Генетический долг по Контракту... ч. 2

Продолжение...

Вечером, когда Владимир молча надевал тот же самый костюм, Лика вошла в спальню и остановилась на пороге. Она держала в руках старую фарфоровую чашку, ту самую, треснувшую, из которой они пили чай в первые годы брака.

— Возьми, — сказала она, не глядя на него. Голос был ровным, но в нём сейчас  звучала  нотка, которую он не слышал много лет. — На счастье!

Он взял чашку. Глупая, никому не нужная вещь. Треснувшая. Но в ее глазах он прочитал нечто большее, чем просто какое то суеверие. Это был ему знак! Напоминание о чем-то разбитом, но склеенном. О прошлом, которое всё еще держалось, несмотря на все трещины...

— Лика, я…

— Иди, — перебила она, и наконец посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было ни злости, ни прощения. Была только какая то измученная решимость. — Иди и сделай то, что должен. Чтобы вернуться к нам. Целым вернуться...

Он хотел обнять ее, но она уже отвернулась, уходя в комнату Алисы. Дверь закрылась с тихим щелчком...

Черный автомобиль снова парил у подъезда. На этот раз Владимир сел в него, не оглядываясь на свои окна. Он держал в руке треснувшую чашку, завернутую в платок. Этот кусок фаянса казался единственной реальной, осязаемой вещью в мире, который стремительно терял все свои границы...

Нина ждала его в том же клубе, но на этот раз за столом, накрытым в маленькой, уединенной комнате с низким сводчатым потолком. На столе горели свечи, а не светодиодные панели. Присутствие огня, живого и неуправляемого, делало обстановку какой то неожиданно  сюрреалистичной...

Она была в платье темно-бордового цвета, которое, казалось, впитывало и поглощало свет свечей. Выглядела она одновременно и собранной, и натянутой, как струна.

— Я рада, что Вы пришли, — повторила она вчерашнюю фразу, но в ее голосе не было уже  вчерашней мягкости.

Они начали ужин. Еда снова была настоящей, изысканной, но Владимир почти не чувствовал вкуса. Каждый глоток вина, каждый кусок прожаренного мяса казался частью какого то  ритуала, ведущего к неизбежной развязке...

— Я думала о нашем разговоре, — сказала Нина, отодвигая тарелку с недоеденным десертом. — О Вашей семье. О Вашей дочери. Вы правы,  я имею право требовать, но не имею права всё это ломать. Это эгоистично и не по-человечески!

Владимир почувствовал слабый, робкий проблеск надежды:

— Значит, Вы отказываетесь от… от своего требования?

Она покачала головой:

— Нет. Я не отказываюсь. Контракт есть контракт. Закон есть закон. Но я хочу предложить Вам альтернативу. Более… гуманную что ли...

Она замолчала, собираясь с мыслями. Свеча между ними отбросила трепещущую тень на ее лицо.

— Вы выполните условия. Но не здесь и не сейчас. Я арендовала домик. Вне города, в настоящей, неприспособленной зоне. Там нет датчиков, нет связи, ничего. На три дня. Мы уедем туда. И там… решим всё. Без давления города, без этого вечного чувства, что за тобой наблюдают. Три дня! Как последний шанс для нас обоих,  найти хоть что-то человеческое в этом мерзком алгоритмическом предписании. Если не найдем… Вы выполните долг. И на этом всё закончится. Навсегда. Я больше не побеспокою Вас и Вашу семью. И выполню все свои обещания по поводу Алисы...

Три дня. Изолированная хижина. Идеальные условия для того, чтобы то, что должно было произойти, выглядело как добровольный, почти романтический акт. Умный ход! Он почти восхитился ее изощренностью...

— А если я откажусь от этой… поездки?

— Тогда мы остаемся здесь. И я вызываю юристов и генетиков прямо сейчас. Процедура будет проведена в клинике «Кодекс» под наблюдением, согласно всем регламентам. Холодно, стерильно, эффективно. И после этого я, возможно, решу, что одного раза недостаточно для гарантированного результата. Закон допускает повторные процедуры до наступления успешной беременности...

Шантаж! Чистейшей воды шантаж! Но поданный ею,  как какая то  милость!

