Училка

При описании каких-либо событий обычно принято указывать текущую дату и место, где данное событие происходит. Учитывая отдаленность тех событий, о которых пойдет речь, можно быть не столь точным  и говорить неконкретно о каком-то районе и каком-то времени, но говорить так, чтобы ему - читателю было бы легче, не напрягая свои извилины, привязать данную историю к третьей березе на восток от пятой избы, которая на окраине дальней деревни на самом севере огромной Ярославской области, как  к месту действия, а по времени читателю надо ориентироваться на середину двадцатого века, плюс-минус пять-семь лет, а, может быть, и более.
      На самом деле, все это не так важно, так как такие события происходили по всей русской земле, тогда ее еще называли советской. В данном случае рассказ сказывается  со слов участника и, более того, непосредственно организатора тех событий, то есть, простой советской училки.
      Так вот, будучи девушкой энергичной, веселой, крепкой телом и духом и даже, более того,  по меркам небольшого городка хорошо образованной, попала девочка Анна в педагогическое училище. Попала она туда не потому, что сильно хотела, просто по доброте душевной. Ну ведь не в медучилище же идти, там трупы в морге резать надо будет, а они, говорят, плохо пахнут да и выглядят не очень! А потом с этим училищем, педагогическим, все было понятно, по крайней мере, снаружи.
      Здание училища было большое, кирпичное, основательное, с огромными окнами, в два кирпичных этажа и, вообще, сильно напоминало здание школы, в которой когда-то Анна училась целых семь лет своей такой интересной жизни в стране, искренне строящей социализм. Тем, что здание училища напоминало школу, оно Аннушке и понравилось. А почему нет? Так удобно, когда ты приходишь в новое учебное заведение, а там все то же самое, что и в прошлом здании, даже столовая такая же большая и светлая и с теми же запахами рыбы по четвергам, что и в родной когда-то школе. В общем, Анне было хорошо в новом училище.
     Анна училась легко и с большим желанием освоить все, что давали педагоги- наставники, и даже, более того, часто возглавляла всякого рода общественные и культурные мероприятия, которые случались в их училище. Единственная вещь, которая ей показалось странной за все четыре года ее обучения, было то, что на предмете «музыка» вместо того, чтобы привычно петь хором, на первом курсе ей дали большую, потертую долгой нелегкой жизнью балалайку и сказали, что нужно будет на этом инструменте научиться играть.
      Анна хотела было возразить, что как так, какие балалайки, я сюда за серьезными вещами приехала, за Макаренко и Песталоци, за основами коммунистического воспитания молодежи, а вы мне тут старую балалайку под мышку пихаете, а на ней всего три струны? Жуть!  Как можно будущему педагогу три струны на палке предлагать? Она даже и фразу к тому возражению подобрала культурную - «А помните ли вы -  товарищи-педагоги, что космические корабли уже лет семь как вовсю бороздят просторы вселенной?» Вот именно так Аннушка и хотела сказать, чтобы восклицательный знак был в конце, но посмотрела на своих подружек, которым в руки дали точно такие же балалайки, да и приняла тот инструмент, который ей покрепче показался.
      «Значит, балалайки в космический век нужны, ведь ракеты тоже из примитивных винтиков собирают! А в космос, например, какой инструмент можно взять? Пространство в корабле ведь сильно ограничено, ни баян, ни гитара не пойдет, да и трубу тоже не возьмешь. Опасный инструмент - труба в космосе, там же невесомость. Дунешь в такую трубу, возникнет тяга реактивная от воздушного потока и полетишь по кораблю неконтролируемо в противоположную сторону, а это опасно. Только балалайка - маленькая, громкая, ритмичная, озорная туда подойдет!», - подумала она и начала осваивать аккорды простых народных песен.
      Когда это бреньканье  ей надоедало и хотелось отвлечься, не тратя на отвлечение двадцать копеек на мороженое, Аня брала какую-нибудь страшно фантастическую книгу и улетала вместе с героями книги осваивать Марс или еще какую-то там Бета Центавра в далеком и холодном космосе. И, вообще, ей хотелось верить, что во всех домах будут, как говорила их соседка по родительской квартире - сильно пьющая разведенка: - «Анька, у всех тама будут пианины!» Тама в понятиях соседки означало не столь отдаленное «СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ»!
      - Странно, конечно, мы же в  коммунизм идем уже много десятилетий, неужели там впереди нас с балалайками ждут?
      Спрашивала она одногруппницу, соседку по комнате, толстоватую Ленку после очередного разучивания  обязательной к сдаче  пьесы «Два барана». Ленка смотрела на нее большими синими глазами и по-честному не понимала, зачем нужны такие подробности будущего и, будто читая ее мысли, отвечала:
      - Начальству видней. Чо ты, Анна, будь проще и скажи спасибо, что не на пианине учат играть. На балалайке три струны, а на пианине сама знаешь, сколько клавиш, не запомнишь и не разберешься.
