Военная зима 2029

Военная зима 2029.
Пролог
Вечером нашей группировке «Стройбат» предстояла встреча с «Поленом» на нейтральной территории. Цель — обсудить раздел влияния над бывшим немецким городом Бонн и прилегающими землями. Не война. Война — это дорого, глупо и предсказуемо. Нам нужен был протокол.

Мы выдвинулись на семи танках модификации «Армата-М». Не из показухи. Каждая машина была мобильным командным пунктом, центром управления роем и узлом связи. Наш главный козырь — рой из двух тысяч боевых дронов «Стриж» — висел низко над колонной, словно туча из стального града. Он мог смести с лица земли квартал за минуту или вычислить снайпера в километре от нас по биению сердца. Но сегодня он был лишь аргументом в предстоящих переговорах. Дорогим, веским, но не решающим.

Над нами, в холодной пустоте, висел «Глаз» — коммерческий спутник «Горизонт-12» с инфракрасным и радиолокационным сканером. Мы не владели орбитальной группировкой. У нас был договор. «Взаимовыгодное сотрудничество с ограниченными обязательствами», как гласил пункт первый. «Глаз» отслеживал наше перемещение, обеспечивая прозрачность нашего подхода для «Полена». Взамен мы получали его данные о нейтральной полосе. Никто не хотел сюрпризов в виде засадных батарей или мин-ловушек. Война по правилам — уже не совсем война. Это уже бизнес.

Но был и другой договор. Тот, о котором не говорили вслух. С группировкой, не имеющей названия, не контролирующей ни клочка земли, но держащей в страхе всех, кто знал о её существовании. Мы звали их «Ангелами-Хранителями». Миф. Страшилка. Страховой полис. Их заявление было простым: они обладают арсеналом тактического и стратегического термоядерного оружия с возможностью гарантированного доведения. Было ли это правдой? Проверять никто не решался. Наш договор с ними был тоньше паутины и крепче стали: они обеспечивали нам «зону неприемлемого ущерба». Проще говоря, если нас попытаются уничтожить тотально, не оставив шансов, — ответ придет откуда-то с неба. Не факт, что к нам. Может, к тем, кто послал нас в эту мясорубку десять лет назад. Этого хватало.

Я не сомневался, что у «Полена» был свой, аналогичный «ангел». Возможно, тот же самый. Игра была выстроена. Мы, как два шахматиста, сели за доску, зная, что у каждого под столом лежит пистолет. Но цель была не стрелять. Цель была — договориться о том, как мы будем ходить фигурами, чтобы игра продолжалась.

Мы подходили к месту встречи — наполовину разрушенному мосту Канцлера. Арматы рассредоточились на восточном берегу, а я на самокате поехал к центру моста , по единственной сохранившейся его полосе.

На противоположной стороне, между руинами оперного театра, показалась колонна «Полена».

Они подошли не на танках. Их техника была другой — шесть быстроходных гусеничных машин на шасси «Бумеранг», легче, маневреннее. Над ними висел не единый рой, а три отдельных кластера дронов, двигавшихся сложными, переплетающимися траекториями. Это была иная доктрина: не единый кулак, а несколько независимых, координирующихся стай. Умнее. Опаснее. Я мысленно откорректировал первоначальную оценку.

Наш «Глаз» с орбиты, должно быть, показывал теперь две четкие, горячие группы в ледяном безмолвии развалин. Прозрачность была соблюдена.

Из головной машины «Полена» вышел человек в камуфляже без знаков различия, в такой же, как у меня, утепленной куртке поверх разгрузки. Высокий, сухопарый, движения экономичные, без лишней энергии. Не боец-бульдог, а скорее, инженер или снайпер. За ним выдвинулась фигура пониже, в гражданском утепленном костюме, с планшетом в руках. Технарь. Переводчик воли. Затем — трое бойцов. Они не выстроились в линию, а заняли позиции, с которых могли контролировать и нас, и подступы к своему командиру, и свои машины. Четко, профессионально, без суеты. Никакой бравады — только функционал.

