был женат. Не ожидая, что ночному визитёру откроет дверь женщина, он вынужден был импровизировать. Когда Захаров наносил удары, она, по-видимому со сна, не понимая, что происходит, лишь громко охала. На эту возню у дверей из спальни откликнулся сам хозяин, чем выдал своё местоположение. Разделавшись с супругами, Захаров, понимая, что наличие у такого обормота, как Нестерко, крупной суммы денег, полученной от продажи раритета, – явная улика, он перерыл весь дом. Уходил Захаров уже под утро с чувством хорошо выполненной работы.

…– Это уже вторая смерть нашего агента, с которым вам, фрау Хелен, удалось восстановить связь, – недовольным тоном заявил посольский резидент немецкой разведки. – Руководство рассматривает это уже как закономерность.
– Но что я могу сделать?! – ответила Петля. – Я не виновата в том, что русские много пьют.
Петля и сама была в замешательстве от известия о скоропостижной смерти Нестерко и не понимала, что ей ответить на этот упрёк.
– Мы вас не обвиняем, но вам придётся выехать на место и лично постараться выяснить причины смерти этого агента.
– Но это для меня небезопасно, – возразила Петля.
– Мы осознаём эти риски, – тоном, не требующим возражения, произнёс резидент. – В этой связи мы разработали для вас специальную инструкцию, которой для вашей же безопасности вам необходимо лишь точно следовать. В город въедете на общественном автобусе из ближайшего населённого пункта, куда будете доставлены на машине с поддельными номерами. В гостиницах не селиться. Для вас снимут отдельную комнату. Свои выходы в город вам следует максимально ограничить. В операции планируется задействовать Захарова, по работе с которым вы будете проинструктированы перед отъездом. Возвращаться будете по той же схеме, но через другой населённый пункт, где вас будут ждать в обусловленном месте, – произнёс резидент в завершение беседы.
Сказать по правде, поначалу, живя на чужбине и наслаждаясь предоставленным комфортом, Петля не особо тосковала по когда-то покинутой родине. Но с переводом в Москву в её душе зародилось новое для неё чувство – чувство безотчётной тоски. Тоски по простым радостям и печалям, которыми жили советские люди. Посещая по заданию резидента выставки, кинозалы, концерты, она внимательно всматривалась в их лица, чтобы понять, изменились ли они, а если изменились, то в чём. Поэтому прибыв в город с новым заданием резидента, Петля в нарушение инструкции решила прогуляться по знакомым улицам. Полуденный зной загнал её в магазин, где в отделе «Соки-воды» она взяла стаканчик лимонада и, отойдя в сторонку, стала жадно пить шибающую в нос газировку. Но едва она поставила пустой стакан на прилавок, как тут же услышала за своей спиной скрипучий женский голос:
– Это ты, Петля?!
Она обернулась и увидела стоявшую перед ней с испитым, опухшим лицом неопрятную женщину. Внимательно посмотрев на неё, Петля, действуя, как и учил её резидент, при неожиданных встречах со знакомыми людьми, не подав виду, спокойно вышла из магазина. Но пока она шла до двери, ей в спину неслось:
– Петля, это ты или не ты? Да ответь же.
Петля, конечно же, узнала эту женщину, и безотчётный страх влез в её душу.
«Не может быть! – лихорадочно думала Петля. – Неужели это та самая Лидочка? Но как она здесь очутилась? Чёрт возьми, она меня узнала. Что теперь делать?»
Перейдя проезжую часть, она скрылась под кроной дерева и стала наблюдать за выходом из магазина. Вскоре, позвякивая торчащими из хозяйственной сумки бутылками дешёвого вина, вышла Лидочка. Непонятно для чего Петля решила последить за ней. Так она узнала, где теперь обитала её давно позабытая подруга.
Для Захарова дело с подругой тюремного приятеля Мухопадова оказалось неожиданно хлопотным. Он и раньше её видел в компании своего старинного уголовного дружка Мухопадова, но особого внимания не обращал. Баба как баба, да ещё и пьющая, что в ней могло быть особенного? И каждый раз рассказываемая ею в пьяном дурмане история о папаше жандарме его не впечатляла. Но когда он услышал её имя от Петли и что ему необходимо предпринять, то тут же навострил уши. «Вот же чёрт, бывают же такие совпадения!» – подумал он в эту минуту.
