БАМ 747 дней у сопки Соболиная часть девятая

Моя бамовская судьба оказалась связана ещё с одной семьей, сближения с которой я точно никак не искал, и, если бы была возможность, посвятил эти строки кому-то или чему-то другому, но из песни слова не выкинешь.
Прапорщик, служивший у нас начальником секретной части и давно тяготившийся рутинной бумажной работой, как только появилась вакансия, уговорил комбата перевести его на должность начальника продовольственной службы, а вместо него на замену пришла служащая СА. И всё бы ничего, но это было видно по всему, точнее, по всем, кого это касалось, что в батальоне её появление воспринимают, как жестокую необходимость.
Началось с того, что как-то к нам в строевую заглянул начштаба и, убедившись, что мы с Рыбаком одни, а окошко в машбюро закрыто, сразу перешёл к главному:
- У меня плохая новость для всех: у нас появится за стеной засланный казачок. Самое обидное в этой ситуации, что соглашаться не следует, а отказаться нельзя. Вот такой парадокс. Будьте предельно внимательны и осторожны.
Причина такой настороженности оказалась банальной – её супруг служил в особом отделе бригады. Ясность в подоплёку этого внёс уже в приватном разговоре со мною капитан Рыбак. В офицерской среде к особистам сложилось именно такое отношение и потребность держаться подальше даже в быту. Никто не отнимал их заслуг в годы войны, никто не принижал заслуги того же СМЕРШа, но к семидесятым годам это выродилось в то, что надо бы назвать поиском блох на чужой шкуре. А что хуже всего, и такие случаи были, увы, не редки, когда ночная кукушка перекуковала дневную и поводом к тому, чтобы испортить послужной список какому-то офицеру, служили банальные бытовые конфликты между женами, а то и просто неосторожно брошенный взгляд на кого-то за общим застольем. 
Полагаю, что она была готова к соответствующему приёму, и, возможно, по той причине, в основе которой лежит подспудное желание людей быть подальше от таких органов, либо просто в силу особенностей характера в ней уживались два человека: с одной стороны она, вроде, и привлекала к себе людей, но, с другой, вроде, как бы отталкивала. Шли месяцы, и мы как-то приноровились всё время помня о её присутствии, при этом как бы не замечать и уживаться.
И всё бы ладно, но тут подошёл май, когда материалы секретной части надо было везти сдавать в архив, располагавшийся в Советской Гавани, а по существующему положению требовалось сопровождение вооружённого человека, поскольку сама секретчица права на ношение оружия не имела. Это прежний начальник ездил в одиночку и это считалось само собою разумеющимся. Варианты, как таковые в штабе даже не обсуждали, ибо Ляхович тут же вынес вердикт: «Евгений поедет!». Да и я отнесся к этому, как к очередному служебному заданию, да и Совгавани я не видел.
Шёл май, уже изрядно пригревало, уже мои друзья бурундуки начали забывать о прошедшей зиме, уже перешли на летнюю форму одежды, и я в очередной раз шёл за приказами в штаб бригады. Завидев идущего навстречу коменданта гарнизона и, привычным жестом поправив фуражку и форму под ремнём, отдал честь и уже прошёл вперёд, как услышал оклик:
- Сержант, назад, ко мне!
Я подошёл, снова отдал честь, представился.
- Почему нарушаем форму одежды! Почему в ПШ, а не в ХБ! Почему в фуражке, а не в пилотке! И в офицерских сапогах! А, да у нас ещё и вставки в погонах! Вынуть немедленно! Двое суток ареста!
Что нашло в тот день на нашего непредсказуемого майора сказать трудно, но в таком виде в штаб бригады, а не только у себя в батальонах, ходили все «штабные», разве что не все в хромовых сапогах, и оно с точки зрения некоего, пусть военного, но этикета выглядело логично и правильно: ну не равнять же по внешнему виду карьер и штаб!? И никто и никогда, включая начальника штаба бригады подполковника Халимдарова, не делал на этот счёт даже замечаний, да он, пожалуй, удивился бы, увидев кого-то в затрапезном виде.