      - Ну так и сколько? 
      Спрашивала Аннушка, подначивая слегка противненькую Ленку.
      - Да нисколько, мнохо!
      Раздраженно отвечала соседке Ленка, отмахивалась, падала на свою скрипучую кровать с «Педагогической поэмой»  и, укрыв ноги унылым покрывалом, продолжала:
      - Лучше читай, на следующей неделе зачет по поэме, а она толстая. Мне точно не успеть.
      - Да и мне не успеть.
      Анна брала свой экземпляр «Педагогической поэмы» и пыталась читать, но уж очень сильно дуло из окна. Она закутывалась с головой в тонкое, истертое поколениями студентов старое одеяло и быстро засыпала.
      А ночью снились ей веселые пионеры, которые строем, бодрым шагом идут по теплому, вонючему, только что уложенному асфальту. Пионеры все в белых рубашках, с красными галстуками, в пилоточках почему-то, все такие целеустремленные и идейно подкованные. А впереди идет Борька с большим красным знаменем, тот самый лобастый Борька, что учится на учителя физкультуры. И  Аннушка почему-то тоже впереди, сразу за Борькой, с балалайкой в руках и так лихо играет, что весь город, который вышел на сегодняшнюю демонстрацию, на их отряд оборачивается. Вдруг Борька отдает знамя какому-то пионеру и пускается в лихой пляс, с присядкой,  под ее балалаечные аккорды и все хлопают и радуются такому празднику с музыкой, а ей -  Аннушке почему-то плохо.
      Тут она просыпается и ей, ой, как душно и так темно, она шебуршит руками вокруг себя и над собой и, наконец, вырывается на воздух.
      - Фу, черт, заснула под одеялом.
      Она оглядывается - все соседки по комнате спят, на громко тикающем будильнике, который стоит на тумбочке рядом с ее кроватью, три часа ночи. Она заворачивается в одеяло, но теперь оставляет для носа маленькую дырочку, чтобы не было больше таких кошмаров.
      «А вот Борька да, Борька - красавчик. Только почему-то он на меня не смотрит? Гордый, наверно. Да и черт с ним».
      Она еще плотней закутывается в одеяло и быстро засыпает.
      Скоро уже заканчивается их учеба, ходят какие-то кошмарные слухи про то, куда распределяют девчонок? Говорят, что даже куда-то на Северный Урал отправляют. Вот отдельно Урал - ничего звучит и отдельно Север - тоже ничего, а вместе - Северный Урал - страшно! Девчонки, которые поумней и пошустрей, быстро повыходили замуж, чтобы далеко не послали.
      - Замужних только по области распределяют и то - в крупные школы. Сама понимаешь, что серьезные специалисты везде нарасхват. А меня, может быть, и в городе оставят.
      Приподняв кверху нос, говорила Ленка. Она считала себя именно таким серьезным специалистом и только потому, что у нее через пару недель намечалась свадьба с одни местным парнем, уже отслужившим в армии. Он еще с первого курса Ленку приметил и частенько водил вечерами в кино. И Ленка так гордо добавляла:
      - Я ведь теперь замужняя буду.
      От этих ее слов Аннушка чувствовала себя неуютно и даже, более того, неполноценно, будто  бы она какая-то хромая или, того хуже, будто бы глаз у нее косит. Что-нибудь ответить Ленке можно было, а зачем? Глупость ее словами не исправишь, а вот настроение на целый день испортить всей комнате можно. Поэтому все пятеро соседок-девчонок переглянулись, поулыбались на последние Ленкины слова да и продолжили писать дальше конспекты, ведь скоро выпускные экзамены.
       Прошло совсем немного времени и вот уже зачитывали списки, кто куда из молодых специалистов поедет работать? То, что Аннушка услышала для себя, буквально повергло ее  в шок.
      - Анна Нечипухина - Кукобойский районо.
      Она даже у девчонок переспросила:
      - Какое?
      - Говорят, какое-то Ковбойское, что ли? - Сказала рядом сидящая подруга.
      - Да ну, у нас ковбойских не бывает.
      Попробовала Анна спорить, но девчонки от нее только отмахнулись, мол, не мешай, себя в списке услышать надо.
      Чтобы не сидеть все лето грустной воблой дома, она устроилась с подругой Любашей в пионерский лагерь на одну смену, подработать. Погода задалась, лето было жаркое, поэтому целыми днями их отряд с пионерами проводил на улице да на ближайшем волжском пляже, где дети радостно купались и загорали. К середине смены стало грустно, до города было тринадцать километров непреодолимой грунтовки с такими многочисленными кочками и ухабами, что мысль добраться до родителей на попутке тут же вышибалась воспоминаниями о последнем прилюдном блевантэ от получасовой качки в кузове машины. Повторять блевантэ не хотелось, а вот гульнуть - сердце требовало.
