Оправдание жизни в скучные времена

«Оправдание жизни в скучные времена» — роман-триптих, где каждая часть предлагает свой ответ на один и тот же вопрос.
«Надежда» (безвременье): Спасение ищут вместе, в коллективном бегстве в миф — и теряют даже надежду.
«Высота» (1970-е): Спасение пытаются выковать вовне, в личном бунте и творчестве — и терпят крах.
«Покой» (1940-е): Спасение обретают внутри — но мир отвергает этот дар.

Три стратегии. Три поражения. Одна, неистребимая попытка найти точку опоры там, где её, кажется, нет и не может быть.


Часть 1. «НАДЕЖДА»

Случай был в далёкие скучные времена. Случай необычный, можно сказать, нештатный.

Приезжают в деревню этакие интеллигенты. Не те, что по кухням жмутся, а настоящие буяны, новые революционеры-деревенщики.

Мужик — высокий, крепкого сложения, крайне начитанный, с бородой и очками, лицо доброе и интеллигентное, но страсть как выпить любит. А как выпьет, говорит загадочно и морды потом бьёт больно и ловко. Этакий народник, уважают таких везде. Баба тоже курва ещё та — без очков и бороды, а выпить — туда же. Только любит стихи грустные, русские, читать на память, а как выпимши — так свои заводит, по бумажке.

А деревня-то — серость и скукота.

А тут этакие барины из Москвы приехали народничать. Заинтересовались деревенские. Присматриваются. Рожу интеллигенту пару раз начистили, правда потом выпили хорошо. Зауважали.

Внемлют речам непонятным и крайне умным. Смотрят, как городские не то какими-то медитациями публичными, прости Господи, занимаются, не то грехом каким-то импортным. Тьфу!

А нашим-то, образованным, только палец в рот положи.

Начинают втирать народу, как жить бы было хорошо, если бы они жить начали по-настоящему и занялись бы чем-нибудь таким интересным. А чем? Нету у нас ничего!

Понятно, что читать и там самообразовываться отпадает сразу. Пить и так понятно.

А, например, не построить ли всем обществом корабль и поплыть на нём куда-нибудь на хрен?

Народ-то, даром что с тупинкой, а идея понравилась.

Любит народ этакие залихватские идеи, чтоб сразу в дамки! Благо стояла деревня на берегу одного известного водохранилища. А как его использовать — ещё никому в голову не приходило.
Стали строить корабль из всякого придорожного хлама, с использованием деталей от пары тракторов.

Строят под песни заезжих любителей жизни. Строят и радуются. Ну, немного боятся, что там потом делать, но верят, что товарищи из Москвы не подведут, скажут, чего дальше.

И товарищи из Москвы радуются — настоящее дело. Часто рапортуют своим друзьям о неслыханном по дерзости проекте.

А во время стройки потихоньку глаза народу открывают на настоящую действительность. Что, вроде как, не так уж счастливо люди в нашей стране живут, как чувствуют. Что жить можно ещё лучше, и помещики, оказывается, не совсем плохие были. И вообще одни загадки истории кругом.

Тем временем из бесформенной груды мусора стал проявляться контур настоящего корабля. Строили, конечно, «на глаз», чтобы покрасивей обводы получались. Швы, правда, хорошо проварили. И кают-компания хорошая получилась. Её прямо из бытовки сделали. Вернее, весь корабль вырос путём укрепления бытовки и придания ей мореходных качеств. Так что быт будущих аргонавтов был налажен.

И как-то вдруг наступил день, что всё оказалось готово.

Получился корабль как корабль. У нас судоверфи такие сотнями строят.

В основе — бытовка, мотор от трактора, днище и борта из хорошего кровельного железа. И обводы такие стремительные, что прямо на военный корабль чем-то смахивает.

Для надёжности мачту поставили и паруса приладили.

И когда выяснилось, что всё готово, интеллигенты немного растерялись. Но виду не подают, запрещённых поэтов читают, жизни поучают, улыбаются загадочно.

А как на корабль посмотрят — так прямо от смеху удержаться не могут.

Народ команду создавать стал из особо буйных, да и капитан вдруг объявился — Сашка-тракторист. Всё равно спивается — не жалко.

Да и сам он себя не жалел: или в тюрьму за беспощадное, бессмысленное убийство садиться, а то, что он кого-нибудь всё-таки убьёт в ближайшее время, он не сомневался, уж больно сердился после выпитого. Лучше сгинуть за дело — в опасном неведомом путешествии.

Назначили день отплытия. Интеллигенты в Москву телеграфируют, друзей зовут, чтобы вместе приколоться над тем, чем дело с кораблём закончится. А местным рассказывают о повадках крестьян в дальних странах. Вроде как к путешествию подковывают.

Утро. Высыпал народ на берег. Глядят, а капитан взаправду корабль к отплытию готовит. «Ну всё, через час рублю концы!»

Что тут началось! Часть верной команды на борт не поднимается, отказывается, кто-то, наоборот, почуял запах неведомого и на борт пробирается.

Только интеллигентов не видно, наверное, спят после вчерашнего. Ждали, ждали их — кто расскажет, как в путешествие плыть? Не дождались.

Прошёл отведённый на сборы час.

Эх! Поднимай, братва, паруса, да поплыли за неведомым счастьем, в места нездешние! И вы, все святые, помолитесь за нас, без вас, похоже, не сложится!

Рубанул швартовые капитан, как отрубил возврат в старую жизнь. Подул лёгкий ветерок, и поплыл наш кораблик в неведомые дали. Стоят наши путешественники, за борт держатся. И на берегу все метаться перестали.

Замерли все, и только лёгкий скрип корабельных конструкций раздаётся в тишине.

Тут крик, шум — интеллигенты бегут и просят, умоляют вернуться, так как они пошутили и затонет вся эта хрень немедленно.

Так как вообще всё это было сделано, чтобы духу прибавить в процессе борьбы и строительства, а вот плыть-то не предполагалось!

Да и куда вы, дураки, поплыли? Хоть географию бы в школе на тройку учили! Какие странствия из этих мест?

А поздно!

Стал таять в дымке наш корабль, только распустил неуклюжие паруса. И назывался тот корабль «Надежда». И вот он уходит от берега, а провожающие читают его название, тающее в дали, и плачут. Понимают, что уходит от них Надежда. Надежда на что-то новое, опасно-веселое и неповторимое.

И такая тоска навалилась, что все разом заплакали. Плачут оставшиеся на суше, плачут и отбывающие.

«Вася! Вернись!» «Маша, я люблю тебя!» «Ох, да куда же вы, соколики!» «Из-под земли достану, сволочь! А ну вернись!» «Сашку, Сашку воспитай!» «Прощай, Леночка! Понес нас неведомый ветер!»

Да что же это, ведь простились-то, может, навсегда.

Так и растворился наш кораблик в дали.

Поплакали, поплакали, милицию для порядка вызвали и разошлись по домам. Только интеллигенты стоят сами не свои, грустные очень. Опять исторический момент возглавить не удалось.

Прошли дни, а от наших странников ни слова, ни обломка на берегу, ни расклёванного чайками трупа мореплавателя.

Как назло, в довесок к тоске душевной, дожди зарядили. Сидит народ по домам, на всякий случай смотрят все передачи по телевизору, может, про наших где упомянут. И неизвестно, в какой передаче мелькнуть-то могут. Уж на клуб путешественников рассчитывать не приходится.

Нет никаких нужных сводок. Ни из радио, ни из райотдела милиции.