Владимир опустил голову. Перед ним лежала его треснувшая чашка. Он провел пальцем по шершавому шву склейки.

— У меня есть условия, — сказал он тихо.

— Какие?

— Я хочу позвонить Лике. Сказать, что буду в отъезде три дня по работе. Чтобы она не волновалась. И… я хочу взять эту чашку с собой!

Нина посмотрела на чашку, и в ее глазах промелькнуло что-то неуловимое,  то ли удивление, то ли боль какая то...

— Звонить можете. Чашку тоже  берите. — Она встала. — Машина ждет. Мы едем сейчас!

Поездка заняла около двух часов. Автомобиль мчался по пустым ночным магистралям, затем свернул на старую, разбитую дорогу, ведущую за пределы защитного купола мегаполиса. Впервые за много лет Владимир увидел настоящее небо,  не через фильтры, не на экране. Оно было черным, усыпанным бесчисленными, не мерцающими из-за смога, звездами. От этого зрелища перехватило дыхание. Оно было таким огромным, таким равнодушным и таким прекрасным, что на мгновение стерло весь ужас его  ситуации...

Домик оказался не хижиной, а старым, но ухоженным срубом на берегу лесного озера. Никаких признаков технологий: дровяная печь, керосиновые лампы, вода из колодца. Мир, застрявший где-то в прошлом веке.

— Здесь нет даже ИИ-помощника, — сказала Нина, зажигая лампу в главной комнате. Теплый свет залил помещение, обставленное простой деревянной мебелью и застеленное домоткаными коврами. — Только мы. И полная  тишина...

Тишина действительно была оглушительной. После вечного гула мегаполиса она тяжко давила на уши. Владимир поставил свою чашку на грубый деревянный стол.

— Завтра всё, — сказала Нина, избегая его взгляда. — Сегодня мы просто отдыхаем. Вот Ваша комната...

Она показала на дверь в узком коридоре. Потом, не прощаясь, скрылась за другой дверью.

Его комната была крошечной, с железной кроватью и окном на озеро. Владимир сел на кровать и уставился в темноту за стеклом. Он думал о Лике и Алисе, которые сейчас, наверное, смотрели какой-нибудь старый фильм, пытаясь не думать о том, где он и что делает. Он думал о Нине, которая сейчас, наверное, так же сидит в своей комнате и смотрит в ту же темноту. Два одиночества, сведенные вместе таким  жестоким капризом генетической математики...

Он заснул, не раздеваясь, под непривычный аккомпанемент треска деревьев за стеной и далекого уханья совы...

Утро было каким то хрустальным и очень холодным. Владимир вышел на крыльцо и увидел Нину. Она сидела на причале, свесив ноги к воде, завернутая в большой шерстяной плед. На ней не было макияжа, волосы были всклокочены. Она выглядела сейчас  моложе и беззащитнее, чем когда-либо.

Он подошел и сел рядом, на почтительном расстоянии. Озеро было зеркальным, в нем отражались золотые от осени березы и синее, бездонное небо.

— Красиво, — произнес он, потому что нужно было что-то сказать.

— Да, — она кивнула, не глядя на него. — Я купила это место пять лет назад. Как только выкупила твой Контракт. Как будто готовила себе… какую то клетку. Или убежище. Не знаю...

Она говорила «твой Контракт», а не «Ваш». Маленький сдвиг какой то...

— Почему именно такое место? — спросил он.

— Потому что здесь всё натуральное. Дерево, вода, холод, тишина. Здесь нельзя никого  обмануть. Здесь можно только быть собой. Или не быть вовсе!

Она повернулась к нему. Ее лицо было бледным от утреннего холода:

— Я тоже боюсь, Владимир! Боюсь этих трех дней. Боюсь, что они закончатся, и ничего не изменится. И мне придется сделать то, зачем я тебя сюда привезла. И превратить это место… в место какого то насилия. Пусть даже и законного. Я ненавижу саму себя за эту слабость!

Он был ошеломлен ее откровенностью...

Нина Ростова, женщина из премиум-класса, держательница его генетического долга, признавалась ему, серому архивариусу, в ее страхе?

— А я боюсь, что они закончатся, и я сам… тогда перестану сопротивляться, — неожиданно для себя признался он. — Потому что здесь, в этой тишине, с тобой… всё это не кажется таким уж чудовищным. И это страшнее всего!