      От соседок по отряду подруги узнали, что в поселке, который был в получасе ходьбы от лагеря, вечерами в клубе бывают танцы. Они расспросили о  дороге, назначили старших пионеров на время отлучки, тех, что с кулаками, побойчее и знающих слова «Интернационала», наказали им смотреть за порядком и рванули за час до отбоя в клуб, чтобы показать местным простакам, как городские красотки танцуют. Все получилось, показали и даже местные девчонки их не задирали, но назад еле дошли, темнота была кромешная, жуть. На удивление, их отряд спал, дружно посапывая носами и не обращая внимания на громкое жужжание тучи комаров в палатах.
      На следующий день жутко хотелось спать, но где-то вдали случилась гроза и ту грозу никто бы и не заметил, если бы не еще одна подлая черная туча, которая подкралась к их лагерю через Волгу и притащила с собой просто сумасшедший ветер. И то ли из ветра, то ли из тучи вдруг возникла огромная крутящаяся воронка, которая быстро пошла на лагерь. Вид был страшенный, пионеры  с криками начали разбегаться по домикам, некоторые даже побежали просто в лес.  Анна хотела было завыть, но тут вспомнила, что она старший воспитатель в отряде, и, что ее обязанность - хранить мужество и показывать пример, и потому она просто присела на землю от страха, прикрыла голову руками и тихо-тихо запричитала:
      - Мамочка, мамочкааааа…
      В это время смерч смело вошел в лагерь, он поднимал и засасывал в себя стулья, плакаты, ведра, урны, швабры, стол, горн и барабан, оставленные рядом с бюстом Ленина на площадке для проведения смотров строя и песни. Смерч засосал бы и Ленина, но Ленина  завхоз буквально вчера приколотил к подиуму пятью большущими гвоздями, причем, отшиб себе палец и очень страшно и прилюдно матерился. Наконец,  смерч добрался до второго священного места в лагере -  флагштока. Рядом с флагштоком оказался не успевший никуда спрятаться и окаменевший от страха пионер. Смерч прихватил его и начал поднимать, мальчишка схватился за мощную трубу флагштока и широко открыл рот. По-видимому, пацан орал от страха, но крика не было слышно, такой был ветродуй.
      Смерч набирал силу и мальчишку в воронке закрутило вокруг флагштока и начало поднимать вверх. Наконец, его подняло на самый верх, туда, где висел до этого уже сорванный флаг. Смерч бесцеремонно сдернул с мальчишки  штаны. На удивление, на пацане оказались трусы пролетарского красного цвета и, то ли смерч ослаб, то ли трусы были на шнурке, в общем, трусы с парня не сдуло и некоторое время наверху его просто трепало. Развевающийся на мачте в красных трусах пацан очень напоминал флаг, это Анна точно запомнила.
      Все это было, как во сне или как будто в каком-то фантастическом фильме про «Человека-амфибию» - жутко и чуть-чуть смешно. Жутко потому, что все произошло рядом, а смешно потому, что не ты в одних трусах вместо флага на флагштоке болтаешься. Затем, будто устав от этой игры, смерч пошел дальше, а мальчишку опустило и он так и остался  сидеть на лобном месте лагеря, пуская сопли пузырями, и, слегка завывая от страшной жути, только что с ним случившейся.
      Долго считали убытки и детей, долго успокаивали пострадавших, а к пацану, который во время смерча вместо знамени на флагштоке болтался, прибежали директриса и врачиха, долго его щупали и пальцами все тыкали, разыскивая повреждения внутренних органов.  Особо ничего у него не нашли и даже домой не отправили, видимо, боясь огласки такой страшенной оказии. А парню дети приклеили позывной -  «ФЛАГ».      
      Быстро пролетел летний месяц после лагеря, отпущенный на расставания с семьей и налаженной городской жизнью. Все всплакнули: бабка, мамка Вера, соседка, подруга соседки, что за маслом зашла, и даже знакомая кондукторша в автобусе попричитала до следующей остановки, узнав в какую кукоебную даль отправляется Веркина дочка учить детей.
      Аннушка сначала долго плыла на каком-то кораблике, который против волны все пыхтел натруженным мотором. Потом еще дольше она ждала попутку в ту сторону, куда ей подсказал добрый и разговорчивый мужик. Потом она с трудом закинула вещи в кузов, так как водила поленился выйти и только махнул рукой.
      - Хрен ли возишься? Поприезжают с городу, чумадан в машину закинуть не могут, марные.
      Дорога была долгой и пыльной, утрясло ее в кузове основательно. Часам к семи вечера машина, наконец, остановилась и усталый мужик сказал:
      - Слазь давай. Я приехал, а тебе еще двенадцать километров до твоей Кукобоины шлепать.
      - И что мне делать?