Зачастую представая в образе человека предсказуемого поведения, на самом деле он являлся натурой вдумчивой, основательной и при наличии возможности всегда стремился собрать как можно больше информации о тех, с кем ему приходилось иметь общие дела. Зная их сильные и слабые стороны, Захаров мог уверенно разбирать, кто чего стоит, и при необходимости упреждать всякие с их стороны подлянки. А тут такой удачный случай подвернулся разжиться сведениями о дамочке, которая была для него тайной за семью печатями.
Но на этот раз всё пошло не так, как он задумывал. Явившись по нужному адресу, Захаров застал большую компанию, которая отмечала какое-то торжество. Разумно посчитав, что расспрашивать пьяную женщину, находившуюся в психически неустойчивом состоянии, да ещё в кругу таких же нетрезвых товарищей, не следует, Захаров решил перенести расспросы на завтрашний день.
Заняв выгодную позицию, следующим утром он стал дожидаться её выхода. Однако подруга Мухопадова оказалась натурой компанейской. Из дома она выпорхнула в сопровождении непонятно откуда взявшихся двух спутников, с которыми и отправилась к пивному ларьку. Ограниченный во времени Захаров, которого под вечер ждал поезд дальнего следования, решил форсировать события. Рассчитывая быстро получить интересующие сведения и тут же свалить, он сам подошёл к пьянчужкам. Но разговор с собеседниками, имевшими угрюмое похмельное состояние, не клеился.
Делать было нечего. Отозвав её в сторонку, он напрямую задал свой вопрос и тут же был послан по известному адресу. Но отступать несолоно хлебавши Захаров не привык. Включив всё своё обаяние, он всё же уговорил уже успевшую захмелеть женщину пойти с ним в укромное место, где поговорить по душам.
…– А тебе это зачем? – спросила Дубина, с подозрением глядя на Захарова.
– Так жениться хочу, – весело улыбаясь, тут же соврал Захаров.
– Жениться? – зло сказала женщина. – На такой не женятся, потому как она змеюка подколодная.
– Чего так-то?
– А так, что сука – она и есть сука. Меня в тюрьму упекла, а сама моего жениха на себе женила. Вот и весь сказ.
– Так может, это не она? Может, ты чё путаешь?
– Я путаю?! Ха! – зло усмехнулась женщина. – На столе у следователя ОГПУ я случайно донос на себя подсмотрела. Так я её почерк сразу просекла. Всё-таки лучшей подругой была.
– Ну так может забыть?
– Да я уже и забыла, но тут она сама объявилась.
– Во как? – откровенно удивился Захаров. – Где же?
– Здесь. Увидела случайно. В магазине. Прошла вся такая фасонистая, никого не замечает. Но ничего, я сообщу куда следует. Вот тогда посмотрим, как она вертеться будет.
– Как-то не по закону это.
– Не по закону?! Ты кто такой, фуфель, чтоб меня закону учить? – зло посмотрев на Захарова, произнесла женщина. – За свои паскудные дела ей теперь ответ и держать, – решительно заявила она. – И не только за меня, но и за маменьку мою, – заговорила пьяная женщина, всё более и более распаляясь. – Ведь по её милости она в лагере сгинула… Ик… – задохнулась она от острой боли, пронзившей её живот. Удивлёнными глазами она уставилась в лицо Захарова. – Ты чё, сучёнок? – хриплым голосом произнесла женщина, перехватив руку мужчины.
Захаров, ни слова не говоря, повторно вонзил ей нож в живот. Потом ещё и ещё. Не разбирая, он бил ножом до тех пор, пока женщина, заливаясь кровью, не упала на спину. Несколько секунд она судорожно дёргалась, затем, громко выдохнув, затихла. Внимательно посмотрев, как будто любуясь, на распластанное тело, Захаров вытер нож о траву и быстрыми шагами удалился с места убийства.