Их взгляды встретились и замерли. Между ними повисло молчание, более красноречивое, чем любые слова. Они оба понимали, что игра уже  началась. Игра, ставкой в которой были их души!

День они провели в странном, полусонном ритме. Кололи дрова (Владимир, к своему удивлению, вспомнил навыки детства, проведенного у деда в деревне). Готовили на печи простую еду,  картошку, грибы, которые Нина с поразительным знанием дела нашла в лесу. Говорили мало, но это молчание уже не было враждебным. Оно было наполненным другим смыслом, который его уже даже заманчиво волновал...

Вечером, сидя у потрескивающей печи, Нина вдруг сказала:

— Расскажи мне о первом своём  дне, когда ты встретил Лику...

Владимир уставился на огонь:

— Зачем?

— Хочу знать. Хочу понять, как это бывает. По-настоящему бывает, в простой жизни!

И он рассказал ей...
О тогдашнем дождливом вечере, о сломанном зонтике, о случайном кафе, куда они вбежали прятаться от ливня. О том, как она смеялась, отряхивая капли с волос, и как этот смех пронзил его насквозь. О том, как они просидели три часа, болтая обо всём и ни о чём, и как он понял, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался...

— А потом? — тихо спросила Нина, подтянув колени к подбородку.

— А потом была свадьба. Скромная. Потом Алиса. Потом работа, кредиты, болезни… жизнь. Со всеми ее трещинами. — Он посмотрел на свою чашку, стоящую на каминной полке. — Как эта чашка!

— Она красивая, — сказала Нина. — Несмотря на трещины. В ней есть своя история. В ней есть душа. В отличие от идеальных, стерильных сервизов из моих квартир!

Она встала и подошла к окну:

— У меня никогда не было ничего подобного. Ни дождливого вечера, ни сломанного зонта. Только расчет. Только совместимость. Только прогнозы. Меня учили, что все эмоции,  это сбой в системе. Любовь, это  нерациональная трата ресурсов. А теперь я сижу здесь и завидую твоей  треснувшей чашке. Потому что ее склеили. Потому что ее берегут!

Она обернулась. В ее глазах стояли слезы, но она не давала им скатиться по щеке:

— Я ненавижу тебя за это, Владимир!
За то, что у тебя есть что-то настоящее. И за то, что я вынуждена это громить и разрушать!

— Ты ничего не громишь, — сказал он, и сам удивился мягкости своего голоса. — Ты просто пытаешься найти свое! Неправильным путем. Жестоким. Но… я начинаю это  понимать, почему так!

Она медленно подошла к нему. Остановилась в шаге. Он видел, как дрожит ее нижняя губа.

— Что мы делаем? — прошептала она. — Во что мы играем?

— В выживание, — ответил он. — Каждый по-своему!

Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были холодными. Он не отстранился. Прикосновение его даже обожгло, но не огнем, а каким то льдом. Льдом отчаяния и невозможного выбора!

— Завтра, — сказала она, отводя руку. — Завтра последний день. И последняя ночь. И тогда… мы всё  решим!

Она ушла в свою комнату. Владимир остался сидеть у огня, чувствуя на щеке след ее пальцев, как какое то огненное клеймо...

Последний день начался с дождя. Мелкого, холодного, осеннего. Он стучал по крыше и превращал озеро в рябую, серую поверхность.

Нина была молчалива и сосредоточенна. Она объявила, что идет на долгую прогулку, одна. Владимир не стал предлагать ей свою компанию. Он остался в доме, пытаясь читать одну из старых книг с полки,  сборник стихов какого-то забытого поэта двадцатого века. Строчки расплывались перед глазами...

Она вернулась только к вечеру, промокшая до нитки, с охапкой последних осенних цветов,  похожих на колючки, лиловых и желтых. Без слов поставила их в кувшин с водой. Потом растопила печь и начала готовить ужин. Действовала она с какой-то лихорадочной, почти ритуальной точностью...

Ужин прошел в полном молчании. Дождь за окном усиливался, переходя в настоящую бурю. Ветер выл в трубе, и дом слегка поскрипывал, как старый корабль в шторм...