      - Откуда я знаю, чо? Вон сельсовет, сходи и спроси, коли не закрыто.
      Перед сельсоветом стояла телега, запряженная лохматой понурой лошадью. Через пару минут Аннушка выяснила, что ее захватит председатель колхоза, который совершенно случайно по каким-то делам задержался здесь.
      - Ну поехали тогда к нам, училка.
      Ехали долго, хотелось бы быстрей, да лошадка быстрей не тянула. Телегу на кочках так потряхивало, что она сильно боялась за свой чемодан, как бы его не потерять дорогой. Несколько раз ей показалось, что в ближайших кустах мелькали какие-то странные тени. В эти моменты лошадка странно всхрапывала и начинала веселей перебирать ногами, а председатель как-то странно шуршал рукой в сене, наваленном в телеге, как будто он  что-то там искал и приговаривал:
      - Ничяго, до ночи дома будем, не бойся.
      Анна не понимала, чего надо бояться, но, на всякий случай, покрепче прихватывала ручку чемодана, через него ощущая свою связь с домом. Наконец, неожиданно после поворота дорога воткнулась в дом. Уже стемнело основательно, они въехали в большую деревню и председатель по-простому сказал:
      - Чичас мы тут ничего не найдем, да и негоже в ночь людей тревожить, переночуешь у меня на сеновале. Пойдем, давай чумадан-то, чего уставилась-то?
      Из вороха сена на телеге он вдруг достал старое ружье, закинул его через плечо и, недовольно зыркнув, повторился:
      - Ну чо лупоглазая? Волки у нас шалят тута, бердан всегда с собой вожу.
      В сене было тепло, пушисто и так по-детски уютно, что  она совсем забыла, что ее сюда училкой прислали. Ближе к утру Аннушка вдруг поняла, что совсем рядом  кто-то большой стоит и все время жует. По запаху теплого молока она учуяла корову и от этого стало еще слаще лежать в сене.
      Кукобой оказался небольшим поселком с устаканенной, размеренной жизнью. Посреди поселка стоял высоченный, шикарный храм, будто бы только что построенный, с такими замысловатыми витражами, что просто глаза не могли налюбоваться. Но на красоты смотреть было некогда. Отправили ее в село за семь верст от Кукобоя и сказали, чтобы она во всем слушалась местную директрису.
      - Я главная директриса и преподаю математику, физику и химию.
      Директор оглядела Анну подробно.
      - Господи, хоть покрепче девок начали присылать, а то до тебя тут была одна городская, так будто в ссылке три года отбывала,  даже дров не могла нарубить,  приходилось к ней старшеклассников отправлять, чтоб с дровами ей помогли, а то бы в зиму  замерзла. Ты, поди, сама справишься.
      Сказала Татьяна Ивановна, не спрашивая, а  утверждая окончательно.
      - Пойдем избу твою покажу, она на окраине. Но ничего страшного, у нас тут уже давно не балуют.
      Анна хотела уточнить - «балуют» это как или это что? Но как-то несподручно было себя сразу дурой  показывать, поэтому промолчала, о чем потом не раз ночами жалела.
      Сентябрь начался теплом и долгожданными хорошими грибами. Грибы таскали все и даже дети, не выучив уроки, часто в свое оправдание говорили:
      - Тык мамка вчера в лес отправила со всеми. Пока гриб идет, надо брать, чтоб по зиме было, чо жрать.
      - Не жрать, а кушать.
      Анна аккуратно, чтобы не обидеть дальнюю мамку,  поправляла ученика.
      - А в следующий раз, если придешь неподготовленный, так я не посмотрю на твой грибной сбор и двойку обязательно в журнал поставлю. Понял?
      Пацан кивал, а дома докладывал родителям - какая строгая у них училка. По зиме она сама оценила соседские грибные запасы, благо, сельчане были щедры на руку и дарили молодой училке и сушеные, и маринованные грибы.
      Местные парни приметили ее городскую статность и немалую, неместную симпатичность и все пытались суетливо ухаживать, провожая после танцев до избы. Она смело отказывала всем, не до того ей было, не до личных жизней, с работой да с хозяйством только и успевала справляться.
      Печка в старой избе дымила, пока, наконец, ей не рассказали, как глиной можно замазать щели, сразу стало тепло и можно дышать. Воду таскать приходилось далеко. Да и, вообще, все надо было успеть сделать засветло, так как с керосиновой лампой много тетрадей не напроверяешь, уж очень сильно она коптила и  вонюча была.
      «Лампа Ильича» и «План ГОЭЛРО» из 20-х годов,  про которые так много говорили Анне в школе, когда она сама была пионеркой, в местную деревню еще не пришли. Все спокойно жили при свечах, керосинках, а иногда, если то и другое заканчивалось, то и при лучинах.