Но – делать нечего, я сказал: «Есть двое суток ареста!» и пошёл своей дорогой, а, придя в штаб бригады, первым делом услышал от начальника третьего отдела майора Сычева, который и был нашим основным опекуном здесь, вопрос в лоб:
- Ты же у нас, сколько я помню, псковский? Нам уже под занавес призыва дают партию пополнения из Пскова, надо срочно найти сопровождающих. Поезжай, дома побудешь! В общем, ищи себе в попутчики офицера, позвонишь, скажешь фамилию, а мы сразу отдадим на подпись приказ.
Отказываться от такого предложения, больше того – доверия, выглядело бы, по меньшей мере безумством и я уже мысленно видел, как обрадуются домашние, когда я свалюсь, как снег на голову, и уж точно в тот момент не думал о намеченной поездке в Совгавань.
В ответ я мог сказать только одно:
-Товарищ майор, спасибо огромное, но есть одно маленькое препятствие.
И рассказал про только что состоявшуюся встречу с комендантом гарнизона.
- Ну, это легко поправимо: я переговорю с Халимдаровым – он отменит этот арест: не первые снеги на голову.
Обратно в часть я практически бежал и, ещё запыхавшись, тут же доложил Ляховичу. Его реакция оказалась вполне предсказуемой:
- Отлично! Как не откликнуться на просьбу бригады! С кем поедешь?
- Думаю, с Ивановым, он тоже псковский.
Но Александр, на удивление, отказался, хотя понять его можно: кроме дел в роте, его присутствие было необходимо супруге в силу ожидавших семью радостных событий в виде пополнения, и он же предложил вариант замены:
- Предложи Округову, он попутно тёщу в Омске навестит, он что-то последнее время часто вспоминал о ней, своей жене подарок сделает.
Андрей согласился, не раздумывая, и мы стали срочно собирать чемоданчики в дорогу.
Конечно, весть о том, куда я еду по поручению бригады, быстро распространилась по штабу и, отвечая на телефонный звонок секретчицы, я даже не сразу связал одно с другим, а, зайдя к ней по её просьбе, был сразу встречен вопросом:
- Так значит Псков? А как же поездка со мною в Совгавань?!
- Нужно быть круглым дураком, чтобы в моей ситуации отказаться от возможности побыть дома. А сопроводить вас может другой.
- Значит, отказаться от поездки в Псков желания нет? Ну-ну.
С этим мы и расстались, а уже на другой день летели с Андреем в Хабаровск, там тоже повезло: были билеты на самолёт, который потом поворачивал на юг, и скоро мы уже добирались на такси в частный сектор Омска, где жила его тёща. Туда мы тоже свалились как снег на голову и тут же стали самыми желанными гостями, а я ещё и окунулся в тот чисто сибирский уклад жизни, который когда-то сложился здесь. Мы втроем сидели за столом, когда к хозяйке заглянула соседка с просьбой занять денег в долг, а та, ничтоже сумняшеся, бросила ей, не вставая из-за стола: «Знаешь, где деньги в комоде лежат, возьми сколько надо!»  А рейс под вечер уже уносил меня в Ленинград, а там и до дома рукой подать. С Андреем мы уговорились в какой день встречаемся в Пскове, чтобы в областной военный комиссариат пойти вместе, а там, после небольшой пешей прогулки по Пскову и недолгого общения с патрулём, которому не понравилось, что лейтенант с сержантом сначала вместе сидят на террасе уличного кафе, а потом курят, стоя на набережной Великой, после почти суточного бездельного ожидания мы точно также, как полтора года назад нас, привели на вокзал очередную партию будущих бамовцев и не стали скрывать от пришедших провожать конечную цель нашего путешествия.
Вообще такого рода весенние и осенние перевозки новобранцев – это, своего рода, отлаженный заранее спланированный механизм, поскольку нужно вписать в обычные маршруты поездов и самолётов перемещение сразу больших групп людей, как в нашем случае практически целый вагон и больше тридцати мест в салоне самолёта. Наш маршрут из Пулкова в этот раз тоже был проложен иначе и в Благовещенске мы должны были пересесть на поезд, доехать до Известковой, а там сделать ещё одну пересадку. Приехав из аэропорта Благовещенска на вокзал, осмотревшись, и убедившись, что эти несколько часов пройдут просто в томительном ожидании, на всякий случай предупредив продавцов расположенного рядом магазина чтобы нашим орлам, если кто-то обратиться, спиртное не продавали, я попросил разрешения у Округова прогуляться окрест.