Когда они закончили, Нина подняла на него глаза. В свете керосиновой лампы ее лицо было похоже на маску трагической актрисы.

— Пора, — сказала она просто.

Она встала и пошла в свою спальню. Не сказав «иди за мной». Просто ушла, оставив дверь открытой. Это было,  как  приглашение. Или, как  приказ...

Сердце Владимира заколотилось где-то в горле. Ноги стали ватными. Он посмотрел на свою треснувшую чашку. Потом на дверь, в которую она скрылась. Там, в комнате, его ждала женщина, которая по закону имела на него больше прав, чем его собственная жена. Ждала, чтобы потребовать уплаты долга самой его природой, его телом...

Он поднялся и пошел. Медленно, как на эшафот...

Комната Нины была чуть больше его, с большой деревянной кроватью. Она стояла у окна, спиной к нему, глядя в темноту, расчерченную струями дождя. На ней был простой длинный халат...

— Закрой дверь, — сказала она, не оборачиваясь.

Он закрыл. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко.

— Я даю тебе последний шанс, — прошептала она в стекло. — Уйти. Сейчас. Уйти, хлопнуть дверью, уехать в город и принять все последствия. Для себя и своей семьи. Это будет больно, унизительно, но ты сохранишь… свою целостность. Ту самую, которой ты так сейчас  дорожишь!

Владимир не двигался. Он думал о Лике. Об Алисе. О своем  нулевом поясе. О карантинных бараках. О глазах дочери, в которых погаснет последний свет.

— Я не могу так уйти, — выдавил он.

Она обернулась. Ее лицо было мокрым,  от дождя за окном или от слез, он не знал этого.

— Тогда останься. Но,  не как должник. Попробуй… попробуй остаться,  как нормальный мужчина. Хоть на одну ночь! Забудь про этот жестокий  Контракт. Забудь про свой долг. Забудь, кто я. Я просто Нина!
Ты  просто Владимир. И эта ночь,  единственная ночь в нашей жизни, которая принадлежит только нам. Не алгоритмам, не законам. Нам! Давай украдем ее у этого проклятого мира!

Это было почти безумие...

Ночь, украденная у реальности? Попытка превратить акт отчаяния в нечто, хотя бы отдаленно напоминающее близость?

Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Они стояли так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло и запах мокрой материи, леса и чего-то горького, похожего на полынь.

Она первой коснулась его. Ее пальцы разжали пряжку его ремня, потом пуговицы рубашки. Движения были неуверенными, дрожащими. Он стоял, не помогая и не сопротивляясь, позволив ей раздеть себя, как будто снимая с него слои защиты, одну за другой...

Потом она сбросила свой халат. Под ним не было ничего. Тело ее было не таким, как у девушек из рекламы генетических усовершенствований,  идеально гладким и строго пропорциональным.
Оно было всё же живым: с легкими небольшими шрамами (от чего только?), с едва заметной асимметрией плеч, с мягкими складками на животе. Оно было настоящим и чувственным до умопомрачения!
И от этого оно было в тысячу раз прекраснее всех тел!

Он не удержался и протянул руку, коснувшись ее ключицы, потом плеча, груди. Кожа оказалась прохладной и шелковистой. Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась.

— Ты можешь… ты можешь взять сейчас  меня, — прошептала она, закрывая глаза. — Это твое право. И даже теперь твоя обязанность! У меня этого никогда не было так...

Но Владимир не хотел никаких прав и обязанностей.
В этот миг, под вой ветра и стук дождя, в этой украденной у вселенной комнате, он хотел только одного,  чтобы всё это хоть как-то имело смысл. Чтобы за всем этим стояло нечто большее, чем какая то банальная  сделка...

Он притянул ее к себе и поцеловал. Нежно, вопреки себе и  всему. Ее губы оказались солеными. Она ответила на поцелуй с такой жадной, такой отчаянной нежностью, что у него перехватило дыхание. Это не было похоже ни на что из его прошлого опыта. Это была не страсть, не любовь, не вожделение. Это была огромная и ненасытная жажда. Жажда доказать, что они еще люди. Что их можно сломать, но нельзя лишить способности что то  чувствовать...