XV

…Объятая зимними штормами Большая Вода продлила её долгое путешествие почти на месяц. Но когда она наконец увидела ту самую городскую пристань, которую покидала несколько лет назад без надежды на возвращение, у неё заныло в груди от щемящей тоски. Ей вспомнились имена и лица всех Сестёр своей ватаги, к которым теперь она мысленно обращалась, чтобы попросить у них прощения.
Едва ступила на берег, хотелось тут же отправиться в родное становище. Но для себя она решила, что пока не доведёт порученное ей дело до конца, о возвращении можно и не мечтать. Расспросив базарный люд, выяснила, что Братья живы и здоровы и теперь обитают на границе Большого Поля в нескольких днях пути к северу отсюда, куда ведёт единственная дорога. Купив коня, она направилась на их поиски.
И действительно, как ей и было указано, там, где заканчивалось Большое Поле и начинался Большой Лес, за частоколом из тёсаных брёвен она увидела городище, полное людей. Увидев воительницу, народ с любопытством наблюдал за ней. Не понимая, чем она могла вызвать интерес к себе, она проследовала на центральную площадь, где стоял большой терем. Из него ей навстречу вышел статный мужчина, в котором она признала одного из Братьев. «С чем пожаловала, Сестра?» – доброжелательно спросил он, узнав в ней когда-то грозную воительницу.
Они проговорили всю ночь и следующий день, и ещё ночь и опять день. В этом бесконечном разговоре и выяснилось, почему Братья оставили Сестёр. Просто Братья нашли новых Подруг, с которыми пожелали остаться навсегда. Уйдя в Большой Лес, они вместе отстроили город, распахали вокруг него земли, нарожали детей и стали жить новой жизнью. «Мы не придём к вам, не придём никогда», – твёрдо заявил Брат. «Тогда как нам быть?» – спросила она, понимая, что их решение изменить уже нельзя. Но в ответ прозвучало: «А мы поступим вот как…»
Поле. Большое Поле. Обожжённое солнцем, омытое дождями, подвластное всем ветрам, оно было её домом, привычным пристанищем, в котором всегда было хорошо и уютно. Да, ей привелось увидеть и Большой Лес, и Большую Воду, и Большие Холмы с белыми шапками, но лучше Поля, её Поля, не было места на свете.
Она возвращалась, возвращалась в стан когда-то оставленных ею Сестёр, чувствуя невольный трепет и сладостное волнение. Ведь она возвращалась к Сёстрам не одна, а с целой ватагой молодых, сильных и неженатых Братьев. Всем вместе им предстояло посадить первое Дерево Жизни, а ей стать Великой Матерью нового племени…

…– Ну-с, что теперь будем делать? – задумчиво глядя на Алексея, спросил Чекмазов.
«Доводим до вашего сведения, что в ходе оперативно-поисковых мероприятий, осуществлённых в отношении объявленного во всесоюзный розыск гражданина Захарова Дмитрия Васильевича, 1906 года рождения, русского, разыскиваемый был установлен проживающим по адресу: г. Рязань, ул. Интернациональная, д. 32, кв. 15. В ходе задержания Захаров Д.В. добровольно сдаться отказался и оказал вооружённое сопротивление. После короткой перестрелки Захаров Д.В., понимая безвыходность своего положения, застрелился. Заключение судмедэксперта прилагается. Со слов соседей, погибший был вежлив, приветлив, но вёл скрытный образ жизни. В ходе произведённого в его квартире обыска в тайнике были обнаружены денежные средства в размере шестидесяти тысяч рублей в новых банковских упаковках, три тысячи западногерманских марок, паспорт гражданина ФРГ на имя Хааса Деметриуса».
– Всё, это конец, – безвольно опустив руки на стол c листком бумаги, произнёс Топилин. – Оборвалась ниточка. Теперь Разумовскую нам ни в жизнь не найти.
– Ты мне предлагаешь это доложить начальству? – спокойным тоном спросил Чекмазов.
– На него ведь вся надежда была, – с отчаянием произнёс Алексей. – Я не знаю, что теперь делать.
