Цикл 2. 3 между светом и тенью, хроники перекрёстк

Часть 3. Сквозняк из другого мира
И опять этот сон. Провал вниз. Крик застревает в горле, как заноза. Не выходит. Не дышится… Глаза открыты или нет? Пальцы к лицу — да, я всё ещё я. Только вот пальцев семь… Что за… Штора дрожит. Или это руки? Или воздух вокруг? Поднимаюсь — как будто не я. Хожу — значит, жива.
А там за окном голос — не голос, какой-то лай, скрежещущий, натужный, будто горло у него из наждака. Шаги гулкие. А они — шуршат, скачут, гремят, танцуют. Урны, жестянки — парад мусора. Жестяная симфония. Одна из них касается пятки — как холодный язык. Бегу. Ноги — быстрее. Где конец этой улицы? Почему лица у прохожих без глаз? Почему воздух дрожит, как в животе у зверя?
Падаю. Сквозь улицу. Сквозь асфальт. Сквозь себя.
Кричу — но глотка распята свистом.
Чайник?.. Нет. Это ветер в пустых глазницах домов.
Щёлк.
Маргаритка вынырнула из сна резко, словно кто-то выдернул её за шиворот из чёрной полыньи.
Она села на кровати, жадно глотая воздух. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое и напуганное. В палате стояла тишина — но не та, уютная и мягкая, что бывает дома, а настороженная, пахнущая антисептиком и холодом.
Маргаритка поднесла руки к лицу. Медленно, боясь увидеть лишние.
Раз, два, три, четыре, пять.
Пальцы были в порядке. Никакой седьмой фаланги, никакой чужой плоти. Просто её собственные, замёрзшие ладони.
Она обхватила себя за плечи. Тело била мелкая дрожь. Одеяло валялось на полу, скомканное в тугой узел, будто она сражалась с ним всю ночь. А от окна тянуло ледяным, пронизывающим сквозняком. Фрамуга была открыта настежь, и белая больничная штора металась, как испуганный призрак.
Маргаритка спустила ноги на пол — линолеум обжёг ступни холодом — и подошла к окну, чтобы закрыть.
И замерла.
Там, за стеклом, на ветке сосны сидела Бетти. Но сегодня в ней не было ничего от той вальяжной «ревизорши», что вчера щёлкала орехи. Белка вжалась в ствол, шерсть на её загривке стояла дыбом, а маленькие чёрные глазки смотрели не на Маргаритку, а куда-то сквозь неё, в пустоту палаты.
Ветер с силой ударил в стекло, и Маргаритка увидела: к внешней стороне рамы, прижатый порывом, прилип лист бумаги. Грязный, с неровными краями тетрадный листок, вырванный «с мясом».
Маргаритка дрожащими пальцами потянула фрамугу пошире и, стараясь не смотреть в предрассветную мглу, ухватила листок. Он был холодным и влажным.
Она разгладила находку на подоконнике.
Это был рисунок.
Грифель карандаша, видимо, крошился и ломался — штрихи вышли жирными, нервными, угольно-чёрными.
Сердце дёрнулось прежде, чем она успела понять, что видит.
На бумаге, спина к спине, застыли двое.
Один — Кот. Но не её прежний уютный философ, любитель сметаны. У этого зверя одно ухо было порвано в лоскуты, а густая шерсть висела клочьями, словно после недавней драки.
Второй — Волк. Мощный, серый, с оскаленной пастью. Но в его позе, в том, как он прикрывал собой Кота, угадывалось до боли родное.
Спарк?.. Тот самый щенок. И почему-то — уже не щенок.
Они стояли посреди какой-то свалки, а вокруг них клубились бесформенные чернильные пятна.
Маргаритка почувствовала, как по спине пробежал холодок, страшнее любого сквозняка.
Это была не картинка. Это был зов.
SOS.
Пока она спала здесь, в тишине палаты, в безопасности белых стен, там, снаружи, шла битва. Её кошмар про семь пальцев и парад мусора был лишь эхом того, что происходило сейчас по другую сторону перекрёстка миров.
— Значит, вы там держите оборону… — прошептала Маргаритка, проводя пальцем по нарисованному рваному уху Кота. — Держите оборону… А я? Как я могу вам помочь?
Она посмотрела на свои руки. Слабые, онемевшие от холода и ночного кошмара. У неё не было клыков, не было когтей. Она не могла выйти туда, в эту сырую мглу.
Но у неё было кое-что другое.
Маргаритка решительно закрыла окно, отсекая вой ветра. Подняла с пола одеяло, накинула его на плечи, как королевскую мантию, и достала телефон. Экран засветился мягким светом — единственный маяк в этой предрассветной серости.
Если Тьма хочет напугать её, она ответит текстом. Она напишет правду о том мире, чтобы лишить его силы. Она превратит страх в слова, а слова — в клетку для чудовищ.
Пальцы быстро забегали по экрану.
«Окно, которое лопнуло»
Окно лопнуло без звука, будто само себе надоело видеть этот мир. Словно устало быть прозрачным и рассыпалось мелкими квадратами.
Ночь в том городе была липкая, как старая паутина. Дома стояли сгорбившись, их окна затянулись плесенью равнодушия, а фонари давно ослепли и превратились в кривые ржавые скелеты. Кикиморы на углах ухмылялись беззубыми ртами, серые крысы копошились в мусорных баках, споря, чья сегодня очередь глодать остатки чьей-то забытой радости.
В переулке, за ржавым остовом машины, дымилась старая керосинка…
Маргаритка писала, и с каждой строчкой её дыхание выравнивалось. Страх отступал, загнанный в строгие рамки предложений. Она знала: пока она пишет, Кот и Спарк чувствуют её поддержку.
Рассвет близился.
Тьма отступала.