      В ноябре по первому снегу она вдруг проснулась ночью оттого, что кто-то упорно и без стеснения ходил вокруг ее избы. Она хотела зажечь керосиновую лампу, но подумала: - «Ну этих охальников, занавески на окнах тонюсенькие, разглядят меня с черноты ночи через окно в светлом доме, потом будут обсуждать, какие у меня прелести в ночнушке». Аннушка перевернулась на другой бок и, вроде бы, даже заснула. И тут в дверь начали ломиться, причем, сильно, с тяжелыми ударами, так что в избе даже чуть вздрагивала посуда.
      - Господи, с ума сошли совсем! Похоже, «баловать» начали, директриса тогда говорила, а я дура не уточнила…
      Она побежала на кухню, схватила скалку, огляделась. По массивным содроганиям крыльца, доносившимся через дверь, скалка, точно, была маловата, нужно было что-то посерьезней искать.
      - Ну что вы там, придурки, совсем стыд потеряли?
     Крикнула Анна, открыв  дверь из избы на крыльцо. Первая дверь, расположенная на крыльце, снова вздрогнула вместе со всем хлипким крыльцом. Ломился, видать, большой и совсем  пьяный мужик, так как слышны были только тяжелые вздохи и кряхтение. Дверь дрожала и она уже с трудом держала ее, готовая уступить напору.
      - Ты бы шел домой, а то я тут с топором. Трахну по башке, ведь мозгов не соберешь!
      Прокричала она охальнику за дверь и запрыгнула назад в избу, запирая вторую дверь на все, что возможно. Минут через пятнадцать охальник, окончательно устав, отвалился от избы и исчез где-то в темноте. Через час Аннушка окончательно заснула, а, проснувшись поутру, ждала светлого дня, боялась выходить раньше. За ней прибежал Митька - малец из школы.
      - Анна Сергеевна, а Вы чо на урок-то не идете? Директор тама того… - мальчишка широким бесстеснительным движением вытер от ладони до локтя сопливый нос, удивился тому, что сопли в носу не закончились, и продолжил, - рухается.
      - Да я тут приболела немного, сейчас собираюсь.
      Анна напоказ начала торопливо собирать все необходимое для школы. Мальчишка стоял на пороге, послушно ждал и продолжал наматывать сопли на рукав.
      - А еще вот я хотел сказать, что у Вас тута у избы много следов, шатун, видать, шастал. Ночью, видать, приходил, заснуть не может вот и ходит в деревню, у нас такое бывает. Никого не задрал пока, а вот баб понапугал, уже тако было.
      - Какой шатун?
      Аннушка окаменела в предчувствии, но окончательно не хотела верить, пока мальчишка не пояснит.
      - Как какой? Самый обычный - из лесу.
      Он даже не заметил ее испуга.
      - Из лесу медведь, что ли?
      - Ага, - мальчишка опять вытер многочисленные сопли.
      И тут Анна вспомнила, что директриса что-то говорила ей про медведя-шатуна, но она тот треп за шутку приняла, подумала, что так вот городских, молодых училок здесь обкатывают деревенскими страшилками, а потом дома с соседями и домашними потешаются на их реакцию.
      Она быстро кинулась к двери, выскочила на улицу и чуть не завыла от страха. У самого дома весь снег был утоптан большими  следами зверя, а на двери остались длинные следы от когтей. Она вбежала в дом.
      - Вы, наверно, вчера  что-то такое вонючее варили, а он же голодный, учуял и пришел к Вам на ужин, - пацан опять шмыгнул сопливым носом.
      - Да, наверно, - тихо подтвердила она, - варила.
      После уроков Анна зашла в кабинет директора, открыла рот и хотела начать говорить.
      - Ну что, увольняться пришла «красотка»? Так не отпущу! Три года отработаешь и  езжай в свой город, где про медведей только сказки детям рассказывают. Поняла?
      Она кивнула и пошла проверять тетрадки.
      - Наприсылают марных да белоручек, а мне с ними детей учить, целину образования поднимать!
      Директриса налила себе обедешного чаю, бросила в него кусок долгоиграющего сахара и глубоко вздохнула.
      По весне растаял ледяной каток, залитый в декабре в спортивном зале школы, пару дней в школу было не войти. Да если бы он растаял и позже, до школы все равно было бы не дойти,  такая распутица случилась. Детей распустили отдохнуть.
      Анна, воспользовавшись большой паузой и неожиданными выходными, решила как следует прибраться, постираться и помыться. Проситься к  кому-то в баню не хотелось, будут из-за нее одной топить баню три часа да воду таскать. Любят ее родители, стараются ей служить.  И она своих пионеров любит, получается, вроде как, взаимность.
      «Не буду  никого дергать. Истоплю свою русскую печь, там и помоюсь, и постираюсь», - решила Аннушка.
      Она притащила сена, вспомнила, что кто-то научил ее - дно топки надо выложить сенцом. Аннушка долго стояла перед устьем и думала:
      «Интересно, в нее заходят? И, если заходят, то каким местом?»