– Думать, Алексей, думать. Мы ведь о ней теперь многое знаем, и я считаю, что игра ещё не проиграна. Так что, для того чтобы выманить её, нам с тобой нужно придумать что-то нестандартное…

В городском музее состоится открытие передвижной выставки «Сарматская царица», на которой будут представлены уникальные материалы, собранные в последние годы в ходе археологических исследований местных курганов. Посетители смогут познакомиться с древними артефактами из золота и драгоценных камней, принадлежавшими сарматской знати, а также с иными материальными источниками, характеризующими быт и культуру этого кочевого народа.
В лектории музея кандидат исторических наук доцент Ю.Л. Белоярцев представит по данной теме обзорный доклад.
Выставка работает в течение месяца. Билеты можно приобрести в кассе музея.

…Лекторий, в котором через полчаса должна была состояться встреча с доцентом Белоярцевым, постепенно заполнялся посетителями, которые, рассаживаясь на свободные места, тихо переговаривались между собой. Степенность обстановки неожиданно нарушила группа из пятнадцати-двадцати пионеров, которые шумной ватагой ворвались в помещение, наполнив его весёлым стрекотанием детских голосов.
– Тише, ребята, тише! – громко произнесла сопровождавшая их молодая симпатичная учительница. – Рассаживаемся. Мясищев, ты куда? А ну сядь.
– Татьяна Даниловна, я в туалет, – произнёс белобрысый вихрастый мальчуган, по-видимому как раз и являвшийся тем самым Мясищевым, к которому обращалась учительница.
– Ну иди. Только быстро…
– Я щас, – сказал мальчишка и, громко стуча башмаками по паркету, выскочил в коридор.
Наблюдая за этой картиной, сидевший на крайнем стуле последнего ряда Топилин улыбнулся. Ему вспомнилось детство, родная школа, любимый класс и классная руководительница, которая была так похожа на эту молоденькую учительницу.
«Может, плюнуть на всё? – подумал он в эту минуту. – Пойти работать в школу. Жениться вот на такой училке, нарожать детей. Мне ведь ещё не поздно. И не думать, куда бежать, кого ловить, что докладывать начальству». От этих внезапно пришедших ему на ум мыслей у него в душе неожиданно возникло давно не испытываемое щемящее чувство радостной теплоты. Ему даже захотелось тут же подойти к этой девушке и сказать ей что-нибудь приятное. Но, представив, как нелепо он будет выглядеть в своём сентиментальном порыве, Алексей усидел на месте.
А посетители всё шли и шли, заполняя пустующие места. Вскоре зал был заполнен до отказа, но тот человек, которого с таким нетерпением ожидал увидеть Топилин, всё ещё не появлялся.
Как только к трибуне подошёл большого роста, толстый, с обширной плешью человек, в зале наступила полная тишина.
– Товарищи, – начал он, – сегодня мы на основе последних достижений советской археологической науки поговорим о том, как на нашей земле появилась, жила и развивалась одна из величайших цивилизаций древности, оставившая свой неизгладимый след в мировой истории…
«Может, её и вовсе не будет, – подумал Алексей, от внутреннего напряжения подёргивая ногой, закинутой на другую. – Эх, тогда вся задумка насмарку».
Для того чтобы возможность такой встречи состоялась, Чекмазовым и была задумана организация выставки археологических древностей и проведение этой лекции. Идея руководителя Топилина была проста: в связи с утратой возможности выйти на Разумовскую через её связь с Захаровым, под видом выставки о найденных древностях местных курганов, так интересовавших разыскиваемую, попытаться выманить её на эту лекцию. Но одно дело идея, другое – её реализация. Для воплощения этой задумки Топилину целых четыре месяца пришлось составлять кучу нужных и ненужных планов, обойти множество различных кабинетов, встретиться с самыми разными людьми, провести уйму пустых разговоров и деловых переговоров, дать подробные объяснения и дополнительные разъяснения, получить предварительные согласования и официальные разрешения.
– Какой же след такие древние кочевники, как сарматы, оставили в нашей истории?.. – продолжал лектор.
Тут дверь тихо отворилась, и в зал, осторожно ступая, боком вошла женщина, на глазах которой имелись модные, не по сезону надетые солнцезащитные очки. Сняв их, она окинула быстрым взглядом зал, по-видимому ища свободное место, и, сгорбившись, направилась к выбранному стулу.