Уж неделя прошла — ничего. И стало вдруг понятно, что произошло какое-то событие не районного масштаба. Что-то совершенно грандиозное случилось.

И осознав это, всё сразу таким скучным стало. И было скучно, и будет ещё тоскливей. Ведь каждый в душе сомневается, что живёт правильно. Что можно-то жить не так, как лампадка коптит, а во всю силу, красиво жить можно. Да, пускай не так долго, но песню петь во весь голос. И ведь вот же оно, было ведь. Как будто приоткрылась дверь в другой мир. И надо-то было просто чемоданчик собрать да взойти на кораблик. И название-то какое — «Надежда». Нет, братцы, такое пережить тяжело.

И ведь надо же, не возвращаются наши. Значит, точно, в настоящее приключение попали. Ведь будет что людям рассказать.

А кто-то просто родственников глупых, уплывших за счастьем, жалел. И не думал там ничего такого про интересные жизни. Только, несмотря на повод, катятся маленькие слезы у всех, неразличимые на фоне грубых морд.

А что же наши аргонавты?

Наши-то странники, как положено на Руси, когда не надо, уплыли таки в далёкие дали. Вот географам бы руки повыдергивать с головами. Предупреждать же народ о такой возможности надо! Уплыли из известного водохранилища в неизвестные тёплые моря.

Плыли, плыли, сначала по пресной воде, а потом вдруг и моря начались. И может, и реванули бы, растроганные красотами увиденными, наши странники, да некогда особо было. Такое началось.
Пока по тихой воде шли, кораблик держался великолепно. Ровно шёл, уверенно. И под мотором, и под парусом был достаточно управляем.

Но как морские дела пошли, начались некоторые шероховатости — стал наш кораблик как-то опасно раскачиваться на волне. Прямо все кататься стали от борта к борту. А потом возьми да без всякого предупреждения кувыркнись кверху килем. Кувыркнулся и не тонет. Вот какие бытовки у нас делают! Поплавал так, поплавал, а потом от другой хорошей волны встал на прежнее — правильное место, мачтой вверх.

Ну, тут наши странники немного перепугались. Но ничего не сделаешь — открытое море. А ночью случился маленький шторм и стал наш кораблик кувыркаться и колбаситься. Перевернётся — только все привыкнут к новому положению, а он возьми да на другой бок перевернись. Только вещи приладят — новая волна, вертай всё вспять. Наши путешественники как кули по трюму кувыркаются. Любишь кататься, люби и саночки возить!

Повертевшись, покрутившись, как-то кораблик нашёл себе удобное положение, не так ни сяк, а слегка наперекосяк. Кувыркаться перестал — зафиксировался. Правда, в новом, удобном для него положении, винт в воздухе оказался. А в остальном нормально — жить можно.

Шторм закончился и наступила благодать. Сидят все на воздухе, делать совершенно нечего. Как-то непривычно даже. Ничего не делать, да ещё трезвым сидеть. А трезвыми сидеть пришлось по причине повреждения всего выпиваемого имущества. Побило всё во время шторма. Когда к походу готовились, никто же не предполагал, что такая болтанка будет, что все бутылки побились.

Так что сидят трезвые, осознанные, в морские дали всматриваются. Сначала хотели вроде по причине безделья впасть в меланхолию, а потом разговорились, смешного вспомнили. И нормально стало.

Главное, сиди себе, никто тебя не «пилит», не орёт, ничего не просит и не требует.

Да ещё снасти рыболовные достали. Забросили. Красота! Не ловится, как на водохранилище. Море совсем успокоилось, наступила тёплая ночь.

И такое умиление на душе и покой. Так всё интересно и необычно. Какое-то новое ощущение жизни, значительности её, величия.

И вдруг осознали — братцы, да мы и впрямь настоящее путешествие делаем. Это же надо! Когда строили, отплывали, как-то не до того, не до мыслей было. Да и водка ещё не разбита была. А тут, по трезвому, жизнь по-другому стала выглядывать. Вот она какая жизнь-то быть может. Среди звёзд размером с яблоко, среди дельфинов, прыгающих у борта, внутри этого лёгкого, наполненного неведомыми запахами морского воздуха.

Но самое главное, что жизнь-то может быть в событии, в приключении. Что завтра, да что завтра, — неизвестно, что через час будет. И то, что будет, абсолютно точно не наше, неизведанное, новое. Эх, мля!

Единственно, жаль, что наши, оставшиеся на берегу, такую красоту не видят и не чувствуют.

Улеглись спать под звёздами с ощущением детей, приготовившихся слушать интересную сказку.
И сказка началась.

Утром случился первый в истории наших поселян контакт с представителями иностранного государства.

Все спали, когда раздался стук по обшивке, как будто веслом колотили. Повываливали на солнышко. Её-моё — стоит борт о борт огромная яхта, красоты невероятной. На яхте женщины одни, да вида такого… в одних купальниках, загорелые, с фигурками спортсменок. Смотрят на наших, смеются и щебечут на непонятном языке. Потом старшая из них, с такими голубыми глазами и с такой улыбкой, что мысли путаются, вступила в переговоры с капитаном.
Выяснилось, кто есть кто. Во тебе на — есть контакт с итальянками! И мало того, проявляют явный интерес к нашим.

А что, это мы здесь к нашим привыкли, не ценим красоту мужиков здешних, а так-то, если посмотреть, — стоят интересные такие мужчины, вида брутального, щетинистые, трезвые. Они тоже ведь непонятные, как инопланетяне для зарубежных женщин.

Девицы оценили положение наших как бедственное и предложили перейти к ним на яхту, бросить «Надежду». Наши так сразу не согласились, всё-таки это наш дом, надо пожить некоторое время раздельно, а там посмотрим. Взяли «Надежду» на буксир.

Так и поплыли дальше. Девчонки сидят на своей яхте, наши на своём «линкоре». Переговариваются и хихикают, ручками машут. И всё это движется в порт древнего иностранного города, улицы которого пропитаны запахами вкусной еды, светом дискотек и баров.

Но тут Бог услышал всё-таки молитвы сельчан. Сколько такое счастье терпеть можно? Дело зашло так далеко, намечались такие приключения, что даже пересказать потом невозможно будет. Да и нашим странникам рановато такие переживания принимать. Подтянуться надо.

В общем, прямо среди бела дня небо стало темнее чернил. И такое началось. Дождь, ветер и волнение невероятное.

Девки на яхте руками машут, все в волнении бегают. Что-то сказать хотят — зовут скорее на яхту перейти. Наши чувствуют, дело действительно дрянь. Побежали вещички собирать. Но тут заскрипел и как лопнет буксировочный трос.

Яхта вмиг пропала в стене дождя. Ещё некоторое время была слышна сирена с её борта, но голос её потонул в рёве шторма.

И началась для наших странников совсем другая история. Закувыркался наш кораблик с такой силой и так затрещал, что стало ясно — приплыли.

А потом что-то лопнуло, и из всех щелей брызнула вода.


В эту зиму снега навалило, неделю дорогу прочистить не могли. А прямо к Новому году погода благодать установилась. Холодно и солнечно. Дорогу прочистили, автобус из района стал ходить. Как-то веселей сделалось.

И вот на одном из рейсов районного автобуса прибывает…

Нет, вернее не прибывает, так как это слишком обыденное слово для ситуации, является, да является односельчанам Сашка-капитан.