Он поднял ее на руки (она оказалась удивительно легкой) и перенес на кровать. Они совсем не говорили. Звуки, которые они издавали, терялись в грохоте бури за окном. Это было странно, неловко, иногда даже смешно. Но это было честно. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый сломанный ритм,  всё было пропитано горечью и жалостью к самим себе и друг к другу!
Он был мужчиной, а она живой и желанной сейчас женщиной!

Когда всё закончилось, они лежали рядом, почти  не касаясь друг друга, и смотрели в темный потолок. Тело Владимира было опустошенным, но разум лихорадочно работал. Он только что изменил своей жене? По закону  нет! По факту  да!
Но измена ли это, если она совершена под дулом генетического пистолета? Имеет ли это значение вообще то  для него?

— Спасибо, — тихо сказала Нина в темноте.

— За что? — его голос прозвучал с трудом.

— За то, что не сделал это с  ненавистью. За то, что попытался понять меня!

Она повернулась к нему  боком...
В слабом свете, пробивающемся из-под двери, он видел смутные очертания ее лица.

— Я не забеременею, — сказала она так тихо, что он едва расслышал.

— Что?

— Я не могу иметь детей, Владимир. Генетический дефект, несмотря на все эти  премиум-показатели. Редкая мутация, которая делает зачатие естественным путем невозможным. Мои врачи об этом  знают. Но в общем реестре этого нет. Это мой личный, тщательно охраняемый секрет!

Он сел на кровати, чувствуя, как комната плывет вокруг:

— Но тогда… зачем всё это? Контракт? Требования? Эта… ночь?

— Чтобы доказать себе, что я могу, — в ее голосе послышалась горькая усмешка. — Себе. Им. Всем. Чтобы хоть раз в жизни почувствовать, что я,  не просто бракованная единица в этой глупой системе, а живая  женщина! Чтобы иметь над тобой власть что ли. Чтобы заставить кого-то, хоть на миг, быть со мной не по расчету, а потому что… потому что иначе нельзя. Потому что это страшно! Потому что мне так  очень одиноко! Потому что сейчас настоящий дождь за окном, а в мире больше не осталось ничего настоящего!

Он не мог найти слов. Весь этот кошмар,  шантаж, угрозы, и как бы даже его похищение, эта мучительная близость,  всё это было грандиозным, болезненным спектаклем, который она устроила, чтобы доказать что-то себе?

— Ты сумасшедшая, — прошептал он.

— Возможно, — она села рядом с ним. — Но я выполнила свою часть сделки. Ты  свою. Контракт считается исполненным. Твой долг погашен. Никаких претензий к тебе и твоей семье у меня больше нет. Обещания об образовании для Алисы  будут выполнены полностью. Ты сейчас  свободен, Владимир!

Он почувствовал не облегчение, а ярость. Белую, слепую ярость:

— Свободен? После этого? Ты издеваешься? Ты сломала мою жизнь! Ты поставила меня перед выбором между честью и семьей! Ты заставила меня изменить жене! И всё это  ради твоего больного самоутверждения?!

Она не ответила. Просто сидела, сгорбившись, обхватив колени руками. В полумраке она выглядела маленькой и какой то  потерянной.

— Утром машина отвезет тебя обратно, — сказала она наконец. — Забери свою чашку. И забудь обо всём!
Забудь и обо мне. Живи своей жизнью. Цельной. Со своими трещинами. Они того стоят!

Она легла, повернувшись к нему спиной, и замкнулась в молчании. Он еще долго сидел на краю кровати, глядя в темноту, пытаясь осознать, что только что произошло. Его использовали...
Жестоко и цинично. Но в этой жестокости была такая бездонная, такая ему  знакомая боль, что ненависть не находила сейчас  выхода. Он ненавидел ее. И в то же время ему безумно хотелось обнять эту сломанную, одинокую женщину и сказать, что всё будет хорошо. Но, теперь  ничего не будет хорошо. Ни для кого из них... Или будет?

Утро было тихим и солнечным. Буря утихла, оставив после себя вымытый, сияющий мир. Нина вела себя как ни в чём не бывало,  спокойно, даже отстраненно. Они позавтракали молча. Потом она сказала:

— Машина будет через час. Я останусь здесь еще на несколько дней...