«Вот она! – ликующе воскликнул внутренний голос Топилина. – Ну, наконец-то!» – облегчённо вздохнул он. Для верности Алексей достал из внутреннего кармана пиджака фотокарточку Разумовской, и пока вошедшая шла к своему месту, пристально всмотрелся в неё. Да, ошибки быть не могло, это была та самая Разумовская Елена Ивановна, на поимку которой он потратил целую вечность. Теперь перед ним осталась одна задача – терпеливо наблюдать за ней и по завершении лекции без лишнего шума и суеты задержать. Но с этой минуты выступление лектора, который для наглядности демонстрировал какие-то картинки и фотографии, утратило для Топилина всякий смысл. Алексей сидел как на иголках, представляя себе, как будет задерживать её и какие слова при этом говорить.
– На этом, дорогие товарищи, позвольте закончить мой рассказ о древнем племени сарматов, – сказал лектор, вытирая носовым платком свою лысину.
Едва были произнесены эти слова, как зал буквально затрясся от аплодисментов благодарных слушателей. Однако женщина, за которой так пристально наблюдал Топилин, поднялась со своего места и быстрыми семенящими шагами направилась к выходу. Алексей направился за ней, надеясь перехватить её в фойе. Но едва он вышел, как от стенки отделились две мужских фигуры в одинаковых строгих серых костюмах, и Топилин услышал:
– Алексей Григорьевич, можно вас на минуточку?
– Что вам угодно? – недовольным тоном сказал Топилин, неотрывно наблюдая за быстро удаляющейся женской фигурой.
– Нам нужно с вами переговорить, – ответил один из них.
– В другое время, – произнёс Алексей, вынимая из кармана своё служебное удостоверение.
Однако вид красной корочки с золочёными буквами «КГБ» не произвёл, как к этому уже привык Топилин, должного впечатления на незнакомцев. Более того, один из них перехватил руку Топилина, в которой было зажато удостоверение, силой опустил её вниз и прислонил Алексея к стене.
– Что такое? – не понимая, что происходит, сказал Алексей, начиная злиться.
– Тихо, тихо, тихо… Тут люди, – сказал другой незнакомец, демонстрируя Топилину своё точно такое же удостоверение. – Алексей Григорьевич, нам нужно с вами переговорить…

…– Если вопросов нет, то все свободны, – сказал Чекмазов, оканчивая очередное еженедельное совещание с оперативным составом.
Кабинет заполнился знакомыми звуками двигающихся стульев и негромких мужских голосов.
– Топилин! Алексей! – перебивая возникший гомон, позвал начальник. – Задержись ещё на пару минут.
Топилин неспешной походкой подошёл к стулу и без приглашения уселся на него.
– Закуривай, – предложил Чекмазов.
Алексей вынул модную пачку болгарских сигарет и с удовольствием закурил.
– Я хотел поговорить насчёт твоего рапорта, – начал Чекмазов, тоже закуривая свою папиросу.
– Да собственно и говорить-то не о чем, – спокойно ответил Алексей.
В течение двух недель после случившегося с ним в музее он долго размышлял над своим житьём-бытьём и пришёл к твёрдому убеждению, что в органах ему уже делать нечего. Это решение далось ему нелегко, и изменять ему он уже не собирался. Однако напоследок Алексею хотелось выговориться. Но Чекмазов, как будто предчувствуя тяжесть предстоящего неприятного разговора с подчинённым, всё оттягивал и оттягивал его. И вот наконец пришло время расставить между ними все точки.
– Сам понимаешь, увольнение – это серьёзный шаг.
– Куда уж серьёзнее. Только я принял решение, – с пафосом произнёс Топилин, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу начальника, – и отказываться от него не собираюсь.
– И чем собираешься заниматься на гражданке? – недовольно прищурившись, спросил Чекмазов.
– В школу пойду работать, учителем немецкого. Я уже договорился.
– Ну что ж, школа – это дело хорошее. Детишки и всё такое. Только я бы на твоём месте хорошенько подумал.