Стоит на остановке, на солнышко щурится. В импортном пальтишке, от холода как-то по-иностранному ежится, шапочка элегантная такая, в руках маленький чемоданчик, на портфель похожий. И сам какой-то нездешний — загорелый, худой. В общем, то ли Сашка, а может, и не совсем он.

Заулыбался людям на остановке. Наш, Сашка!

Собрались, выпили, слушают.

А Сашка такое рассказывает… Что всем даже немного легче стало — врет!

Все врет! И про то, как по нашим водам прошли, и про тёплые моря, и про крушение.

А Сашка всё рассказывает и рассказывает.

Во время крушения потерял Сашка сознание. Очнулся в портовой больнице древнего иностранного города, улицы которого пропитаны запахами вкусной еды, светом дискотек и баров. Оказалось, что спасла его давешняя итальянка с яхты. Зовут Мари. Сашка, узнав, кто его спас, жениться на ней хотел, но потом выяснилось, что это не обязательно.

Прожили с ней два месяца. Всё было хорошо, только неспокойно на душе у Сашки было. Всё домой тянуло. Мари и устроила возвращение.

Ну, конечно, всё врет! Да как вообще тот корабль, что они соорудили, до моря мог доплыть, а пограничники, а карты, а как они с иностранцами говорили, а как вернуться умудрился?

Фу, хорошо. Врет!

Сашка в обидку. Да и странный он стал какой-то, молчаливый, добрый. Не совсем своим вернулся. Очень переживал за судьбу товарищей. Думает, что все погибли в пучине.

Но молитвы-то были разные. И другие расслышал Господь — особо наших в обиду не дал.

В общем, стал пропащий в пучине народ прибывать с рейсовыми автобусами.

И к весне все и собрались. Рассказывают, конечно, такого, приключения такие, что хоть фильм фантастический снимай.

Чего только Борькина история возвращения стоит. С превеликими трудами, в иностранном порту, пробрался человек на наш сухогруз, везущий зерно. Пробрался инкогнито по канату вместе с другими грызунами. То ли перепутал он что-то, или планы капитан сухогруза поменял. В общем, отбыл сухогруз не на Родину, а в обратном направлении. И только изрядно поболтавшись ещё несколько месяцев между континентами, пришёл наконец в нужный порт. А Борька, боясь разоблачения, так и просидел всё время в трюме. Не раскрыв инкогнито, перебрался на берег и, погостив немного у родственников, вернулся домой. Чего натерпелся человек!

Вот это, конечно, правда. А то, что Сашка чуть на итальянке не женился — врет!

Тут дело к весне совсем подошло. Вода открылась. Стали наши путешественники печальными и на берег выходить часто. Глотнули, понимаешь, воли странствий. Теперь не удержишь.

Куда там наши интеллигенты запропастились?


Часть 2. ВЫСОТА
«Господи, спаси и сохрани!» — Валя перекрестилась и, как в прорубь, шагнула в темноту.

Дорога от дома до остановки занимала минут десять. Ранним осенним утром, когда ещё не стало светать, идти через сквер было неприятно и даже немного страшновато. Наибольшая неприятность была от вечерних посетителей сквера, так как это место было излюбленным местом пьянства поселковых компаний. Так что утром в темноте можно было услышать стон приходящего в себя участника «вечерней смены», а то и встретиться с ним воочию.

Конечно, криминальной опасности это не имело, но могло закончиться бесконечными беседами на похмельную тему. А ещё в темноте можно было запросто угодить в лужу или грязь.

В то утро к предрассветной темноте добавился туман. Видимость была метра три, так что безопасно было бы идти по приборам.

Валя уверенно держала курс на остановку, идя по разбитой асфальтовой дороге.

Озираясь на свисающие из тумана голые ветки деревьев, она вспомнила мультфильм «Ёжик в тумане» и поежилась, вспомнив про сову.

Вдруг её внимание привлекло какое-то светлое пятно, зависшее на некотором уровне над землёй. Неясные очертания вызвали тревогу.

Вчера этого точно не было. Что это за ерунда такая? Валя замедлила шаг и стала осторожно приближаться навстречу светлеющему в темноте пятну. Выхватывая из темноты всё новые детали, её ум перебирал возможные варианты ответа на вопрос о сущности явления.

В процессе решения задачи её ум стал склоняться к варианту, что перед ней человеческое тело, к тому же, видимо, голое, так как на белом теле не было пятен, характерных для предметов одежды.

Валя машинально сделала ещё пару шагов и осознала, что тело не совсем человеческое: очертания-то вроде человеческие, поднятые вверх руки, как будто две ноги, но вот пропорции тела вызывали сомнение в его принадлежности человеку, да ещё живому. Тело стояло в полной тишине. За много лет хождения к шестичасовому автобусу Варвара не раз видела почти голых, а пару раз совершенно голых людей. Но обычно они первыми выдавали своё местонахождение, и по издаваемым телами просьбам определялась принадлежность к человеческому роду. Но тут то ли человек, то ли неизвестное существо стояло в полной тишине. Ужас потряс Варвару, она стала тихо отступать назад, не сводя глаз с белеющей фигуры. Наконец очертания фигуры так же в полной тишине растворились в тумане.

Валя медленно развернулась и на цыпочках посеменила прочь из сквера по боковой дорожке. Но была вынуждена остановиться. На небольшом асфальтовом пятачке, куда вывела дорога, её окружили ещё несколько белых фигур. Все они застыли в неестественных позах с неловко поднятыми руками и странными пропорциями тел, вызывающими ужас.

В голове у неё промелькнуло: «Мутанты!» Предрассветную тишину поселка разрезал кривой вопль Вали.

Она побежала по известной дорожке, стараясь не угодить в лужи и набухшую осеннюю лиственную грязь.

Откричавшись, она взяла курс на улицу Ленина, где в это время должен был отправиться молоковоз в город. Ехать в грузовике дело неприятное. Но после такой истории выхода особого не было.

Не бросать же приличную работу из-за каких-то там мутантов в сквере.

И в этот день ларек по продаже печатной продукции на городской станции открылся в обычное время.

Боря лежал лицом к стене и прислушивался к своим ощущениям. Искал ростки нового, прекрасного или признаки освобождения от старого, плохого и надоевшего. Умом он понимал, что свершилось дело, для его человеческого масштаба огромное, так сказать, одно из дел жизни, и потому справедливо искал ростки нового чувства и, может, вообще нового человека в пределах его крепкого организма.

Где-то в пятистах метрах от занимаемого Борисом места для самонаблюдения, на сквере, около остановки автобуса, стояли они. Стояли произведения неизвестного автора под рабочим названием «Все святые». Непонятно, какое отношение имели статуи к реальным святым, но название Боре очень нравилось.

Он представлял, как удивятся односельчане, когда, бредя уныло утром к остановке вдоль сквера, их будут приветствовать неизвестно откуда взявшиеся статуи.

И как это удивление, без сомнения, положительно отразится на их мировосприятии. Как возможно изменится их унылая, безрадостная, совершенно бестолковая с точки зрения Бори жизнь. И таким простым способом он может даже изменить кого-то до радостной неузнаваемости и, возможно, вспыхнувшая в Борисе искра нового, непонятного, перекинется ещё на кого-то, и уже тот, другой, выкинет чего-нибудь такого небывалого, что зажжёт радостью творчества и правильным отношением к миру ещё кого-нибудь.

Статуи были сделаны из цемента. Если честно, то понять, что это — именно «святые», а не, к примеру, хорошо выпившие космонавты, было невозможно. Был ряд технологических ограничений при производстве статуй.