Он кивнул. Что он мог сказать? Спасибо? Прощай? Ни то, ни другое не подходило...

Когда черный автомобиль, бесшумно приземлившийся на лужайке перед домом, подал сигнал готовности, Владимир уже стоял у двери со своим небольшим мешком. В руке он держал треснувшую чашку...

Нина вышла проводить его. Она стояла на крыльце, закутанная в тот же плед, и смотрела на него  без всякой  улыбки.

— Прощай, Владимир.

— Прощай, Нина.

Он сделал шаг к машине, потом обернулся.

— А что будет с тобой?

Она пожала плечами.

— Я продолжу жить. В своем золотом мире. Своей золотой жизнью. У меня всё есть, помнишь это?

Он видел, что это неправда. У нее не было ничего!
Но исправить это он уже не мог...

Он сел в машину. Дверь закрылась с мягким шипением. Когда автомобиль оторвался от земли и понесся над лесом, Владимир в последний раз взглянул в окно. Нина всё еще стояла на крыльце, маленькая одинокая фигурка на фоне огромного, безучастного озера. Потом лес скрыл ее из виду...

Возвращение домой было похоже на возвращение с войны, на которой он потерпел сокрушительное поражение, но чудом остался жив. Лика встретила его молчаливым, изучающим взглядом. Алиса бросилась на шею...

— Всё кончено, — сказал он жене, когда они остались наедине. — Контракт исполнен. Она больше не побеспокоит нас. Алисе обещано место в хорошей школе...

— Как ты… исполнил его? — спросила Лика, и в ее голосе был какой то лед.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Он мог соврать. Сказать, что всё ограничилось донорством в пробирке. Но он уже так  устал от лжи!

— Так, как того требовал закон, — ответил он честно. — И как того требовала она!

Лика закрыла глаза. Ее лицо исказилось гримасой боли, но она не заплакала.

— И теперь что? Мы просто… продолжаем дальше жить? Как будто ничего не произошло?

— Я не знаю, — признался Владимир. — Я знаю только, что я вернулся. Что я сделал это ради Вас. И что я ненавижу себя за это. Но я сейчас  здесь!
И если ты захочешь, я буду пытаться всё склеить. Снова склеить!

Он достал из сумки треснутую чашку и поставил ее на стол между ними. Символ чего-то разбитого, но сохранившего свою форму. Лика посмотрела на чашку, потом на него. В ее глазах шла борьба. Обида, боль, ревность, усталость и… что-то еще. Что-то, что напоминало остатки той самой любви, которая когда-то заставила их вбежать от дождя в одно кафе.

— Ладно, — прошептала она наконец. — Ладно, Вова. Давай попробуем. Снова...

Это не было ее прощением. Это было пока что перемирием. Хрупким, ненадежным. Но это было всё, что у них оставалось сейчас...

Жизнь постепенно возвращалась в колею. Через месяц пришло официальное уведомление: контракт G-774-889-223-SER аннулирован, обязательства все исполнены. Еще через месяц Алиса получила приглашение в престижную школу «зеленого» пояса. Лика, после долгих раздумий, согласилась на перевод. Они продали квартиру в «сером» поясе и сняли небольшую, но светлую квартиру на окраине «зеленого». Жизнь, казалось, уже понемногу налаживалась...

Но Владимир был теперь каким то другим. Тишина, которая воцарилась в его душе после тех трех дней, была тяжелее прежней. Он часто ловил себя на том, что смотрит в окно на верхние этажи небоскребов «золотого» пояса, тускло сияющие в смоге...
Он часто  думал о Нине.
Не с ненавистью, а с каким-то странным, гнетущим чувством вины и даже непонятной тоски. Он спасал свою семью, но оставил в той лесной избушке часть себя. Или, может, нашел там что-то, чего не должно было найтись?

Он вернулся к работе в архиве. Однажды, разбирая папку с документами столетней давности, он наткнулся на пожелтевшее, истрёпанное письмо. Это было чьё то  любовное письмо. Мужчина писал женщине, которую, как было ясно из контекста, он никогда не сможет назвать своей:

— «…Мы с тобой, как две параллельные прямые, — было написано дрожащим почерком. — Назначенные самой судьбой идти рядом, но никогда не пересечься. И моя душа будет вечно болеть от этой близости и этой невозможности…»

Владимир долго сидел, держа в руках этот хрупкий листок. Он думал о параллельных прямых. О нём и Нине. Их свел не случай, а холодный расчет какого то алгоритма. Но разве это меняло суть? Они сошлись в одной точке, в той самой комнате под дождем, а потом снова разошлись, каждый в свою вселенную. И эта точка пересечения навсегда осталась шрамами на обоих!