Я сделал несколько шагов вперед, оставив позади броню и жужжание роя. Морозный воздух обжег легкие. Мои люди заняли зеркальные позиции. Мы встретились ровно посредине, на пятне старого асфальта, испещренном трещинами и проросшей мертвой травой.

— «Полен», — сказал я, не представляясь. Имена здесь были лишними. Мы были функциями, носителями договоров и возможностей.

— «Стройбат», — кивнул он. Его голос был спокоен, чуть хрипловат, без эмоций. Взгляд скользнул по моему лицу, затем мгновенно оценил расположение моих людей и дроновый купол над нами. — Пунктуальны. Это хорошее начало.

— Пунктуальность — признак предсказуемости, — ответил я. — А предсказуемость снижает риски. Мы за этим и пришли.

Технарь с планшетом тихо что-то проговорил своему командиру. Тот чуть мотнул головой, не отводя от меня глаз.

— «Глаз» видит нас обоих, — констатировал «Полен». — Условия соблюдены. Можем говорить.

— Можем, — согласился я. — Предлагаю начать с карты. Контурных условий.

Технарь с его стороны и мой оператор, подошедший сзади, синхронно активировали портативные проекторы. В воздухе между нами всплыла голографическая карта города Бонн. Она была испещрена линиями раздела, сделанными пять лет назад, в первый год Большой Зимы. Эти линии давно осыпались, как штукатурка.

— Устарело, — коротко сказал «Полен», ткнув пальцем в голограмму. Палец прошел сквозь дрожащее изображение центрального района.

— Совершенно, — согласился я. — Реальная сила сейчас определяется не территорией, а возможностями. Давайте их обозначим. Прозрачно.

Ветер гулял между ржавыми каркасами цехов, завывая в пустых оконных проемах. Над нами, в сером небе, два роя замерли, будто прислушиваясь.

Глава 1. Экономика договора
Переговоры с «Поленом» на нейтральной территории не закончились подписанием. Они трансформировались.

После шести часов протоколов, обмена данными и молчаливого изучения друг друга мы не пришли к миру. Мы пришли к пониманию. Пониманию того, что мы оба — не самостоятельные державы. Мы — узлы в глобальной, призрачной сети взаимных обязательств. И настоящая борьба идет не за улицы Бонна, а за целостность этих сетей.

Мы вдвоём переместились с промерзшего асфальта внутрь более менее сохранившегося отеля. Подземная парковка стала нашим конференц-залом. Наш совместный техперсонал на скорую руку развернул экраны, подал генераторы. «Полен» сидел напротив, снимая шлем, и его лицо в свете голограмм казалось усталым и… знакомым. Не лично, а типологически. Такое же лицо было у меня в зеркале: лицо менеджера апокалипсиса, бухгалтера, считающего не деньги, а выживание.

— Протокол арбитража через «Глаз» — это цветочки, — сказал «Полен», его голос теперь звучал менее официально, более устало. — Это обертка. Давай поговорим о начинке. О том, что нас кормит и вооружает. Без этого всё — блеф.

Я кивнул. Он был прав. «Стройбат» не пахал землю. Наши хлебопекарни в корпусах бывшего Текстрона пекли приличный хлеб, но муку нам везли из-под Дортмунда. По Договору С-14 «Зерно». Его заключало не наше нынешнее ядро, а предыдущая администрация, еще до полного распада. Договор был привязан не к нам, а к геокоординатам и криптографическому ключу. Мы платили не деньгами. Мы платили данными. Телеметрией с дронов за южными рубежами, образцами захваченной электроники, картами минных полей. Мука была платой за разведку.

— У нас «Договор М-9 «Паек», — отозвался «Полен», как будто читая мои мысли. — Консервы, сублиматы. Со складов бывшего НАТО в Кёльне. Платим отработанными тепловизорами и ремонтом их транспорта в наших мастерских. Старая схема, но работает, пока работает дорога.

Это был первый обмен. Мы не делились тактикой. Мы делились экономической картой.

— Боеприпасы, — продолжил я. — Стандартные калибры. Завод в Праге. Полулегальный. Контракт «Надежда-3». Они поставляют патроны и мины. Мы — гарантию безопасности их караванов на 200 км к северу от их территории. И часть вычислительных мощностей нашего хаба для их крипто-майнинга. Без нашей защиты и электричества их бы уже съели.