И эти ограничения, связанные в основном с полным отсутствием у их автора какого-либо навыка скульптора, привели к тому, что для производства статуй, вместо кропотливого усечения глыбы до нужных размеров или ваяния с натуры, пришлось сделать натуральную копию с этой натуры.

Прототипом всех статуй выступил Борин сосед — Захарыч.

Собственно, с Захарыча и сняли форму для отливки, для этого отпечатали его тело, прямо в одежде и телогрейке, в песке. Потом в эту форму просто залили цементный раствор. Такая технология накладывала ограничения на позы, принимаемые «святыми», которые приходилось делать так, чтобы все конечности были в одной плоскости.

Потому все статуи и были похожи на отдающие приветствия мутанты.

По плану, на заре, воображение односельчан должно было потрясти шесть фигур, в натуральный человеческий рост, с поднятыми в приветствии руками. Особо заинтересовавшимся зрителям, при ближайшем рассмотрении, открылись бы и назидательные надписи, выбитые на постаменте.

Боря вертелся на кровати, с нетерпением ожидая девяти утра.

Наконец он быстро оделся и побежал к скверу.

На подходе, к своему удивлению, он не обнаружил ни толпы, ни восхищённых криков перерождающихся в творческих муках односельчан.

Прямо перед его глазами пяток человек спокойно, особо не вертя глазами, прошли по скверу мимо его статуй, пару раз бросив ничего не выражающий взгляд. Один даже открыл о постамент бутылку пива.

Через полчаса культурной революцией всё же заинтересовались. Это были трое подростков, которые, особо не разглядывая произведения, оторвали у одной из статуй руку и разбили бутылку об голову второй.

Пока Боря выбегал из укрытия, пытаясь жестоко наказать вандалов, подростки успели завалить пару статуй на землю. Причём делали они это как-то вяло, без искры и интереса. Скорее, как будто выполняли какую-то заурядную, надоевшую работу по приведению окружающего мира к исходному положению. Когда Боря с матом подбежал к ним, они искренне не могли понять, какого лешего Боре от них надо, и чего такого они натворили, что надо так материться.

Подростки ушли, обзывая Борю с безопасного расстояния. Поднять уроненные фигуры в одиночку не удалось, и Боря пошёл за подмогой к Захарычу.

Когда они вернулись, оказалось, что случилась культурная катастрофа. Все монументы были повалены, и мало того, всё торчащее из туловища статуй было аккуратно отбито, так что от них остались какие-то обтёсанные бетонные колонны. На обломках уже устроилось пару компаний.

Вечером Борис был вынужден себе признаться, что ничего грандиозного не произошло. Никто не воскликнул: «Да что ж это за неизвестный мастер их изваял? А что там на постаменте написано? Это же потрясающе!» Нет, никто и ничего. А самое обидное, что и сам факт творчества его не преобразовал. Не сделал его лучше, смелее, образованней, более раскованно и радостно относящимся к жизни, умело флиртующим с очаровательными женщинами и гордо ведущим себя с харизматичными мужчинами. Ничего, кроме финансовых потерь за цемент и пойла для Захарыча. Расстроишься тут.

Конечно, схалтурил немного Борис, это он себе признавал. Но так хотелось всё сделать побыстрей. И было бы вдвойне обидно, если бы вандалы разрушили не работу трёх вечеров, а ну, скажем, пяти лет жизни. Нет, таким для душевного развития односельчан Боря пока пожертвовать не мог.

Пару дней Боря пил. Первый день пил гордо, с чувством обиженного творца. Пил, сжимая кулаки, с гордо поднятой головой и горящими глазами.

Обычно Боря сажал напротив себя Захарыча и задавал ему вопросы «по жизни», на которые сам и отвечал. Захарыч только молча кивал головой и время от времени наливал рюмки.

Особо распалившись, Боря путался в вопросах и соответствующих им ответах. Потому периодически он надолго замолкал, пугая Захарыча обращённым на него немым вопросительным взглядом.

Затем несколько дней пил, как всегда, без вопросов и ответов, неизвестно зачем и тяжело для здоровья.


Был холодный осенний день. Серые тучи заволокли всё небо.

Он встретил её в одну из своих затяжных бесцельных прогулок. Боря забрёл на холм, с которого открывался вид на село и окрестные поля, и увидел там женщину. Она стояла, прислонившись к стволу берёзы, что-то рисуя в альбоме.

Нездешняя, одета по-городскому. Стройная фигура, приятные черты лица.

Она напомнила Боре одну из его школьных учительниц, преподавателя математики, распределившуюся к ним в село после института. Маленькая, щупленькая, с короткой стрижкой и огромными карими глазами, с фигурой и повадками подростка.

Постепенно в неё влюбились все ученики и способные на это преподаватели. Влюблённый директор, старый хрыч, и закончил её карьеру в школе. Не выдержав его приставаний, ей пришлось уволиться.

Боря подошёл поближе.

Женщина повернулась к нему и улыбнулась.

Её звали Наташа.

Потом они смотрели на то, что она нарисовала. Из всего открывающегося с холма пейзажа была выбрана труба котельной, из которой валил дым, и на картине этот дым сплетался с таким же по тону облаками. Казалось, что небо высасывает из трубы тепло, которое труба берёт из земли.

Наташа подробно объяснила, что она хотела изобразить, и спросила мнение Бориса.

В ответ Боря предложил усовершенствовать картину, добавив невероятно сложный сюжет с участием десятков персонажей, общим смыслом которого было высасывание трубой тепла и из тел простоватых колхозников, расположившихся где-то ниже котельной.

Потом Боря рассказал о своём опыте рисования, как в прошлом году он пытался на базе ремонтных мастерских провести фестиваль современного колхозного искусства. И для затравки нарисовал десяток картин на бытовые темы.

Наташа была в восторге. Неужели в такой глуши могут происходить подобные вещи?

Потом так получилось, что часа два говорил Боря, подогреваемый её умелыми вопросами. Боря проводил её до дома и, вернувшись к себе, понял, что он серьёзно заболел ею.

А она, кажется, замужем, что-то рассказывала про своего мужика. Что? Точно не вспомнить.

Умеет она вести себя. И вот такое внимательное отношение к себе со стороны такой интересной особы совсем Борю подкосило. Боря пытался придумать, чем бы её заинтересовать.

Так вышло, что за неделю Боря пару раз вытоптал «случайные» встречи с ней. И были минуты отчаяния — когда ему показалось, что внимание к нему нет и по-настоящему не было, — то наоборот он чуть не взлетал от восторга, вдохновляемый ею. То вдруг излагал и додумывал такие мысли, что сам себе удивлялся — не было таких раньше ни у него, да и вообще в его селе ни у кого.


Вот так теперь лежит он дома или в сарае чего мастерит, а такие новые идеи открываются и прямо трясут его — мешают бытом заниматься. Начнёт обдумывать и хватается за ручку и тетрадку — записывает поскорее, чтобы в порыве восторга не забыть.

Некоторыми мыслями он и с ней делился. Правда, она как-то спокойно их воспринимала и, прямо сказать, холодными вопросами некоторые из них прямо в воздухе убивала.

Так были истреблены идеи о поселковых электромашинах — типа троллейбусов персонального пользования, строительства океанской яхты на продажу, возведения самого крупного в стране монумента — «Памятника будущим жертвам человечества» и прочих нужных идеях.

Но от её практичности он не унывал — главное, что она рядом, и иногда, кажется, искренне интересуется им.

А однажды она пригласила его к себе домой.