Моё природное любопытство, уже подогретое тем, что мы видели из окна рейсового автобуса, дополнилось новыми впечатлениями, начиная с привокзальной площади, центром которой была огромная лужа. Произвольно повернув направо, я скоро оказался в частном секторе, где посреди того, что считалось проезжей частью, щипали траву гуси, бродила свинья, было тихо, патриархально, и даже по сравнению с тоже не очень-то ухоженным в те годы Псковом, где в относительном порядке держали только туристический центр старого города, Благовещенск выглядел захолустьем. Спустившись на квартал вниз, я оказался на берегу Амура и воочию убедился в том, что лекции в армейской школе комсомольского актива и документальные съёмки о Китае – это та самая реальность, с которой здесь живут постоянно. Амур неширок в черте города, чуть больше пятисот метров, а над водной гладью тот берег, в буквальном смысле оплетенный колючей проволокой с размещёнными поверх забора пропагандистскими плакатами и громкоговорителями явно не выглядел, как фасад дома гостеприимного радушного соседа, разве что оставлял неразрешённым вопрос: то ли он оградился от угроз со стороны СССР, то ли сам является той самой угрозой.
Без происшествий добравшись до Алонки и сдав молодое пополнение в учебную роты, мы с Округовым вернулись к своим служебным делам, и звонок из особого отдела бригады о том, что мне нужно прибыть туда на беседу, я тоже пока ещё ни с чем не связывал. Сообщив об этом своему непосредственному начальнику, с тем и отправился к указанному времени в вагончик, стоявший отдельно от штаба бригады и обнесенный забором с колючей проволокой и часовым у калитки.
Надо ли уточнять, что капитан, вызвавший меня на беседу, оказался мужем нашей секретчицы. Сначала разговор шёл, вроде бы, ни о чём, он даже не касался вопросов моей работы в штабе, так: о сослуживцах, об отношениях, о свободном времени, с кем дружу, куда хожу. Мне даже стало казаться, что это как-то не вяжется с самим заведением, но заданный как бы мимоходом сакраментальный вопрос: а почему это я скрыл факт судимости моего отца по пресловутой 58-й статье? многое поставил на места. Но в этом отношении я уже был тёртый калач и ответ у меня был готов.
- Во-первых, я ничего не скрывал и любой мог прочитать об этом в моём личном деле. Во-вторых, эта запись там появилась только благодаря личной инициативе работника военкомата, а быть её там и не должно – судимость давным-давно снята. И вообще я что нарушил присягу или совершил преступление?!
Капитан, если и был несколько обескуражен моим отпором, то не подал виду и железным голосом вынес вердикт:
- Задача нашего отдела не только наказывать за совершенные преступления, но и предотвращать их, заниматься, так сказать, профилактикой.
Честно говоря, оставаться здесь дольше не хотелось и я спросил:
- Я могу быть свободен?
- Да, пока идите.
И я пошёл первым делом в штаб бригады к майору Сычеву и пересказал весь наш разговор.
- Скверная история. Не тем, что он там, якобы, накопал, а тем, что он начал копать под тебя. С этими друзьями ухо надо держать востро. Не будем паниковать раньше времени: возвращайся в батальон, а её переговорю с Халимдаровым.
Прошло несколько дней и раздался звонок от Сычева:
- Свободен? Беги к нам! Халимдаров хочет с тобой поговорить.
Начальник штаба бригады не стал ходить вокруг да около.
- Понимаешь, сержант, из вашего призыва ты в хорошем смысле на виду не только у себя в батальоне, но и в бригаде, и я по-отечески не хотел бы, чтобы эта репутация была испорчена. Не знаю, какая кошка пробежала между тобой и секретчицей, не знаю, какая муха укусила её мужа, но знаю точно, что, если мы сейчас просто не обратим внимания на случившееся, то она не оставит в покое его, это может её даже разозлить, а он, в свою очередь, тебя. А поскольку такого рода дела давно минувших дней ничего не стоят, он начнёт искать компромат именно на тебя, и, поверь, исходя из опыта твоего отца, к сожалению, но люди, готовые помочь ему, найдутся, и тогда они испортят тебе уже твою биографию. До увольнения осталось совсем немного, я переговорил с Ляховичем, он тоже сожалеет о случившемся, я уверен, что вариант, как спокойно дослужить вы с ним найдёте. Поверь, это лучший вариант для тебя.
