30. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 30

 Для Евгения Литвина это стало тяжёлым ударом. И всё же в самом крушении его иллюзий относительно Анны Павловны таилась странная, горькая надежда: с этим ударом, когда-нибудь, можно будет справиться. Ни один мужчина не способен бережно хранить память о женщине, которая пыталась его отравить.

 Шок был страшный. В одно мгновение вся их совместная жизнь, все воспоминания — поездки, разговоры, примирения, ссоры — рассыпались, словно стекло. Но когда осколки прошлого будут убраны, появится место для нового фундамента. Уже в первые часы Евгений ловил себя на чувстве, похожем на облегчение: исчез мучительный страх, что именно он довёл жену до самоубийства.

 Предварительное заседание состоялось в шестнадцать ноль-ноль — в здании районного суда, где окна были заклеены крест-накрест полосками скотча, а в коридорах пахло старым линолеумом и перегретыми батареями. Следователь доктор Самойленко, сухой пожилой человек с прокуренным голосом, вёл дело твёрдо и без суеты. До начала он провёл короткий разговор за закрытыми дверями с майором Сергеем Шаповаловым, и они быстро пришли к общему решению: показания свести к минимуму, сенсаций не допускать, лишний шум не поднимать.

 В состав заседателей вошли люди серьёзные: фермеры из окрестных сёл, пара владельцев магазинов, один бывший инженер, эвакуированный из-под Харькова. Председательствовал грузный, молчаливый мужчина лет пятидесяти, державший небольшое хозяйство и приют для собак, оставшихся без хозяев после начала войны.
Зал был переполнен. Местные жители воспринимали процесс как редкое событие — почти развлечение. Присутствовали и журналисты, больше киевские, чем столичные. В помещении стояла тяжёлая духота: пахло потом, старой краской и дешёвым дезинфицирующим средством.

 Сначала выступили полицейские и судебно-медицинский эксперт. Причина смерти — морфий — сомнений не вызывала. Была названа точная доза, смертельная при приёме внутрь.

 Затем вызвали Евгения Литвина.
— Вы состояли в браке два года?
— Да.
— Отношения между вами и вашей супругой можно было назвать благополучными?
— Да, — ответил он, словно стоя уже на берегу своей прежней, разрушенной жизни.
— Однако на этой неделе между вами произошёл серьёзный конфликт, — продолжил Самойленко и, поправив очки, добавил: — Я не буду вдаваться в подробности, но мне необходимо понять, насколько он был серьёзным.

 Поскольку благодаря Лизе Марко половина округа уже знала, что Евгений застал жену ночью в спальне Антона, молодого, вежливого, к тому же официально помолвленного с Юлией, — в зале поднялся негромкий шёпот. Краткий утвердительный ответ Евгения был встречен с пониманием.
— Можно ли сказать, что конфликт мог закончиться разводом?
— Да.

 Его подробно расспросили о событиях среды, после чего отпустили на место.
Затем выступала Юлия, описывая, в каком состоянии она нашла Анну Павловну. Потом вызвали Полину.

 Это был уже четвёртый раз, когда ей приходилось повторять рассказ, и слова теперь ложились сами собой. Тихим, детским, но отчётливым голосом она описала сцену в ванной. Возможно, ей вспомнились школьные постановки, где она играла ангела или фею; возможно, именно эти детские воспоминания придали ей уверенности.
Следователь даже похвалил её за ясность и последовательность. Затем Полине показали табакерку — и она без колебаний опознала её. На вопрос о выражении лица Анны Павловны Полина ответила так же, как и раньше:
— Мне показалось, что она была… довольна собой.

 По залу прокатился вздох. Многие знали Анну Павловну — если не лично, то хотя бы понаслышке. Знали о зеркалах в её комнате, о её привычке любоваться собой. Картина, возникшая в воображении, была зловещей: красивая женщина, склонившаяся над ванной, растирающая таблетки и при этом удовлетворённая.
Следующей вызвали Маню Мороз.

 Чёрного платья у неё не нашлось — на ней было тёмно-синее, «выходное», и старая соломенная шляпка, в которой её видели по воскресеньям в церкви. Лицо было настолько бледным и осунувшимся, что Самойленко смотрел на неё с явной тревогой. Он знал её семью много лет и говорил максимально мягко.

 Сначала — о морфии.
— Препарат остался ещё от вашего отца?
— Да.
— Где вы его хранили?
— В аптечке.
— Она была заперта?
— Да.
— Где находился ключ?
— В ящике туалетного столика.

 Голос Мани был ровным, почти безжизненным.
— Вы заметили, что пузырёк передвигали?
— Евгений заходил попросить снотворное. Шкафчик был открыт — я доставала крем. Он взял пузырёк, я тут же забрала его обратно и сказала, что это опасно. Мне показалось, что пузырёк стоял не на своём месте.
— Он что-нибудь из него взял?
— Нет.
— Когда это было?
— Во вторник вечером.Далее Маня подробно, без эмоций, рассказала о событиях среды, о кофе, о подмене чашек. В зале стояла полная тишина. Все знали Маню: она учила их детей, бывала в их домах, была частью их жизни. Никто не усомнился ни в одном её слове.

 Когда показали табакерку — изящную, серебряную, с французской Венерой на крышке, — Маня только кивнула:
— Да. Это она.

 Эксперт подтвердил: на дне — следы морфия, идентичного тому, что был найден в ванной.

 Свидетельства были завершены. Заседатели удалились. В зале зашумели, но обитатели дома Литвинов молчали. Юлия украдкой смотрела на Маню, боясь, что та потеряет сознание. Евгений сидел, уставившись в пол. Он смотрел на паучка, вылезшего из щели между досками, и думал о странных, непостижимых причинах, заставляющих живых существ поступать так, а не иначе.

 Заседатели вернулись быстро. Председательствующий зачитал решение:
— Мы пришли к выводу, что смерть женщины наступила в результате отравления морфием, который она добавила в кофе с намерением отравить мужа; что подмена чашек была совершена без злого умысла; что Мария Мороз не несёт ответственности за случившееся. Мы также считаем, что виновных в этой смерти нет.

 Евгений поднялся и вышел через боковую дверь. За ним — Антон. Остальные последовали позже.

 А в зале ещё долго обсуждали это дело — самое громкое событие в этих местах за всё время войны.