Большой дом она купила месяц назад, в самом живописном месте села, и перестраивали его под дачу. Там он познакомился с её мужем. Большого роста, грузный человек с большим озадаченным лицом, внимательно смотрящим на собеседника сквозь элегантные очки.

В каждом его жесте и слове чувствовался авторитет и безграничная уверенность.

Прямо даже неловко стало. Казалось, что он поймёт Борины чувства и как-нибудь осудит. Но вышло всё наоборот. Муж был весел и приветлив. Сели за стол, немного выпили.

Боря, глядя на таких умных, уверенных и весёлых людей, как-то весь внутренне зажался и вёл себя, как крестьянин, приглашённый в дом к барину. Ни с того ни с сего, и выпив-то немного, стал нести несусветную чушь. Про падёж скота, про которого он ничего не знал. Про дикие нравы сельчан и прочее.

В процессе рассказа мужинёк с пониманием заменил ему маломерную рюмку на огромный стакан. И процесс пошёл. Борю понесло. А хозяева только время от времени, слушая его бредовый рассказ о жизни на селе, восклицали: «Какой кошмар!» Потом он перешёл на свои ближайшие творческие планы.

Наконец он совсем напился и, не помня, как простившись, оказался на улице, где заблевал весь забор и прополз полулицы на четвереньках.

Почти неделю Боря промучился в сильнейших муках совести. Было так стыдно вспомнить его поход в гости. Такой ужас. После такого и быть речи не может о дальнейших встречах. Есть ещё одна жертва пьянства!

Но как-то так получилось, что она нашла его сама.

И было видно, что она понимает его состояние.

Её приход ещё больше озадачил Борю. Он совсем запутался и никак не мог догадаться в причинах её такого отношения. А вдруг любит?

Их последняя встреча сильно вдохновила. Она сама спрашивала про дальнейшие творческие планы.

И в тот момент, чтобы отрезать себе все пути отступления, он рассказал про свой проект жизни — самолёт. Стал взахлёб рассказывать про устройство узлов и агрегатов.

Она слушала, но было видно, что план строительства самолёта её как-то не вдохновил и совершенно не удивил. Для себя Боря решил, что она просто не верит, что он может это сделать. И тогда он повёл её в святая святых, в свой сарай, где уже, набирая очертания, стоял аппарат. Своими огромными размерами и аккуратностью сборки было видно, что дело затеяно серьёзное.

И тут её реакция была очень неожиданной. Она потребовала, буквально потребовала, чтобы Боря всё это разбил, поломал и смел не думать о таких вещах. Так как вдруг действительно в порыве авиационной страсти или алкогольного опьянения он улетит куда-нибудь. Вернее, не улетит, а убьётся при попытке это сделать.

Боря немного даже обрадовался, что вот так она заботится о нём.

Он был приглашён опять в гости. На этот раз водки на столе не было. Пили чай. Обсуждали какие-то новости. Потом вдруг перешли к его планам по улучшению жизни на селе. От неожиданности он только и смог рассказать про свой авиапроект.

А на вопрос, зачем вообще самолёт на селе нужен, Боря, опять вошедший в состояние крестьянина в гостях у барина, чуть не сморозил: «Чтобы за водкой в город летать!»

Выслушав его проекты, Наташа прямо так и заявила своему мужику, что он должен непременно помочь этим славным, неунывающим от судьбы и прочих неприятностей людям. Судя по тону, эту тему они уже обсуждали, и сейчас скорее просто корректировали планы.

Боря сидел и не понимал, о чём они говорят. Слова были про помощь, и упоминались даже деньги, только как-то непонятно его участие во всём этом.

Под конец она спросила Борю, как он считает, что лучше для села, конкретно его села: открыть бесплатный зубной кабинет в поселковой больнице или хорошо отремонтировать разваливающуюся школу? Так как денег для начала у них с мужем и их прогрессивных друзей хватит только на такие мелочи. И они бы хотели начать свою реальную помощь с восстановления наиболее развалившихся объектов народного хозяйства.

Боря от таких предложений растерялся. Какой зубной кабинет, какая больница? Это уже всё было и работало, и не помогло. Нужно что-то другое! До зарезу нужны поселковая жёлтая пресса, памятники инопланетянам и летательные аппараты! Но обо всём этом Боря успел только подумать.

В это время кто-то позвонил её мужу по сотовому телефону, и они отвлеклись от темы.

оря вскоре ушёл, сам не осознав, выдал он какие-либо обязательства со своей стороны или нет.


Выйдя на улицу, он наблюдал, как она проводила мужа до огромной иномарки. Поцелуй на дорожку, пара весёлых фраз — и муженёк, взревев мощным двигателем, умчался навстречу неизвестной Боре жизни.

А настроение как-то переменилось. Нет, она всё ещё стояла перед глазами, и он, по-прежнему готовясь к «случайной» встрече, гладил брюки и брился. Но какое-то нехорошее сомнение относительно своего участия в её планах. Какие-то ремонты школы, зачем тогда до этого столько говорили про мои идеи и самолёт?

Да тут ещё и этот муж. Его куда? На смену восторгу пришло тягостное отрезвление и сомнение.

Под гнётом мыслей Боря стал немного попивать. Все равно встречи с ней были редки и непродолжительны.

Как раз выпал первый снег, когда они встретились с ней после долгого перерыва. Она пригласила его в гости. Оказывается, они уезжают из этих мест. Эта далёкая дача мужу не нравится — слишком много времени на дорогу. Сейчас они покупают то, что надо и близко к их дому. Но они всё же решили помочь здешнему обедневшему краю, профинансировав ремонт школы.

Она попросила Борю помочь в этом деле. Это, по её мнению, настоящая помощь селу. К сожалению, по вышеупомянутым обстоятельствам видеться они будут крайне редко, но она рассчитывает на его плотное участие в работах.

Напрасно она поставила графин с водкой к беседе. Теперь она говорит, а Боря потихоньку пьёт и так по-поселковому мрачнеет.

Боря перебивает её и начинает рассказывать о своём видении полезного дела и помощи селу, про поселковую авиацию, скульптуры и выставки всех возможных достижений.

Наташа с сожалением смотрит на него.

Какие достижения, какие выставки и самолёты? Боря, всё это такое детство, не имеющее никакого отношения к жизни. Вот они с мужем и своими прогрессивными друзьями — взрослые ответственные люди, знающие толк в помощи. И ему надо быть взрослым, надо помогать людям решать их настоящие проблемы. И это единственный путь открыть им дорогу к достижению своей цели.

Наташа, какой цели? Здесь ни у кого никакой цели нет, кроме оперативно-бытовых. Тут сколько наши проблемы ни решай, двигаться некуда. Вот у тебя какая цель, куда ты пойдёшь, когда все препятствия твоей взрослой жизни снимутся?

Наташа задумалась. Есть куда! Но вот так, как Боря, тратить жизнь на всякие смешные вещи в надежде, что-то кто-то там найдёт в этом цель, уж совсем глупо. Что-то у Бори, видимо, в голове не в порядке. Как он видит результат своей работы? К чему должна привести поселковая авиация и прочая придуманная им ерунда?

Боря молча долил себе остатки водки и, посмотрев на Наташу краснеющими глазами:

— К оправданию жизни!
— Чьей?
— Наверное, своей.
— А причём здесь все эти люди, которых ты неизвестно от чего спасаешь? Они что, для мебели в спектакле «Как я спасаюсь»? Знавала я одного человека «из нирваны», так же вот спасался.