Ещё слушая Халимдарова, я начал снова прокручивать в памяти наш разговор с капитаном и сразу очень многие из его вопросов приобрели второй, а, возможно, основной для него смысл.
Поблагодарив искренне подполковника, я зашёл к Сычеву попрощаться, а он уже подготовил мне свой «утешительный приз».
- Слушай, у меня руки чешутся вмешаться в эту ситуацию и отсюда чисто деловое предложение: осенью после дембеля оставайся на этой же должности в штабе, как служащий. Учиться сможешь заочно, зарплата будет приличная с учётом северных надбавок, стаж год за полтора, пройдёт полгодика – мы тебя к медали «За строительство БАМа» представим и пусть секретчица спит спокойно, если сможет.
Предложение было интересным, и я обещал подумать, а, вернувшись в часть, сразу пошёл к Ляховичу, а тот встретил, будучи явно сочувствующим случившемуся, и сразу предложил.
- Давай рассмотрим возможные варианты.
- Товарищ капитан, у меня же права шофера, пойду в четвёртую роту: мне Кондаков как-то ближе по духу, там Иванов и Округов служат, да и с остальными у меня хорошие отношения.
- Но только приказ о переводе не готовь, оставайся на должности прапорщика, как сейчас – деньги лишними не будут, хотя в роте пойдёт своя зарплата на трассе. Если что заходи, всегда будем рады видеть. Полагаю, что в роте об истинной причине перевода говорить не стоит, думаю, будет достаточным аргументом, что ты решил подзаработать перед дембелем. Да, и Галина просила передать, что переживает за тебя.
На том и порешили.
Кондаков моё появление в роте воспринял, как должное, после того как старшина определил мне койку и принял мои нехитрые пожитки, он уже ждал меня в канцелярии с готовым решением.
- Завтра поедешь на «точку», на Чабыгду и, полагаю, тебе крупно повезло в том плане, что в одном из экипажей водитель работает один, не сложился вариант с подменой. Это один из лучших в роте водителей Алексей Елисеев, он твоего же призыва, а по характеру, полагаю, вы сойдётесь.
Имя старшего сержанта Елисеева, получившего свои лычки за службу на трассе, а не за штабную жизнь, мне было знакомо, по крайней мере, по приказам о поощрении и он встретил моё появление одной лишь ремаркой: «Теперь у нас будет сержантский КрАЗ!» С Алексеем, точнее, с Алёшкой, мы и впрямь сошлись характерами, вместе коротая смены на трассе, вместе ремонтируя видавший виды КрАЗ при необходимости, вместе сачковали при этом, когда нападало лентяйское настроение и появлялось желание вздремнуть часок-другой после обеда, забравшись под самосвал и приспособив что-то вроде подвесной лёжки, чтобы не делать этого прямо на земле – вечная мерзлота она потому и называется вечной. А ещё Алёшка сразу поставил условие нормировщику роты Володе Пунгину, третьему в нашей новой артели, что выработка, хотя у него, благодаря опыту она была больше, делится строго на двоих напополам.
Наша стоянка на Чабыгде представляла собою небольшой закуток рядом с трассой, где стояло несколько вагончиков, в которых мы и жили и где условным наказанием был только второй ярус кроватей под накалённой за день металлической крышей, а также вагончик под кухню-столовую, хотя собственно столы стояли на улице, и такой же под склад с запчастями и всяким барахлом, а ещё пара кунгов, где хозяйничали слесари и сварщик.
Примерно раз в десять дней выбирались на Алонку помыться в бане и сменить бельё, а заодно купить курево и каких-то сладостей. В этом отношении я был постоянен и что касается сигарет или папирос, и что касается вкусностей, а поскольку Алёшка не курил, то мой вариант десерта пришёлся по вкусу и ему. Для этого, поскольку продовольственную часть магазина нам поставляла Латвийская ССР, а мне это было лучше знакомо с детства, чем ленинградцу Алексею или москвичу Володе, покупалась большая пачка печенья «Селга» и банка, пожалуй, лучшей, всё-таки, в союзе сгущёнки Резекненского молочного комбината, в крышке банки пробивались отвёрткой две дырки и … это точно лучше пробовать, чем читать об этом.
