27. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 27

 В половине восьмого Полина, постучав в дверь, вошла к Аглае Антоновне  с подносом утреннего чая. Она подошла к окнам и раздвинула шторы. При ярком дневном свете сразу стали заметны её бледность и покрасневшие, припухшие веки.

 Аглая Антоновна, которая в эту минуту размышляла о том, какая это приятная, хотя и совершенно недопустимая в её повседневной жизни роскошь — пить чай в постели, тотчас обратила на это внимание. Обменявшись с Полиной пожеланием доброго утра, она сказала:
— Подойди-ка ко мне на минутку.

 Девушке хотелось тут же убежать, но недаром Ксения занималась её воспитанием целых два года. Она моргнула, мысленно пожалела, что свет слишком ярок, и подошла ближе, теребя оборку передника.
— Ты плакала, Полина. В чём дело?

 Та мигнула раз, другой — и одинокая слеза вдруг скатилась по её щеке к подбородку.
— Всё это так страшно, пани…

 Аглая Антоновна испытующе посмотрела на неё и сказала:
— Убийство всегда страшно. Тем более мы должны честно относиться к тому, что называем своим долгом. Если каждый будет помнить о своём долге — говорить всё, что знает, — истина откроется быстрее. А если кто-то станет что-то скрывать, может пострадать невиновный.

 Она произносила общеизвестные истины, но страх, мелькнувший в глазах Полины, сразу насторожил её. Ошибиться тут было невозможно: слишком часто ей приходилось видеть такое выражение. Девочку трясло от ужаса. Так боятся лишь тогда, когда страшно выдать себя. И если ещё что-то читалось в её лице, так это отчаянное желание сбежать.
— Простите, пани, но у меня дела… — едва слышно произнесла Полина и тут же вздрогнула, потому что Аглая Антоновна взяла её за руку.
— Сядь, детка, мне нужно с тобой поговорить, — твёрдо сказала она. — Садись вот тут, у меня в ногах. Я ненадолго тебя задержу. И, пожалуйста, не дрожи. Если ты не сделала ничего дурного, тебе нечего бояться — ты это знаешь.

 После первой слезы хлынул целый поток.
— Это ведь неправда, что они собираются арестовать Евгения Литвина? — сквозь рыдания выговорила Полина. — Они не посмеют! Не с Женей!

 Аглая Антоновна негромко кашлянула.
— Не знаю, не знаю. Почему ты так перепугалась? Ты что-то знаешь и боишься сказать? Это очень плохо. А как, по-твоему, ты себя будешь чувствовать, если Евгения Литвина действительно арестуют?

 Поля перестала рыдать, зашмыгала носом и прошептала:
— Тогда мою фотографию напечатают в газетах…
— О чём ты говоришь, детка?

 Поля зарыдала с новой силой.
— Лиза сказала… Лиза Марко сказала, что напечатают. Она-то хочет, чтобы её снимали, а я — ни за что! Я лучше умру! Чтобы все на меня глазели… чтобы мне пришлось являться в суд… Ой, мисс, я этого не вынесу! Не заставляйте меня!

 Аглая Антоновна успокаивающе похлопала её по руке, достала из-под подушки чистый носовой платок и подала Поле.
— Высморкайся, утри глаза и перестань думать только о себе. Сейчас нам нужно подумать о Евгении Литвине — о том, что ему грозит, — и понять, знаешь ли ты что-нибудь, чем можешь ему помочь.

 Полина высморкалась, вытерла лицо и всхлипнула:
— Ох, пани…
— Вот и умница. Теперь скажи: что бы ты почувствовала, если бы Женю и вправду арестовали?
— О, пани…
— И если бы это случилось только потому, что ты думаешь лишь о себе?

 Поля судорожно всхлипывала.
— Ты хочешь, чтобы его арестовали?
— Нет! Нет! Ни за что!

 Аглая Антоновна дождалась, пока слёзы иссякнут, и деловито сказала:
— Тогда хватит плакать. Слезами делу не поможешь. Расскажи мне всё, что знаешь. Возможно, именно это и спасёт его от ареста.

 Поля ещё раз вытерла нос и глаза уже насквозь мокрым платком.
— Я тут ни при чём… Меня пани Ксения послала наверх.

 Ум Аглаи Антоновны был остёр. Она мгновенно поняла, о чём речь, вспомнила разговор Ксении с майором Шаповаловым и, не делая паузы, сказала, как нечто само собой разумеющееся:
— В среду перед обедом она послала тебя к Анне Павловне Литвин узнать, спустится ли та в столовую.
Поля удивлённо кивнула:
— Да… именно так.
— Тогда рассказывай всё по порядку. И больше не плачь.
 
— Спасибо, Полина, — с чувством сказала Аглая Антоновна  .