— У нас похоже, но сложнее, — сказал «Полен», прищурившись. — Мы не охраняем. Мы предоставляем эфир. Наша сеть ретрансляции — их основной канал связи с поставщиками пороха из-за Парижа. Нет нашего эфира — нет их бизнеса. Они зависят сильнее, поэтому наши условия жестче.

Так, по кирпичику, мы выкладывали каркас своего существования. Каждый договор был паутиной, сотканной из дефицита, взаимозависимости и расчета. «Стройбат» был силен подземкой и логистикой. «Полен» — эфиром и ремонтом сложной электроники. Ни один из нас не был самодостаточен. Мы были паразитами на теле умершего государства, высасывающими из его трупа разные соки и обменивающимися ими между собой.

— А «Ангелы»? — спросил я напрямую. — Твой страховой полис. Какой у тебя с ними договор?

«Полен» помолчал, смотря на мерцающие линии на карте — линии снабжения, а не фронтов.
— Не знаю, — честно признался он. — У нас нет… контакта в человеческом смысле. Есть канал. Раз в квартал приходит запрос. Не на ресурсы. На информацию. Полную карту наших договоров, их условий, точек напряжения. Они не берут хлеб или патроны. Они берут понимание системы. А в ответ… в ответ просто не уничтожают. И иногда, как три месяца назад, когда «Дикие» с юга решили прорваться через нас к складам, у них… сгорел штаб. Точечный удар с такой точностью, будто метеорит упал. Без предупреждения. Это и есть договор. Мы — их датчики в живой сети. А они — наша гарантия от тотального уничтожения.

Мы оба — не игроки. Мы — пешки в чужой игре. Пешки, которым дали немного свободы воли, чтобы система оставалась живой, изменчивой, и её можно было изучать.

И в этот момент наши техники почти синхронно вскинули головы. На главный экран, где светилась карта наших договоров и зон влияния, легла тень.

Не физическая. Сетевая.

По каналу «Глаза» пришел пакет. Не оповещение. Предложение. Или, скорее, директива.

Адресант: «Консолидированный Ресурсный Пул “Восток”».
Текст был лаконичен, как приказ.

«Группировкам “Стройбат” и “Полен”. Ваши локальные договоренности признаны неэффективными. Вам предлагается интегрироваться в единую логистическую и командную структуру под эгидой КРП “Восток”. Входной взнос: полные базы данных по всем действующим договорам и криптоключи доступа к ним. Взамен: гарантированное снабжение по централизованному регламенту, технологическое обновление, защита от внешних угроз. На рассмотрение — 72 часа. Неответ или отказ будут расценены как враждебный акт по отношению к стабильности региона. Координаты для связи прилагаются.»

Тишина в цеху стала густой, как нефть. Даже гул генераторов словно стих.

Я посмотрел на «Полена». На его лице отразилось то же, что чувствовал я: холодную ярость. Не из-за угрозы. Из-то того, что нас, двух хищников, только что посчитали скотом. Нас поставили перед выбором: добровольно слить всю свою больно собранную, хитроумную систему выживания — или быть объявленными «угрозой стабильности». Той самой стабильности, которую мы только что пытались выстроить.

Третья сила не просто хотела подчинить. Она хотела ассимилировать. Превратить сложную, живую экосистему договоров — в простую, централизованную базу данных.

«Полен» медленно поднял на меня взгляд.
— Ну что, «Стройбат», — его голос был тихим и острым, как лезвие. — Похоже, только что наш арбитраж стал актуальнее, чем мы думали. Только арбитром теперь будешь не ты и не я. И даже не «Ангелы».

Он ткнул пальцем в экран, где мерцали координаты КРП «Восток».
— Арбитром будет Оно. И у него свои правила.

Наши взгляды встретились. В них не было ни доверия, ни дружбы. Было понимание. Мы только что из соперников, делящих город, стали сообщниками. Сообщниками в борьбе за право быть не данными в чужой базе, а переменными в собственном уравнении.