26. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 26

 Аглая Антоновна  дождалась, пока дом окончательно стих. Потом встала и осторожно приоткрыла дверь. Если этой ночью кто-нибудь снова выйдет из комнаты во сне, она была полна решимости не упустить этот любопытный — и, возможно, решающий — момент.

 Прошлой ночью, выйди она чуть раньше, вмешательства Юлии удалось бы избежать. А у Маняши Мороз, без сомнения, было какое-то намерение. Не просто бессознательное блуждание. Что-то вполне определённое подняло её с постели и привело к лестнице. Если бы Юлия не остановила её тогда, это намерение могло бы повести Маняшу дальше — возможно, в гостиную. Во всяком случае, именно туда она направлялась.

 Аглая Антоновна взглянула на настольные часы: половина двенадцатого. Она уже переоделась в домашний халат; волосы были аккуратно убраны под сеточку — более плотную и внушительную, чем дневная. Капот служил ей ещё с довоенных времён, и она не раз поздравляла себя с такой предусмотрительностью. Цены на ткань вряд ли скоро вернутся к прежнему уровню. Тёмно-бордовая шерсть была тёплой, лёгкой и наверняка выдержала бы ещё не один год. А ручная вязка по краю — вновь входившая в моду — при желании позволила бы со временем перешить ещё один капот. Возможно, в следующий раз — тёмно-синий.

 Она поставила ночные туфли рядом с кроватью и устроилась в постели, подложив подушки так, чтобы удобно было опираться спиной. С удовлетворением отметила про себя, что слух у неё по-прежнему отменный: она без труда уловит любой скрип двери.

 Аглая Антоновна вздохнула. Бодрствовать ночью в большом, мрачном доме — занятие не из приятных. Пришлось даже признаться себе: ей не просто «немного не по себе», а по-настоящему одиноко. Как же сейчас не хватало её старой подруги — Настасьи Каменской! Вот кто понимал её без слов. Вот с кем можно было обсуждать не только новый рецепт или выкройку, но и самое запутанное дело.

 Они виделись редко, но в прошлое Рождество…
 Аглая Антоновна прикрыла глаза, и память сама понесла её туда.
Настя Каменская приехала одиннадцатичасовым поездом. Встретив её на вокзале, Аглая Антоновна первым делом повела подругу в небольшое кафе неподалёку, где — другого слова не подберёшь — изумительно пекли яблочный пирог. Устроившись за угловым столиком, они приветливо улыбались официантке, деловито сновавшей по залу.
— Два чая и ваш фирменный пирог, — распорядилась Аглая Антоновна.
— Четыре чая, — твёрдо перебила её подруга. — И никаких пирогов.

 Официантка пожала плечами и ушла. Настя  тем временем раскрыла сумочку и с торжественным видом извлекла объёмистый целлофановый пакет. Внутри оказалось что-то большое, круглое, завёрнутое в промасленную бумагу и перевязанное бечёвкой.
 
 
 Когда бумага была отброшена тем самым жестом, каким мэр открывает памятники, над столом поплыл божественный аромат.

 Яблочный пирог.
 Гордость Каменской и предмет зависти всего Луцка,где сейчас проживала бывшая аналитик.
 Дальше память бережно разворачивала эту сцену: растерянная официантка, мгновенно ставшая соучастницей преступления; ошеломлённые посетители; торжество справедливости и кулинарного гения. Потом — всемирная выставка печенья, счастливые старушки у стендов, вечерние прогулки и смородиновая наливка у камина…

 Аглая Антоновна вздрогнула, внезапно вспомнив кое-что, и поспешно полезла в сумочку. С облегчённым вздохом извлекла последнее — крохотное — малиновое печенье в шоколадной глазури и решительно отправила его в рот. Съев, стряхнула крошки с одеяла и заставила мысли вернуться к делу.

 Настя,пробыв у подруги целых два дня,уехала обратно в Луцк.
Картина складывалась тревожная. Косвенных улик против Евгения Литвина было слишком много. Старший инспектор всерьёз подумывал об аресте уже сегодня. Лишь в последний момент он решил дождаться предварительного разбирательства. Это была передышка — короткая, но всё же передышка.

 Аглая Антоновна была уверена: в доме остались слова и поступки, которые ещё не всплыли. Она мысленно перебирала всех по очереди.

Евгений Литвин…
Антон…
Юлия…
Алла…
Маняша Мороз…
Лиза Марко…
Ксения…
маленькая Полина…
 
 Часы в холле пробили двенадцать — сперва четыре удара, обозначившие время суток, затем, после паузы, ещё двенадцать. Глухо, спокойно. Их звук лишь подчеркнул глубокую тишину дома.

 Из всех обитателей Литвин-хауза только Аглая Антоновна услышала этот бой полностью.

 Евгений позже скажет, что не спал всю ночь. Но есть состояние между сном и бодрствованием, когда мысли ещё бегут, а управлять ими уже невозможно. В этом состоянии его сознание скользило, как слетевшая цепь, — в погоне за чем-то ускользающим, безымянным, мучительным.

 Алла спала и видела сон — сад, колючий терн, ледяные ветви, кровь на руках и Ронни по ту сторону изгороди.

 Юлии снилась свадьба с Антоном — счастье до боли и внезапный порыв ветра, уносящий её во тьму.

 Лизе   снился суд. Она была в бриллиантах и в центре внимания.
Ксюше снилось детство, воскресная школа и слова:

 «Ни помыслом, ни делом не причиняй никому зла…»
Полина проснулась от шороха листьев, похожего на шелест газет.

 Антон спал без сновидений.

 А Маняша Мороз…

 При первом же звуке Аглая Антоновна опустила ноги на пол и надела ночные туфли. Часы пробили четверть первого. Потом — тишина. И в ней — звук босых ног.

 Дверь Маняши медленно открылась.
Она вышла — в белой ночной рубашке, с распущенными волосами, с широко раскрытыми глазами, смотревшими в одну точку. Медленно, осторожно, шаг за шагом, она начала спускаться.

 Аглая Антоновна последовала за ней.

 Дальнейшее они с Юлией увидели вместе.

 Гостиная. Приглушённый свет.
Поднос.
Маленький столик у кресла Евгения.
Рука Маняши тянется.
Пауза.

Едва слышный стон:
— Что я наделала… Господи, что я наделала…

 Когда всё кончилось, Аглая Антоновна взяла Юлию за холодную руку.
— Ступайте к себе, дитя моё.
— Она не могла… — прошептала Юлия.
— Нам нужно знать истину. Даже если она окажется неожиданной.

 Оставшись одна, Аглая Антоновна аккуратно сложила накидку, поставила туфли у кровати, достала Библию и открыла Псалом 37.
Не печалься о делающем зло…
Их собственный меч поразит их в сердце…
Она погасила свет.