Несколько минут Боря молча сидел с поглупевшим от водки лицом и блуждающим по столу взглядом.

Потом неожиданно вскочил, сорвал со стола скатерть и, волоча её за собой, шатаясь, пошёл к двери. Наташа со страхом провожала его взглядом.

Боря шатался по замерзшим сельским улицам, отхлёбывая водку из неизвестно откуда взявшейся бутылки.

Ночью, немного протрезвев, он вернулся к её дому. Его встретила тишина, только лёгкий снег засыпал широкую колею от иномарки, ведущую от порога её дома.

Борис сидел у окна магазина и мял в руках сигарету. В душе — ощущение отвергнутого творца, многократно усиленное алкоголем. И эти пятьсот грамм порождают так много мыслей. Вокруг знакомые с детства лица, бутылки. Когда успело опять стемнеть?

Как становится тошно, когда делишься с кем-то сокровенным. Думаешь, оттянет, а приходит только ощущение стыдливой пустоты. Они-то не понимают. У них постоянная пустота и нет никакого аппарата в сарае. Нечем оправдать существование. И даже нет планов заняться этим.

Дурацкая привычка быть со всеми. Они-то боятся. Нет, вот морды их расплывчаты и лоснятся, да они и не поняли ни хрена о том, что им говорили. Вот так вальяжно говорят что-то про самолёты, авиацию. Потом обсуждают вопрос, сколько ещё выпить.

Хорошая минута. Надо сейчас решить. Всё заново, или...

Жаль, звёзд не видно, но придётся.


Мотор завёлся сразу и работал устойчиво. Пришлось немного укрепить крылья — подтянуть тросы. Оглушительный рёв раздавил тишину морозного вечера.

Самолёт легко катился по полю. Показалось, что зажглись все окна в домах, но, может, это не так. Треск мотоциклетного мотора в ночи никого не насторожит.

А дело-то происходит вселенского масштаба. Жаль, выпил много, жаль, не удаётся осознать событие, пережить его силу и неповторимость. Последнее средство.

Но раз уж получилось так, что именно сегодня, и в темноте, и после выпивки, значит, так и будет. Хотя, конечно, жаль, что вот Наташка...

Подкатившись к полю, Борис заглушил мотор и вылез из аппарата. Впереди была тёмная пустота. За десять минут ему удалось прикрепить к крылу мотоциклетную фару. Вскоре в бесконечной тёмной пустоте образовалось светлое пятно.

Двигатель взревел вновь, и светлое пятно перед самолётом затряслось в такт рельефу поля.

Запах масла с бензином. Аппарат нёсся по запорошенному первым снегом полю.

Внезапно пропала какая-то составляющая звука. Мама! Внизу уже метра три высоты!

Самолёт неожиданно уверенно стал карабкаться в ночное небо. Свет фары растворился в объёме высоты. Внезапно множество огней появилось справа.

Это же село!

Ветер размазывает слёзы по щекам, восторг вперемешку со страхом мешал дышать.

Лечууу!

Выше!

Вдруг пришла неожиданная мысль — а куда бы слетать? Не за водкой же в город!

Потом он вспомнил Наташу, про планы восстановления наиболее пострадавших объектов. «А не протаранить ли котельную? Придётся им её восстанавливать, как наиболее развалившийся объект народного хозяйства. А может, хату Захарычу обновить?»

Внезапно Боря обнаружил, что видны звёзды. Он выправил курс, и огни села стали медленно таять за спиной.

Аппарат ровно летел в спокойном ночном воздухе, неизвестно на какой высоте и в каком направлении.

Стало очень холодно. Высота была приличной, внизу огоньки были как на далёкой новогодней ёлке. А здесь — треск мотора и запах сгоревшего топлива. Боря уменьшил газ.

Самолёт полетел ровнее и спокойней. Появилась возможность оглядеться и задуматься. Вот это свершилось! Да, свершилось. Боря пытался распознать внутри своего существования новые нотки, преображающей реальности. Но нет, опять ничего не чувствуется. Только знание того, что делается великое, главное дело его жизни. Но почему-то совсем без эмоций. Внутренняя кнопка не нажата. Наверное, потому, что всё очень необычно и страшно. Жизнь оказалась подвешенной на конструкции аппарата. И непонятно, для чего спасения всё это будет, если он убьётся. Никому это не надо. Вот он один летит в кромешной темноте, неизвестно где и куда. И самое главное — непонятно зачем? Такие опасные занятия, нужны ли? Внезапно захотелось плакать. На всякий случай

Боря поплакал так хорошо, как последний раз в жизни. Потом он немного успокоился и осознал, что всё равно сделал бы так, как всё получилось. А спасаться-то надо, и теперь уж точно ему самому.

Через полчаса кружения в ночном небе он вернулся к родному селу. Единственно хорошо освещённая площадка для посадки была около продуктового магазина. Боря заложил вираж и начал снижение.


Раны заживали быстро. Да и времени валяться в кровати особо не было. Захарыч помогал пилить доски. Впереди был интересный проект по восстановлению магазина — наиболее пострадавшего объекта народного хозяйства в результате ночных полётов.

А ещё много сил уходило на руководство по восстановлению самолёта. Оказалось, что все ребята в селе очень интересуются авиацией. Да тут ещё такое дело — Наташа вернулась. И правильно сделала, ведь жить со взрослыми — такая скукота.


Часть 3. ПОКОЙ
Уважаемые ребята, ученики школы №151 города Москвы! С радостью откликнулся на вашу просьбу о представлении своих воспоминаний к тридцатилетию Великой Победы в Отечественной войне!

Я действительно был участником боевых действий, и мне очень хочется поделиться своими воспоминаниями и некоторыми размышлениями.

Считаю, что мои воспоминания могут быть интересны, так как они относятся к войне в крайне малоизученной части театра военных действий. В результате выполнения боевого задания пришлось мне побывать в районах Юго-Восточной Азии, далеко от границ нашей Родины.

Я думаю, что я вообще был единственным представителем Советского Союза в том районе мира. Что наложило на меня дополнительную ответственность как представителя нашей страны — не только на поле брани, но и в быту.

А перенятый мной опыт считаю уникальным, так как по прошествии стольких лет практически не встречал упоминаний в нашей литературе о подобных вещах, которым мне пришлось научиться и использовать в жизни.

Правда, недавно по телевизору упоминали, что нечто подобное используют в наших особых частях, в разведке, авиации. И используют для увеличения внимательности и вообще возможностей организма солдат.

А я вам скажу, ребята, что это всё равно что микроскопом гвозди забивать. Не для того это нужно. Можно вообще добиться счастья в борьбе за мир, исключив борьбу.

Считаю, что практическая польза от моих воспоминаний для наших подрастающих соколят может иметь место. И мне непонятно, почему до сих пор такое яркое явление не практикуется среди рабочей молодёжи нашей страны.

Почему Партия не возьмёт на вооружение достижения порабощённых народов Юго-Восточной Азии? Тем более социально близких нам людей. А на своём опыте хочу сообщить, что ничего плохого или там близкого к религии в упомянутых мной вещах я не встречал.

Вернее, религии было много, но это всё вторично по отношению к главным завоеваниям пролетариата и крестьянства Юго-Восточной Азии, дорогие мои школьники.

Как до, так и после выполнения описанных ниже техник и упражнений, которые, как мне удалось впоследствии узнать, называются медитативными, считаю себя комсомольцем и строителем будущего.