А вот поскольку иногда в силу разных причин поездка очередная на Алонку откладывалась, то у курящих начинались трудные дни, хотя и существовало в вагончике строгое правило: окурки кидать не в буржуйку, а под неё, чтобы потом, когда уже закончились все свои запасы, и «стрелять» тоже становится не у кого, кочергой выгребали эти «остатки прежней роскоши», вылущивали из них табак и делали одну большую самокрутку, которая пускалась по кругу.
Буржуйка иногда и просто собирала нас вместе, если не за одним столом, то за одним котлом. Поскольку карьер располагался на берегу Буреи, то, как только начинался сезон грибов, а в береговой полосе, где вместо чахлых сосёнок росли вполне себе обычные деревья, белых, а, особенно, подосиновиков было просто видимо-невидимо. Заранее уговорившись с остальными, кто-то брал ведро, делал на несколько минут остановку и просто нарезал ведро самых лучших грибов. На Чабыгде в таком случае заранее говорили поварам, что наш вагончик на ужин не придёт, брали картошку, лук, хлеб, масло, бачок, всё дружно чистили, резали и отправляли в него тушиться, благо с этой целью, наш всеобщий любимец и балагур сварщик Яша Свинтузельский с чьей-то помощью притаскивал к вагончику балон с газом, засовывал в поддувало горелку и скоро аромат будущего ужина забивал все запахи, которыми наводнили вагончик десяток мужиков. Потом по привычке, так и не истреблённой нашим зампоснабом, из-за голенища сапога доставались ложки, наступало временное затишье, сопровождаемое восторгами и сравнениями, не мешающими общему домашнему настроению, после которого можно было отправляться в столовую за чаем.
Трасса, карьер и мы работали в две смены, внутри экипажа через какое-то время водители менялись, и первая моя неделя была, конечно же, дневной, чтобы как-то войти в общий ритм, освоиться, да и потом, как известно любому водителю, у ночной езды всегда есть свои особенности, а здесь их было хоть отбавляй. А вместе с этим, чем дальше, тем больше приходило ощущение, что, вне всякого сомнения, всё в жизни происходит не зря, всё промыслительно, и эти месяцы просто необходимы мне, хотя мой рассказ о них будет фрагментарным, как отдельные кусочки мозаики.
Карьер располагается прямо на берегу Буреи и это тот самый карьер, из которого она похитила экскаватор, чтобы поиграть на досуге. Это даже не карьер в привычном смысле слова, поскольку он начинается на значительном удалении от того места, где сейчас стоят и драглайны, и «Като», а, собственно, от мари до этого места идёт укатанная колея в двух направлениях. Колея – это место для баловства водителей КрАЗов, устроенные чуть по другому принципу ходовые «Магирусов» уже не могут себе этого позволить. Отъезжаешь от экскаватора с полным кузовом, становишься в колею, включаешь вторую пониженную передачу, фиксируешь педаль газа ручным рычагом, открываешь дверь, спрыгиваешь на камни, закуриваешь и идёшь рядом с машиной, а она, всё также натужно рыча, ползёт и ползёт до самого выезда на временную автодорогу. 
Хотя постоянных тут и нет, даже та, что считается притрассовой, это тоже времянка, только более укатанная за два года, но там есть прямые участки, где можно ехать с приличной скоростью, хотя формально она для нас и ограничена. Увы, иногда встречались водители, которые предпочитали ехать со скоростью уже неприличной, особенно, это касалось парней из третьей роты, где были «Магирусы», когда порою они не только пустые, но и гружёные, лихо обгоняли наши более тяжёлые, да и несколько неуклюжие махины. Причём в этом была не только ненужная бравада, но и элемент, якобы, соревновательности, дескать, они перевозят больше грунта, чем мы. В жаркие летние дни, а это всё время до сезона дождей, основную опасность на дороге представляла пыль, поднимавшаяся даже не столбом, как принято говорить в народе, а целым облаком и долго-долго не садившаяся и тогда сквозь её пелену надо было ехать крайне осторожно, и чтобы не поймать обочину, и чтобы не встретить того, кто не слишком принимает вправо при езде. Увы, но одна такая встреча оказалась роковой: «Магирус» и КрАЗ на всём ходу врезались лоб в лоб. Из песни слова не выкинешь: наша танкоподобная махина вышла из дуэли с изрядно побитой мордой, а её рама, как таран, буквально прошила немецкий самосвал, сорвала с подушек крепления двигатель и он, пройдя кабину, оказался под кузовом. По счастью, обошлось только переломами ног у виновника глупой затеи.
