История первая. Елена Здравствуйте, Сергей. Так и

История первая. Елена

«Здравствуйте, Сергей.
Так и не справляюсь с парафином. Грустно.
Пробовала все комбинации и компоненты.
Можно выслать вам фото формы?
Мнения людей расходятся, но мне кажется, я вижу рисунок металла на свече».

Елена всегда готовила чай ровно в семь.
Даже когда было совсем не до чая.

Тридцать лет. Каждый день.
Три ложки сахара.
Крутой кипяток.
Пять минут ожидания.

Это должно было что-то символизировать.
Что именно — она уже и сама не помнила.
Может, стабильность.
Может, контроль.
А может, просто привычку, вросшую в клетки мозга, как песню, которую напеваешь, даже когда она давно надоела.

Утром первого марта за окном висела привычная серая пелена.
Елена поставила чайник.
Когда он закипел, достала фарфоровую чашку с незабудками — подарок мамы. Она берегла её много лет. Использовала впервые.

Первая ложка сахара — в чашку.
Вторая — мимо, рассыпалась по столешнице.
Третья застряла в пальцах, как немой упрёк.

Елена замерла.

Это было первое отклонение от ритуала за долгое время. Она аккуратно собрала рассыпанный сахар, бросила вторую ложку в чашку, не глядя. Опустила пакетик в кипяток.

Чай заваривался вяло.
Цвет получался бледным.
Аромат — будто сомневался, зачем он здесь.

Она села за стол. Свет был мягким, но казался холодным.
Первый глоток оказался слишком сладким.
Не уютным — приторным.

И тогда, без причины, по щеке покатилась слеза.
Потом ещё одна.

Она не плакала.
Она просто держала чашку и чувствовала, как что-то внутри — давно устоявшееся, привычное — стало кривым.

И от этой кривизны захотелось не смеяться.
А налить себе ещё чаю.
И молчать.
Очень долго.

Почему столовая свеча получается кривой

Иван Петрович настаивал, чтобы в гостиной горела настоящая свеча.
Не электрическая.
Не ароматическая.
Обычная. Столовая. Из магазина.

— Живой огонь создаёт атмосферу, — говорил он.

Анна Сергеевна не спорила. Она просто доставала упаковку белых свечей и ставила одну в бронзовый подсвечник.

Свечи вели себя по-разному.
Одни горели ровно, отбрасывая чёткие тени.
Другие начинали клониться, будто стесняясь, стекали воском и оставляли на столе неровные капли.

Иван Петрович морщился.
— Несерьёзно. Это неэстетично.

Анна Сергеевна поправляла фитиль.
Иногда подпирала свечу спичкой.
Но стоило зажечь — и она снова начинала свой печальный танец.

В один из вечеров, когда свеча изгибалась особенно старательно, Иван Петрович не выдержал:
— Да куда ты её ставишь? Она же кривая! Такое чувство, что тебе специально подсовывают брак.

Анна Сергеевна молчала.
Она просто зажгла другую. Потом третью. Потом четвёртую.

К тому времени комната была наполнена дымом, а подсвечник — следами прошлых попыток.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне кажется, они не кривые. Мы просто всё время пытаемся сделать их ровными. Может, дать им быть такими, какие они есть?

Иван Петрович посмотрел на свечу.
Она горела неровно.
Но честно.

И вдруг он понял: эта кривизна — не брак.
Это попытка.
Гореть, даже когда тебя тянет в сторону.

И в этом свете, дрожащем и живом, он впервые за долгое время почувствовал себя не правым.
А рядом.