      Она сделала паузу в своих размышлениях, потому что почувствовала себя полной дурой.
      «Вот, значит, стою я - образованная училка из города, перед самой простой русской печью и не знаю, что делать и как быть? Черт, надо было у Матрены спросить, а каким местом она заходит в печь - передом или задом?»
      Аннушка осторожно потрогала печку, даже слегка погладила ее, наслаждаясь тем моментом, как ладошка скользит по побелке, не чувствуя сопротивления.
      «А ведь на меня равняются пионеры,  а я тут стою и не знаю, что делать? А они, между прочим, все знают, что и как?»
      Наконец решилась,  подошла к своему столу, взяла с него линейку и в четыре приема померяла нижнюю часть устья-топки.
      «Так, семьдесят семь сантиметров, это снизу. А вот сверху сколько?»
      Она померяла топку в том месте, где планировала, что будет находиться ее зад в момент пересечения границы устья.
      - Ага, тридцать три сантиметра, не пройдет! Значит, надо заползать!
      Заползать не хотелось даже по сену. По полу топки была сажа и она очень ярко представила себя измазанной этой сажей, да еще с прилипшим сеном.
      - Фуууу…, вот дура, надо было все-таки баньку у кого-нибудь попросить!
      Пошла порылась в своих вещах, в тех, которые приволокла из дома.
      - Черт, не взяла! Ну кто же знал, что мне здесь  портновский метр потребуется?
      Ей так хотелось померять свой зад на предмет объема. Она попыталась приложить линейку, поняла, что номер не пройдет, линейка не гнулась, подошла к окнам, поплотней задернула занавески от охальников, сплюнула и начала раздеваться.
      - Что мерять-то, надо залезать! Могла бы и Матрену спросить, но теперь уж поздно.
      Она подставила табурет к печке, так было сподручней, и пошла сначала передом. Но передом было неловко не только ей, но и печке. Она глубоко вздохнула своей такой городской неуклюжести и пошла в печь задом…
 
      К обеду уже все состоялось, она сидела в  в огромной топке с полукруглым потолком. Печь отдавала тепло, накопленное березами за короткое лето. Наконец сообразила, затащила в топку тазик с водой и начала намываться. Ее настроение из неуклюже-неумелого сместилось в сторону бодрого и  она весело начала припевать:
А ну-ка песню нам запой, веселый ветер,
Веселый ветер, веселый ветер!
Леса и горы ты облазил все на свете
И все на свете песенки слыхал!
      «Ух, напарилась! Ух, разрумянилась! Все, что планировала, переделала. Наконец, выспалась, начиталась книжек, навалялась в кровати. Спасибо распутице весенней».
      На следующий день она зашла в школу и мимоходом похвасталась Матрене о том, как она мылась.
      - Ну тут ты, конечно, начудила, - сказала Матрена, когда услышала, что Анна заходила в устье задом. - Ведь могла бы у меня заранее спросить, я бы тебе все подсказала. Передом надо было входить.
      За зиму медведь приходил еще раза два, потом куда-то пропал, видать, заснул, а, может, мужики его подстрелили? Говорили, что кто-то в округе добыл медведя. Дверь на крыльце школьные родители ей поукрепили старыми  досками да толстым  засовом и она жила теперь спокойно, переживая лишь за то, что скоро 12 апреля - День космонавтики. Как детям про космос рассказывать, если они медведей не боятся, а  электричество  видели только в районе и то, если бывали там?
      Наконец, вступивший во все права апрель дошел до 12 числа и она целый урок вещала про подвиг советского народа, который первый в мире отправил человека в космос. Оставалось еще минут пятнадцать до конца урока, как вдруг тот самый малец, который первый раз в ноябре определил медведя у ее дома, поднял руку. Анна кивнула ему, мол, давай говори. Тот привычно вытер вечные сопли перед обращением к старшему и произнес:
      - Анна Сергеевна, а Вы когда-нибудь в жизни телевизор видели?
      Анна опешила, так как телевизор - это совсем другая материя, можно сказать, не совместимая с космосом и подвигом. Космос - это ближе к звездам, высоко-высоко, а телевизор это…, это - «штаны протирать», так ее бабушка говорила, когда вдруг видела, как вечером мужики собирались у экрана смотреть футбол.
      - Да. Видела и много раз.
      Анна не знала, что сказать дальше? А глаза детей засияли в ожидании рассказа о чуде.
      - Анна Сергеевна, ну расскажите! -  Сказала главная отличница в классе.
      - Да даже и не знаю, что рассказать?
      Она, на самом деле, не знала, как можно рассказать о телевизоре, такому их в педучилище не учили. Анна подумала, взяла мелок, нарисовала на доске большой  квадрат, а в нем квадрат поменьше.