Были здесь и свои негласные, но строго соблюдавшиеся дорожные правила и вот за их нарушение тебе могли сказать в лицо всё, что думают, и поделом. Так, например, если при выезде с карьерного отростка на притрассовую дорогу был подъем (а в данном месте так оно и было), то преимуществом пользовался тот, кто поднимался, а спускавшийся должен был ожидать наверху, поскольку движение здесь было одноколейным. В число нарушителей однажды попал и я, неверно прикинувший на глазок расстояние, которое осталось «Магирусу» до подъема, его скорость и скорость моего спуска, а, когда стало ясно, что встреча неминуема, то пришлось срочно крутить руль вправо и, срубая бампером сосенки, как будто срезая косой, прорубать никому не нужную просеку, пока тормоза и мох не сделают общего дела, а потом ещё и отвлекать от работы всех, занимая дорогу, пока другим КрАЗом будут вытаскивать на дорогу мою машину.
Если начальным пунктом поездок был карьер, то конечным насыпь у будущего моста через речку Бороучан, которая поднималась всё выше и выше и концу отсыпки становилось даже страшновато, когда приходилось поднимать кузов над семиметровой бездной. Река Бороучан…, уже готовя эти заметки я заглянул в энциклопедию и оказалось, что среди множества рек Хабаровского края эта одна из самых малюсеньких, с общим водосбором менее одного процента территории и её даже не включают в стандартный перечень рек Верхне-Буреинского района. Поскольку отросток от притрассовой автодороги к нашей стоянке на Чабыгде шёл в одном месте берегом Бороучана, то картинка с натуры выглядела так: как-то у нашего КрАЗа вышел из строя компрессор и я поехал на ремонт. А вышедший из строя компрессор в данном случае означает, что в том числе перестаёт работать гидроусилитель рулевого управления, то есть, на практике, осторожно подъехав к любому повороту, надо остановиться и прилагая немалые усилия вывернуть руль так, чтобы в поворот вписаться. Короче, намаявшись таким образом, устал я, устал и самосвал, где начал перегреваться радиатор, и я остановился на берегу этого самого Бороучана, чтобы попить (а вода чистейшая и вкуснейшая!) и долить в радиатор. Взяв изрядно помятое, как и принято, водительское ведро я зашёл в реку, шириною самое большое в два-три шага, и глубиною по щиколотку, и чуть ли не пригоршнями стал набирать воду в ведро. В этом и была одна из специфических особенностей БАМа, точнее, территории, по которой он проходил, а напомню, что мы отсыпали откосы под семиметровой высоты мост. Конечно же, мы задавали этот вопрос зампотеху роты, и он-то и поведал, что, согласно старым метеоданным чуть ли не 1942 года этот самый невинный с виду Бороучан уже разливался так, что уровень воды поднимался на шесть с лишним метров, — вот отсюда и высота будущего моста. На всякий случай.
В одну из ночных смен на обратном пути порожняком с насыпи меня ждало маленькое приключение: старая вулканизация камеры дала течь для воздуха и мне предстояло поменять колесо. В этом нет для шофера ничего особенного, вот только обстановка была не совсем обычной: в отличие от моей родимой Псковщины здесь летом ночью темнота такая, что хоть глаз коли. Предварительно скинув запаску с козырька кузова, кое-как приладив домкрат и подняв мост, практически на ощупь откручивая и закручивая гайки, с первой частью проблемы я справился, но предстояла ещё вторая, не менее, а то и более интересная: колесо КрАЗа вместе с грязью весит полсотни килограммов, а кузов, даже в поднятом положении, когда задний край борта ниже всего, всё равно на высоте человеческого роста, а колесо – это не гиря, оно объемное и неудобное для упражнений по поднятию тяжестей. Но деваться-то некуда: я уезжал с насыпи последним, ждать, пока пойдут машины из карьера – терять время, да и как-то не по-мужски, в общем, я его в итоге как-то осилил и с чувством некоей излишней гордости с удовольствием закурил и двинулся дальше в путь, хотя не думаю, что моя спина была мне благодарна за это.
