Вот зараза

Лет пятнадцать назад — почти то же самое, только сильнее. Тогда правая рука просто перестала быть моей. Она повисла — не болела, не сопротивлялась, не слушалась. Как тряпка, забытая на спинке стула. Я смотрел на неё и не понимал, в какой момент она вышла из подчинения.

Меня положили в больницу с подозрением на микроинсульт. Взяли анализы. Спросили прямо — употреблял ли я что-нибудь. Я соврал.
Анализы — нет.

Слава Богу, это был не инсульт. Врач не называл это диагнозом. Он сказал иначе —
синдром выходного дня.

Слова прозвучали почти небрежно, будто речь шла о чём-то временном и проходящем. Клиника — как при инсульте. Страх — настоящий. А причина, по их версии, — обратимая. Не диагноз — состояние.

И именно тогда я впервые понял:
это может случиться с каждым.

Не обязательно быть старым.
Не обязательно быть хроническим.
Не обязательно пить запоями, жить на износ или играть с краем.

Я ходил на физиотерапию.
На руку надевали перчатку — она сжимала и разжимала фаланги пальцев, напоминая им, как нужно сжиматься и разжиматься, словно тело забыло простой алфавит движения, и его приходилось учить заново — буква за буквой.

Рука не работала месяцами. Три. Пять.
Время, в котором ты каждое утро просыпаешься и проверяешь: вернулось или нет.

И тогда врач сказал фразу, которую я запомнил не словами, а интонацией:
Смотри, чтобы не повторилось. В следующий раз будет хуже.

Меня положили в одноместную палату.
Напротив — такая же, тоже на одного человека.

Там лежала девушка. Красивая. Молодая.
И у неё был настоящий инсульт.

До того момента я не знал, что инсульт — это не только про стариков. Мне казалось, что это болезнь возраста, износа, долгой жизни. А тут — молодость, лицо без морщин, тело, которое ещё должно было жить без оглядки.

Я не смотрел на неё — я смотрел на границу, которую раньше не видел.
Между «со мной такого не будет» и «это может быть с каждым».
Тело не спрашивает паспорт. Оно просто останавливает, когда считает нужным.

Прошло пятнадцать лет.
Я забыл.

А тело — нет.

Вчера вечером это снова повторилось.
Перед сном я вдруг вспомнил ту больницу, ту палату, ту неподвижную руку. Мне так не хотелось, чтобы это возвращалось, что я ухватился за самое простое объяснение — отлежал. Понадеялся, что к утру пройдёт.

Надо сказать честно: алкоголь я практически не употребляю.
Но вчера днём что-то накрыло — без причины, без повода. Просто сгрустнулось. Я выпил триста пятьдесят — четыреста миллилитров виски и уснул. В расслабленном состоянии. Без шума, без надрыва.

Проснулся — и вот.

Увы.

Сейчас три часа ночи, и я понимаю: это не «отлежал». Это повторяется. Не так, как тогда — не вся рука целиком, не до полной пустоты. Сейчас я могу указательным пальцем нажимать на клавиши компьютера и писать эти строки. Остальное — словно на полтона тише, чем должно быть.

Это неприятное чувство, когда руку сводит, когда она как будто стягивается изнутри, теряя послушание. У кого-то так сводит ногу — резко, до боли, так, что крышу срывает от бессилия. Здесь — рука. Тихо. Без крика. Но с тем же смыслом: ты больше не командуешь полностью.

Тогда мне сказали:
Смотри, чтобы не повторилось.

И вот — повторилось.
Снова.

Жизнь не всегда бьёт. Иногда она просто повторяет. Не громко. Не сразу. Чтобы ты наконец услышал.

Утром я пойду к врачу.
А сейчас я сижу в ночи и печатаю одной рукой, понимая простую вещь:
прыжки бывают не только с высоты.
Некоторые — внутрь.
И приземление у них всегда жёсткое.

Вот зараза.