     - Вот такого размера телевизор, а квадрат поменьше - это такого размера экран. В экран все смотрят, а там кино показывают или концерт. Ну и звук, конечно, идет из динамика.
      Она еще долго говорила про телевизор и про то, что у всех когда-нибудь такие ящики в доме будут и даже у них в селе.
      - Ну Вы, Анна Сергеевна, заливать умеете!
      Вдруг сказал тот самый сопливый Митька, она хотела ответить ему, но тут вдруг зазвенел колокольчик дежурной Матрены,  обозначая конец урока, и дружная толпа сорванцов устремилась к выходу.
       Как-то незаметно в деревне случилась  падучая  со всеми тремя местными деревенскими будильниками, как будто их сглазили и теперь после  падения они лежали у хозяев неисправные. А потом пришла еще беда, уже более серьезная! Вдруг перестало говорить радио сразу во всех домах, видимо, где-то в лесах оборвало провод. И ладно бы только радио слушать, и бог с ними с новостями и симфониями разными лебедиными. А вот как узнать точное время без радио? Ни коров на ферме вовремя подоить, ни за стол обедешный  вовремя не сесть, не лечь вовремя спать, хоть караул кричи…
      Временной коллапс завершила Матрена - школьный завхоз и уборщица по совместительству, она забыла завести школьные часы с боем, по которым давали звонок и, вообще, по ним жило все местное образование. И на то у нее была веская причина - у  крестницы Матрены,  живущей в Кукобое, был день рождения и Матрена с соседкой отмечала такой большой праздник и слегка перебрала. Была еще пара  ходиков на гирьках у соседей, но опять же, если невезение, так для всех, ходики  встали все разом.
      - И как нам быть, по какому времени теперь уроки и перемены делать?
      Татьяна Ивановна стояла рядом с часами и думала, на какой час их поставить - на девять или на одиннадцать, потому как  на небе были тучи и определить время точней никто не решался. Она выбрала 10-30 и сказала:
      - А теперь у нас третий урок, живем по обычному расписанию. Сделают радио, там и узнаем, какое время? А сейчас, дети, когда пойдете домой, посмотрите время на школьных часах и, придя домой, прибавьте десять минут и запустите часы, у кого дома есть. Завтра чтобы никому не опаздывать!
      Вскоре пришло лето и надо было заканчивать  все учебные дела, писать отчеты, сдавать журналы и после всего этого даже уже можно было подумать о поездке домой в отпуск. Аннушка и думала, и даже представляла, как удивит всех своих друзей рассказами, как при свече да лучине сельчане поживают, празднуя 50-летие Октября?  Но ее  размышления прервала директриса:
      - Ну что, дорогуша, через неделю домой значит? В отпуск ?
      Анна кивнула.
      - Это хорошо. У меня к тебе просьба.  В Гавриловском завтра пройдет открытие нового клуба, сама понимаешь, большой праздник. Председатель просил создать массовость, давай собери своих школьников и назавтра выдвигайтесь в Гавриловское к десяти утра.
      - Так далеко ведь до Гавриловского. Может быть, трактор какой-нибудь пойдет в ту сторону, с прицепом, нас бы туда он и подвез.
      - Трактора сейчас все в поле, а если какая телега и пойдет, так это не дело, очень неторжественно получается - на праздник, культуру открывать и на телеге школьников привезти, как-то уж больно по-отсталому.
      - И что - с детьми четыре километра по лесу топать?
      - Нормально, возьмите горны, барабаны, объяви, чтобы рубашки белые надели и галстуки пионерские повязали. В общем, чтобы все торжественно было. Поняла?
      - Поняла.
      Настало утро, пионеры стояли и откровенно зевали. Она проверила наличие галстуков у того, кому положено. Мальчишки с большим трудом разделили три горна и чуть было даже не подрались из-за них. А две старшие девочки с большой гордостью повесили на шеи барабаны и все пробовали бить новую, недавно выученную дробь. Минут через десять все дружно выступили в сторону праздника.
      Уже скоро пионеры по извилистой дороге вошли в густой лес. В тени  деревьев было прохладно, дети шли молча, просыпаясь дорогой. На одном из крутых поворотов Анне вдруг показалось, что какие-то тени мелькнули в ближайших кустах.
      «Какие могут быть тени во второй половине двадцатого века? Ты дура, что ли? Лес, как лес. Чудится, наверно», - и она припустила за своим отрядом.
      Через пару минут ей вновь послышались какие-то шорохи. Она остановилась и начала внимательно вглядываться в кусты, растущие вдоль дороги, и ей опять показались странные тени, которые шли за их отрядом. Она чуть ускорилась и нагнала детей. Жуткое ощущение, что кто-то за ними следит, не покидало ее.