Ночные смены вообще меняли многое в восприятия окружающего: в карьере при свете фар других машин и двух работающих  экскаваторов, который был неверным и блуждающим, труднее было с первого раза сразу встать так, чтобы грунт из ковша падал в начало кузова, а не в конец; встречные машину лучше было пропускать на заранее сделанных через определённые промежутки карманах в особо проблемных местах, хотя мы поступали так далеко не всегда; труднее было и оценить расстояние до края насыпи при разгрузке, хотя там и стоял регулировщик с флажком, который тоже ещё надо было увидеть при подслеповатом свете фары заднего хода, и я однажды оказался свидетелем того, как солдат из молодого пополнения не рассчитал это расстояние и КрАЗ просто опрокинулся на спину, благо кабину хорошо защищает массивный козырёк кузова, а насыпь была в самом начале, и в итоге по сути пришлось подогнать бульдозер, зацепить трос и просто поставить машину на колеса и вытащить на насыпь, а водитель отделался лёгким испугом и нелёгкими воспоминаниями.
В один из таких июльских дней меня, вернувшегося на точку, встретил зампотех.
- Тебя разыскивают из политотдела бригады. Пришёл вызов из Львова, надо ехать сдавать экзамены.
Я не то, чтобы уже принял заранее какое-то решение, в чередовании дневных и ночных смен я даже подзабыл напрочь об этом, а потому, действуя согласно какому-то внутреннему голосу, пошёл в штабной вагончик и попросил нашу «Карамельку» соединить меня с «Опекой», а там с редактором газеты Тепловым. Судя по голосу, он был, как всегда, искренне рад меня слышать, забросал вопросами о моей работе на трассе, искренне удивляясь тому, что, находясь теперь сам в гуще событий, перестал писать в газету, а я и впрямь после отъезда на Чабыгду не послал ни строчки.
- Юрий Дмитриевич, я вас по-отечески прошу: поговорите с начальником политотдела, у вас это в данной ситуации лучше получится. Я не поеду сдавать экзамены во Львов. Вполне вероятно, что на гражданке свяжу свою жизнь с журналистикой, но не с военной – во мне что-то сломалось после всей этой истории.
Так, как и заведено, сменяя день ночью, одни смены другими, постепенно выучив не только повороты и опасные места, но и найдя свои особые приметы на дороге от карьера до насыпи, и даже любимые места для остановок, я с напарником добрался до первых морозов и снега, когда нас с Алёшкой и ещё несколько машин отправили на Ургал за углем. Нет смысла говорить, что ни о какой «зимней» резине и речи не шло, да и быть не могло, даже цепи противоскольжения одевали только на те бензовозы «Уралы», что регулярно ездили до Ургала и обратно, хотя, честно признаться, водители их не любили – на ровных участках дороги их либо приходилось снимать, либо двигаться с черепашьей скоростью. Из всех подъёмов и спусков на это участке дороги самым коварным был перевал Геологов: со стороны Алонки подъем на него был затяжным и не прямым, а с поворотами, а со стороны Ургала подъем был более крутым и почти прямым, но в самом низу, у подошвы, имел резкий поворот и что-то вроде мостика через ручей.
Подняться с первого раза Алёшке, а в этой поездке он был за основного водителя, сразу не удалось, а это значит машина по уже набитым в слежавшемся снегу колеям будет скатываться назад и нужно, ориентируюсь только по зеркалам, удержать многотонную громадину в этих условных границах и не дать уйти за обочину, хотя на отдельных участках её буквально ставит поперёк дороги. Подъём туда мы одолели только с третьей попытки, а на обратном пути надолго встали внизу, а за нами стала собираться даже маленькая очередь. На вершине перевала с наступлением поздней осени, первых морозов всегда дежурил бульдозер, который использовался при необходимости в качестве тягача и тут уже без всяких оговорок ни одна машина не двигалась с места, пока кто-то пытался одолеть подъем. Впереди нас поднимался «ЗИЛ» с кунгом, обычная передвижная мастерская, и первая же попытка оказалась неудачной: не дотянув совсем чуть-чуть до верха, «ЗИЛ» покатился задом, и водитель где-то не смог синхронизировать и руль, и тормоза, а это искусство требовалось в равной мере, как на подъёме, так и на спуске, и вот уже захрустело, когда машина кунгом упёрлась в деревья на обочине. От бульдозера протянули трос и вытащили её на дорогу. Вторая попытка оказалась ещё хуже, а, возможно, и водитель стал нервничать больше, только на этот раз за обочиной оказался уже весь «ЗИЛ», да и в таком месте, где откос был круче, а, подцепленный тросом, он сначала упёрся, а потом, после рывка, на дороге оказалась только кабина с рамой – сам кунг остался лежать в тайге до лучших времён.