Хотя Партии видней. Да и не всех можно брать в светлое будущее. А упомянутое скорее относится больше к нему, хотя и практикуется у народа, не осознающего, в каком прогрессивном веке они живут.

Если честно, то мне кажется, что они вообще не знают, что есть прогресс и время, они просто живут без наших понятий действительности.

На войну я попал стрелком бомбардировщика Ил-4.

Этот замечательный самолёт рассчитан на дальность полёта в 3600 километров.

Представьте себе, ребята, что это примерно так, что вы берёте полную боевую загрузку, взлетаете с ней из Москвы и без дозаправки бомбите Барнаул. Вот как далеко можно улететь.

Поэтому вы поймёте моё затруднение в точном определении места описываемых мной событий.

В тот день мы вылетели с полевого аэродрома под Ташкентом и взяли курс на юго-восток. Полет был секретным, мы были особо проинструктированы о сохранении деталей полёта в тайне.

Везли какие-то документы, как теперь я думаю, для передачи нашим тогдашним союзникам — англичанам, которые имели военные базы на территории Юго-Восточной Азии.

Всё, что мне удалось установить, что, скорее всего, описываемые мной действия происходили на границе между современными Непалом и Индией.

Пропущу детали нашего перелёта, начавшегося 21 сентября 1943 года и закончившегося спустя шесть часов катастрофой.

Полет был очень красивый. Мы летели прямо между гор. Горы были такие высокие, что мы летели ниже их вершин.

А полёт в горах полон опасностей. Самолёт внезапно потерял управление, возможно, мы попали в сильный воздушный поток, что нередкое явление в горах.

Командир пытался выправить крен, но склон горы был слишком близко. Самолёт зацепился кромкой крыла за склон и, ударившись о гору, покатился вниз по ущелью.

Меня выбросило из самолёта через разрушенный корпус.

Очнулся от страшного холода, сидя среди обломков самолёта в полной темноте. А вокруг — только контуры гор на фоне звёздного неба. И такая тишина. В темноте я ползал среди обломков самолёта в поисках своих товарищей. Но вскоре выяснил, что в живых остался только я.

Представляете, ребята, как одиноко себя чувствуешь в такой ситуации. Я уж не надеялся выжить.

Правая нога так болела, я не сомневался, что она сломана. Куда ползти? Кругом горы. От боли в теле я постоянно терял сознание, и когда появились мои спасители, принял их за плод моего воображения. Тем более вид у них был совершенно неожиданный. Они были маленького роста, с очень морщинистыми лицами, не поймёшь — молодой или старый, даже женщин от мужчин тяжело отличить.

Молодые-то понятно, выглядят получше, есть даже очень приятные, но вот после двадцати лет все на одно лицо. Но про это я уточнил позже.

Моими спасителями были местные жители. Оказалось, что их деревня находится в часе ходьбы от места крушения самолёта. Очень заботливо они перенесли меня в свою деревню и поселили у самого главного, типа своего вождя.

Этот дом стал и моим на ближайшие полгода. Тогда-то я надеялся, что в скорости продолжу свой путь к людям. Но судьба велела по-другому. Сначала моё здоровье совершенно не позволяло мне передвигаться, а потом в тех местах наступил сезон дождей.

Что это такое, вам трудно представить себе, ребята. Мы привыкли к нашим дождичкам, тёплым и весёлым. Там дожди такие, что передвигаться под ними не представляется возможным, и льют они, не прекращаясь, по несколько недель.

Но вернусь к описанию моего нового дома. Я жил в огромной семье. Если честно, то я так и не разобрался, кто там был кто. Кто был кому отцом, кто сыном, дедом, женой и прочее. Так как после определённого возраста все были очень похожи друг на друга. Из-за чего первое время случались со мной неприятные истории.

Всего в семье было около двадцати человек. Потому моё пребывание особо сильно не увеличило трудовую нагрузку.

Деревня же состояла из пары десятков домов, сложенных из камней. Всё это находилось на пологом склоне горы. Дальше этот склон переходил в пропасть.

Вокруг было много красивых деревьев, водопадов и горных речек.

Люди всё носят на себе. Дорог как таковых нет. Есть тропы, местами укреплённые камнем.

Несмотря на кажущуюся дикость, оказалось, что вот таких деревень было довольно много. Все они располагались на единственной тропе, которая вела в долину.

Очень редко через деревню проходили небольшие караваны, только вместо привычных нам лошадей всё несли люди.

Моё появление очень разнообразило жизнь деревни. Я постоянно был в окружении детей. А дети у них очень симпатичные.

Какого-либо классового разделения я не заметил. Все были потрясающе бедными. На дом приходилось по несколько изделий фабричного производства.

Вы спросите, как же я с ними общался. А это просто был один смех. Крутили руками друг у друга перед лицом, показывали на предметы. Я им по-русски кричу, они мне на своём отвечают. Хорошо, что у моего старосты одна из дочурок очень способная оказалась. Прямо на лету стала русские слова запоминать.

Вот опять вам, ребята, наставление от старшего товарища: учитесь, пока молодые, пока вас девушки не волнуют. Как начнут волновать — всё, конец учёбе.

Так со временем я стал кое-как объясняться.

Конечно, во время моей тамошней жизни все мои стремления и желания были направлены на возвращение на Родину. Когда я представлял, где я нахожусь, мне это казалось невозможным, но я всё равно решил сделать всё для этого.

Надо было искать англичан, наших союзников. И при помощи них выходить на наших или прямо с их помощью возвращаться домой.

Но сломанная нога вынудила меня к ожиданию. И всё, что мне оставалось делать, — это делать успехи в языкознании.

Надо вам признаться, что народ местный, с одной стороны, очень отсталый в смысле науки и культуры. Религией очень увлекался. Был у них храм и прочее. Сначала они немного интересовали меня, но потом стало скучно наблюдать все их ритуалы.

С течением времени, так как жил я вместе со всеми, я стал наблюдать некоторые обычаи и занятия. Особо странным мне показался обычай, связанный с тем, что некоторые люди уединялись на значительное время и, как мне потом удалось выяснить, в это время уединения ничего не делали. Просто сидели с закрытыми глазами.

Из чего я решил, что это такая молитва, что люди отправляют религиозный культ. Мой старик (это я так называл главного в приютившем меня доме) проводил за этими занятиями чуть ли не по полдня. Хотя и делалось это не в официальном храме.

Как-то я оказался рядом с ним, когда он уселся для своего занятия.

Он меня не видел, а я, чтобы не мешать ему, старался не выдавать своего присутствия. Зачем человеку удовольствие портить? По прошествии, наверное, часа я не выдержал и выдал себя случайным звуком.

Старик открыл глаза и, вопреки моему опасению, совершенно не разозлился. Даже наоборот, заулыбался. И жестами пригласил меня сесть рядом. Я пытался говорить, но он жестом показывал мне, чтобы я молчал. Так мы просидели с закрытыми глазами часа два. В полной тишине.

В конце ритуала он что-то пробормотал и помог мне подняться. Он был очень рад.

На следующий день он прямо за руку меня тянул посидеть с ним. Делать было совершенно нечего, и из уважения я не отказывался.

А надо вам передать моё психическое состояние, ребята.

Когда я представлял, где нахожусь, и что надо сделать для возвращения на Родину, я впадал в полнейшее отчаяние. Хоть нас страна и учила никогда не унывать, но попробуйте не унывать, когда вы не знаете даже, в какой стране находитесь, и, если спросят, не покажете это место на глобусе. В этих огромных горах, так далеко от дома, на такой огромной планете, я казался себе затерянной песчинкой.