      Дорога вывела их на небольшой пригорок и Анна решила с высокого места оглядеться. Дети шли вперед, а она резко остановилась и повернулась назад. Метрах в тридцати сзади, среди невысокой травы она увидела пять довольно крупных собак, неторопливо бегущих за ними вдоль дороги. Собаки все были очень похожи между собой и  без ошейников.
      - Мамочка, да это же волки! - Очень тихо выдавила она сама себе.
      До Гавриловского оставалось еще пара километров. Она вспомнила рассказы местных жителей, что волки иногда нападают на людей, но то, что такая ситуация может произойти именно с ней, она, конечно, не верила. Анна побежала к отряду.
      - Ребята, мы с вами скоро придем на праздник. Нам нужно быть в Гавриловском красивыми и организованными, прийти туда с  песней, под барабанную дробь. Давайте к этому подготовимся дорогой. Строимся в колонну по двое! Так, горнисты, вперед, барабанщики замыкают, в центре - певцы! Флаг тоже вперед и давай его повыше, размахивай!
      Аннушка надеялась  создать много шума.
      - Горнисты, давайте, как в школе учили.
      Мальчишки, надув щеки, дружно загудели в горны. Красоты от этих звуков, конечно, было ноль, даже, наверно, минус три, но громкость была идеальная, с соседних деревьев начали взлетать испуганные птицы.
      - Вот молодцы, а теперь шагом марш!
      Отряд организованной колонной двинулся вперед.
      - Раз-два…, раз-два…, барабанщики, начинаем раз-раз…
      Дружно вступили барабаны, не зря после уроков они оставались репетировать.
Взвейтесь кострами, синие ночи.
Мы  пионеры - дети рабочих.
Близится эра Светлых годов,
Клич пионеров  - «Всегда будь готов!»
      Затянула Аннушка, что было сил, громко. Она оглянулась, чтобы проверить, что там с волками? Если до этого волки готовились к атаке и держались открыто, показывая свою мощь, то сейчас они были довольно близко, намного ближе, чем она даже могла представить. В траве виднелись два волчьих загривка, но уши животных  были прижаты к голове и звук очень сильно их напугал.
      «Вот, гады, как у себя дома, гуляют. Хотя, да, наверно, они как раз дома, а вот мы - на их территории! Надо быстрей двигаться!»
      - Раз-два…, раз-два…
      Аннушка ускоряла темп движения. Песня кончилась, замолчали барабаны, утихли уставшие дуть горнисты, она опять оглянулась. Волки серыми тенями скользили в придорожных кустах еще ближе. Ей очень хотелось истерично заорать и броситься бежать, не оглядываясь. Но тут она вспомнила, что она сейчас старшая, а, значит, отвечает за все.
      - Молодцы, ребята! Давайте еще раз и еще громче, да так громко, чтобы нас ваши родители в Гавриловском услышали!
      Крикнула Анна очень высоким голосом, пытаясь не сорваться в ноты звенящей истерики. Прошло пять минут второго и еще пять минут третьего повтора «Взвейтесь кострами!», все уже выдохлись, особенно горнисты, они дудели сильно, невпопад, однако, звонко и стабильно. Тут, слава богу, они вышли из леса в поле, а там впереди и село показалось. Она оглянулась, сзади никого не было.

      - Митька, а ты чего хрипишь-то?
      Спросил председатель знакомого пацана, который все пытался выпросить у мамки двадцать копеек на леденцы.
      - Тык пока сюда шли, весь голос сорвал, училка все требовала, чтобы песню орали.
      Председатель потрепал Митьку по вихрам, аккуратно отошел к Анне.
      - Аннушка, негоже так малых-то напрягать по дороге. Они как сейчас песни на концерте-то петь будут, вон половина хрипит.
      - Иван Степанович, Вы уж давайте в следующий раз нам трактор или машину, я через лес с детьми больше одна не пойду! Волки на пятки наступали, хорошо у нас с собой горны и барабаны были, тем и оборонялись, - и вдруг она, уткнувшись в изношенный председательский пиджак, разрыдалась. - Я так больше не могу - то медведи, то волки, мы что  в сказке какой-то живем?
      Председатель опешил, потом обнял ее.
      - Ну ты ладно, давай заканчивай, а то смотрют тут все…, ну давай, давай… - и погладил ее по голове, как дочку. - Кто же знал, что вот так будет? Да, конечно, теперь будем возить детей.
      Через месяц Аннушка, находясь в заслуженном педагогическом отпуске, кушала мороженое на берегу Волги и рассказывала подружкам, как хорошо живет страна победившего социализма.
      - Девки, живем, как сказке, с медведями и волками. Про телевизор и электричество байки детям рассказываю…
      Одна из подруг, выслушав все о победах народного образования, подвела итог:
      - Анка, да ты настоящая училка! С таких портреты писать надо и в музеях вешать!
      - Это точно!
      Согласилась Анка и пошла к киоску за добавкой мороженого. Когда еще так оторвешься по полной?