Разгрузив уголь, на Чабыгду мы с Алёшкой уже не возвращались, а, попрощавшись со своим «КрАЗом», остались на Алонке – дело шло к дембелю, приказ министра обороны уже давно был подписан. На оставшееся время Алексей присоединился к бригаде, работавшей на строительстве очередного общежития для офицеров, а я, по негласной договорённости с ротным, стал вечным дежурным по роте, а иногда по автопарку, опять же попросив строевую часть не ставить меня помощником дежурного по части, поскольку встречаться с известной особой желания не возникало, пусть это и выглядело мальчишеством с моей стороны. На практике это выглядело так, что сутки я дежурил, потом сутки отдыхал, а потом снова в наряд. Это быыло нисколько не обременительным, ведь если быт налажен, а в роте порядок, то и в сутки дежурства мои обязанности были не только не в тягость, но и позволяли после отбоя попить чая с тушёнкой в компании старшины роты, поспать ночью между сменами дневальных, когда уже начинает работать внутренний будильник, почитать книжку днём, сидя в канцелярии роты, когда все распределены по нарядам.
Форма парадная уже была готова, поскольку, потихоньку забирая её из каптёрки, вечерами мы занимались её усовершенствованием: если нужно китель и брюки ушивались, на рубашке нашивались не полагавшиеся там погоны, причём, для этого в магазине покупались чистые погоны прапорщика, а на них уже нашивались знаки отличия старшего сержанта, соответственно, рубашка эта убиралась на дно чемодана и надевалась уже только в Чегдомыне перед посадкой в самолёт, на всей одежде, включая шинель, стандартные солдатские пуговицы заменялись на офицерские. Эта процедура выпускавшими дембелей офицерами комендатуры или своей части каралась тем, что всё нужно было спарывать и перешивать заново, но мы трое: я, Алексей, только что одним из первых в части награждённый медалью «За строительство БАМа», и Пунгин, в качестве поощрения увольнялись первыми и общая процедура нас не затрагивала, о чём я заранее узнал в штабе бригады.  Среди наших отцов-командиров всерьёз обсуждалась идея присвоить нам троим по увольнению в запас звания старшин, но для этого требовался приказ по бригаде, вроде бы даже были переданы соответствующие документы, но что-то застопорилось, хотя, честно говоря, нас это волновало уже мало, а мысли были, как минимум в самолете, летящем на Москву: мы так заранее условились, что сначала летим до столицы втроём, а там уже мы с Алексеем добираемся дальше каждый своим путём.
 Там же в чемодане уже лежали и заранее заготовленные подарки домашним: большой цветной а-ля павлопосадский платок для матери и импортный бритвенный набор для отца – ехать домой без этого, имея в кошельке вполне приличную по тем временам сумму денег считалось просто неприличным.
И, как неизбежность, наступило 29 ноября, когда мы, выехав на Ургал на командирском УАЗе, напротив склада взрывчатки попросили водителя на минутку остановиться, вышли из машины и, окинув уже привычным, но прощальным взором сопку Соболиную, мысленно сравнив её с тем, какою она предстала 747 дней назад, где-то не без сожаления помахали ей рукой, запечатлев в сердце, ещё не осознавая, что она, без спроса, но всегда желанно, будет приходить с годами в снах…
Конечно, мне, как «штабному», перед увольнением в запас предстояла маленькая, но обязательная процедура – подпись на обязательстве, что я не стану разглашать сведения, составляющие государственную и военную тайну, ставшие мне известными по долгу службы, но, так получилось, что со временем в стране произошли такие изменения и были рассказаны кому надо и, особенно, кому не надо, такие государственные и военные секреты, что всё, изложенное здесь, если и могло эти годы считаться тайной, то уже только моей личной, а в таком случае, что делать с нею и решать только мне…