Топилин не стал отвечать, а лишь глубоко затянулся сигаретой.
– Я понимаю, – сказал Чекмазов, так и не дождавшись слов подчинённого. – Тобой была проделана большая работа по поимке Разумовской, и тебе обидно, что она вдруг оказалась в сфере интересов Первого главного управления. Честно сказать, и для меня это стало неожиданностью. Мы её тут, понимаешь ли, ищем, а оказывается, на неё разведка глаз положила, не поставив нас в известность. Но в рамках, так сказать, чекистской сознательности ты должен понять, что на данный момент таковы высшие интересы государства.
– Государства?! – не выдержав, воскликнул Топилин. – Какого государства?
– Ты говори да не заговаривайся, Топилин. За такие словечки знаешь что бывает? – зло постучав ногтем по столу, сказал Чекмазов. – Какого государства? Нашего.
– А раз нашего, то что, в интересах нашего государства нужно, чтобы преступник разгуливал на свободе? – как будто не заметив замечание начальника, запальчиво продолжил Топилин.
– Во-первых, преступник она или нет, не тебе решать, а суду. Во-вторых, её причастность к произошедшим убийствам ещё доказать надо.
– Но Захаров действовал по её… – перебил начальника Топилин.
– Захаров мёртв! – в свою очередь перебив подчинённого, воскликнул Чекмазов. – И теперь у тебя жизни не хватит, чтобы доказать её причастность к этим смертям.
– Ну хорошо, жизни не хватит. А война?
– Что война? – не понял Чекмазов.
– Да то, что она работала и на СС, и на СД. Это тоже забыть? Нам же не дали с ней даже поговорить.
– Алексей, ты же сам о ней бумагу читал. Там чёрным по белому написано, что, будучи нашим агентом с сорок первого года, она была специально внедрена в СС. Между прочим, с её помощью разоблачено три немецких агента. Кроме того, в доход государства на немалую сумму возвращены ценности, изъятые у евреев во время оккупации.
– Так что ж ей за это орден не дали? – желчно спросил Топилин, зло растирая окурок сигареты о пепельницу. – Бумага! Бумага всё стерпит. Только не верю я в эту бумагу.
– Алексей, что я тебе прописные истину втолковываю? – Чекмазов и сам не заметил, как стал горячиться. – Ты же должен понимать, что на то мы и спецслужба, чтобы оборотить всё в свою пользу, то есть в пользу нашего родного государства. Что толку, если она будет сидеть? А тут, может, ещё пользу принесёт. Да и в конце концов, мы свою задачу выполнили? Выполнили. Теперь с ней пусть у разведки голова болит.
Понимая умом здравость рассуждений начальника, но не принимая их душой, Топилин молча достал очередную сигарету из пачки и закурил.
– Ну, чего молчишь? – спросил Чекмазов.
– А что говорить?
– Как с рапортом твоим быть? Я тебе премию выписал и подумал: может, тебе линию сменить?
– За премию, конечно, спасибо, товарищ полковник, но рапорт я забирать не буду.
– Ну как знаешь… – со вздохом сказал Чекмазов.
Он взял из стакана красный карандаш и размашисто вывел на рапорте Топилина одно слово: «Согласен».
– Завтра твой рапорт будет в управлении. Свободен…

…Говорят, камни не плачут, ведь у них нет души. Может, это действительно так, но камни существуют не сами по себе. Каменщики, беря в руки эту неодушевлённую материю, научились использовать её на нужды людей, вкладывая в неё и свою частичку души, постепенно превращая её из мёртвой в живую. Проживая свой отмеренный век вместе с живыми, камень набирает от них и свою особенную силу, и неповторимый характер, и непредсказуемую судьбу. Одни получаются аскетичными и суровыми, как грубые булыжники дорожной мостовой, другие обретают выразительность и пластичность, как античные скульптуры, третьи удостаиваются чести стать чарующими и могущественными, как бриллианты. Но всё живое тленно и не может быть вечным. Оставленный человеком камень тоже мертвеет, уходя в землю, чтобы там дождаться своего Суда и Возрождения…

г. Таганрог
Октябрь 2025 г.