Прошел год. Однажды, зайдя в свой новый, улучшенный профиль в городской сети (теперь у них был статус «стабильный зеленый»), он увидел странное сообщение. Не официальное уведомление, а личное письмо, доставленное через защищенный, анонимный канал...
Отправитель  «NN»...

Сердце его ёкнуло. Он открыл его:

— «Владимир. Я знаю, что не должна этого делать. Но я не могу этого не сделать. Я уезжаю. Навсегда. Есть колонии на спутнике Юпитера. Там другие правила. Там можно начать всё с чистого листа. Или просто потеряться. Я выбрала второе. Перед отъездом я аннулировала все свои генетические активы на Земле, включая… тот Контракт. Теперь он более не существует даже в архивах. Ты абсолютно свободен! По-настоящему. Живи. Целиком живи, от души! Со своей семьей. Со своими трещинами. Они делают нас людьми. Прости меня. За всё. И спасибо тебе  огромное!
За ту ночь под дождем. Она была самой настоящей вещью во всей  моей жизни, я тогда  почувствовала себя единственный раз живой женщиной. И последний раз... Н.»...

Письмо было без обратного адреса. Он не смог бы даже  ответить,  если бы и захотел.

Он сидел перед экраном, перечитывая эти строки снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами. Он чувствовал не радость, а огромную, вселенскую грусть. Грусть по той Нине, которая могла бы быть здесь, если бы мир был устроен иначе. Грусть по тому Владимиру, которым он был до того дня в клинике «Кодекс». Грусть по всем тем, кого система сломала и развела по разным углам вселенной...

Он вышел на балкон их новой квартиры. Внизу шумел «зеленый» пояс,  чище, тише, но всё такой же искусственный.

Где-то там, за пределами купола, может быть, уже стартовал корабль, уносящий в ледяную пустоту космоса еще одну одинокую, сломанную душу, которая так и не нашла своего места на Земле.

Лика вышла к нему, поставила на столик две чашки с чаем. В одной из них была та самая, треснувшая.

— О чем думаешь? — спросила она тихо.

— О параллельных прямых, — ответил он, не глядя на нее.

— Они никогда не пересекаются, — сказала Лика.

— Иногда пересекаются, — поправил он. — Один раз. И потом расходятся навсегда!

Она взяла его руку. Ее ладонь была теплой и твердой:

— А мы с тобой не прямые, Вова. Мы  ломаные линии. Со множеством изгибов. И трещин. Но мы идем вместе. Пока идем,  это главное для нас...

Он посмотрел на нее. На ее лицо, на котором еще  лежала тень былых обид, но также и решимость продолжать дальше жить. На их чашки,  целую и его  треснувшую. На их жизнь, которая была так далека от идеала, но которая была их. Выстраданной. Настоящей жизнью и простой...

Он обнял жену и притянул к себе. Они стояли так, глядя на огни чужого, безупречного города, в котором им всё же удалось найти свой, неуклюжий, полный трещин, но свой всё же живой уголок.

А где-то далеко, в беззвучной пустоте между мирами, корабль с женщиной по имени Нина на борту уносился прочь от солнца, навстречу новой, ледяной и чистой, но такой же одинокой, вечности. Унося с собой память об одной-единственной, настоящей ночи под дождем, украденной у этой вселенной. И, может быть, этого для нее было достаточно? Или нет. Этого он никогда уже не узнает...

Генетический его долг был погашен...

Но долг человеческий,  тот, что возникает между двумя душами, коснувшимися друг друга в кромешной тьме,  оставался.
И, возможно, останется уже с ним  навсегда. Как какой то  шрам. Как память...

Как неизгладимая трещина на идеальной поверхности бытия, делающая его живым, хрупким и бесконечно таким дорогим...

Жизнь продолжается...