И знаете, ребята, буквально на следующий день, сидя рядом со стариком, я вдруг почувствовал значительное облегчение моего болезненного душевного состояния.

Потом я говорил с дочкой старика об этих занятиях. Из её объяснений выходило, что это не было связано с какой-то религией, упоминанием Бога и тому подобным.

Это больше было похоже на психические эксперименты, о которых я однажды читал ещё до прихода в армию.

И наши занятия мне сильно помогли. Первое время это просто успокаивало. Вы не поверите, ребята, как это было сложно сидеть и ничего не делать. Я вспоминал, что нечто подобное было в школе на уроках. Вот так сидишь, когда учитель что-то объясняет, ничего не делаешь. Но тут совсем другое дело. Старик поставил мне задачу наблюдать за мыслями. Это очень странное занятие.

Сначала я даже не понял, о чём он говорит. Разве можно за ними наблюдать, как за чем-то посторонним? Но потом действительно стал обнаруживать, что мысли есть, и эти мысли очень тревожащие и болезненные. И самое интересное, что когда за ними наблюдаешь, они вдруг прекращаются. И некоторое время их не было совсем. Все мысли о моём положении в пространстве и вытекающих из этого последствиях прекращались. В этот момент как будто огромную плиту снимали с моей груди. Становилось легко дышать, и появлялся энтузиазм жизни.

В этом оказалось и есть назначение этих нетрудных упражнений. Оказывается, много столетий местный народ использует эти занятия для ободрения души и прибавления счастья.

И, кроме того, это оказалось очень приятным занятием. Дело в том, что когда никаких мыслей нет, дорогие мои соколята, вдруг приходит удивительно приятное настроение.

Вдруг щемящее ощущение радости, как огонёк, зажигается в груди.


И даже когда упражнения заканчиваются, этот огонёк не гаснет. А иногда сам собой перерастает в такое тёплое состояние радости и оптимизма, что прямо смеяться во всю силу хочется. Прямо коммунизм наступает в отдельно взятом организме! Очень сильное чувство, ребята. Потом это как-то само проходит. Но вот спокойствие остаётся надёжно.

Неужели товарищи из Партии про такое не знали или, может, ещё не совсем доверяют широким массам? Ведь если вот несознательный товарищ попадётся и будет вот такие восторги и беспричинные радости испытывать, зная про такие приёмы, будет он там чего-то строить? Или замрёт прямо посреди стройки коммунизма? Я вот насчёт себя тоже сначала сомневался и осторожничал с этим. Даже сердился, что вот так без настоящей причины так хорошо бывает. Не опасно ли это? А потом смотрю — нет, сколько ни занимаюсь, делу Партии и народа остаюсь верен.

И всё же каждый день я обдумывал способ возвращения на Родину.

Прошёл сезон дождей, и моя нога почти зажила. Я был готов к горным походам. Но вот мои хозяева совершенно не разделяли моего стремления к большим и дальним переходам. План мой был таков — добраться до англичан, и как союзнику они должны были мне помочь с возвращением. Но вот кто будет моим проводником? Все мои прекрасные хозяева понимали, что заплатить мне совершенно нечем. И ждать от англичан вознаграждения за то, что приведут меня к ним, тоже не приходится. А без проводника, ребята, делать в горах нечего.

А старик советует вообще ничего не предпринимать, думает, что всё само собой образуется, и всё из-за того, что вот этими вещами занимаюсь по естественному искоренению тягостных мыслей.

Делать нечего. Я ждал.

И это случилось под вечер. В деревне вдруг стало как-то громко и суетливо. На тропе показался большой караван из нагруженных вещами людей. У всех были винтовки. И среди них была белая женщина. Она командовала всем этим отрядом.

Женщина оказалась настоящей англичанкой.

Жаль, ребята, что я так плохо языки в школе учил. И вот в то время очень пожалел о своей нелюбви к наукам.

Вот вам, ребята, ещё наказ от взрослых — учитесь, никогда не знаешь, когда знание может пригодиться. Пускай будет в голове на всякий случай. Ах, если бы я знал английский язык, как бы мы поговорили, а так... За полдня мне удалось растолковать, кто я и как здесь оказался. Правда, потом оказалось, что Лиз (а так звали «мою» англичанку) немного говорит на местном языке, так что мы могли немного общаться.

Я выяснил, что она что-то типа учёного и возвращается из небольшой экспедиции. Но вот что это за наука у неё была, скажу вам честно, ребята, так и не выяснил. На местном слов таких не было, по-английски — ни бум-бум, а то, что она руками показывала и рисунки рисовала, у меня никак в голове не укладывалось как наука.

Потом я выяснил, что они возвращаются в Индию, в некое местечко с непереводимым на русский язык названием. И там уже были английские войска. А самое главное, что она согласилась взять меня с собой и, как мне показалось, с большим энтузиазмом.

Пару дней мы готовились к переходу, который должен был продолжаться около десяти дней. В это время Лиз болтала практически без умолку. Она всё расспрашивала и расспрашивала. Естественно, обмен знаниями проходил крайне медленно, так как в ответ в основном мне приходилось глупо улыбаться.

А она была симпатичной. Небольшого такого росточку, с ладной, подтянутой фигуркой и таким очень нерусским лицом. Немного строгим.

Конечно, вы спросите меня, подрастающие комсомольцы, есть ли отличие ихних женщин от наших? И раз уж мне представился такой опыт, я отвечу, что отличие есть. Они более спокойные, совсем не орут. Но построже наших будут и очень от мужиков требовательные.

Надо и пахнуть хорошо, и поговорить, если что. Так что я бы сказал, что даже специальная подготовка нужна для общения с ними.

Но вот самое главное, оказалось, что «моя» Лиз страстно увлекается изученными мной психическими опытами. И оказывается, у них есть название — медитация. После того как она узнала, что я тоже этому обучен, основное время мы проводили в тишине, в этих занятиях.

Бывало, вот сядем на склоне горы с таким видом, что дух захватывает, и сидим себе медитируем. И знаете, с Лиз совсем другие ощущения появились. Как будто в оркестре новый музыкальный инструмент зазвучал.

Через два дня мы выступили в поход, и путь наш лежал в долину. Шли в полной боевой готовности.

Так как в это время в Индии, ребята, происходили полные драматизма события. Милитаристская Япония подошла к самым границам Индии, напрочь разгромив войска англичан в Бирме и вообще во всей Юго-Восточной Азии. Индусы начали бунтовать против англичан. Поэтому отношение было напряжённое. Кроме того, все ждали японского десанта.

А для меня это было вдвойне неприятно, так как по последней информации, полученной мной от политрука ещё в Ташкенте, СССР был в мире с Японией, и моё участие в войне было крайне нежелательным. Я боялся, что в случае встречи с японским десантом как бы своим поведением не спровоцировать начало ещё одной большой войны. А если японцы нападут на наш караван, видимо, на Дальнем Востоке война всё же начнётся.

С другой стороны, хоть англичане и союзники, моё пролетарское происхождение подталкивало меня к союзу с трудовыми угнетёнными индусами. Вот в таком переплёте я оказался, ребята.

Но экспедиция наша закончилась успешно. Через двенадцать дней я уже грузился в поезд в компании англичан, которые по просьбе Лиз сопровождали меня в поездке в город Бомбей. Оттуда я должен был отбыть на пароходе в Англию, там уже знакомые Лиз должны были помочь мне попасть на корабли, идущие в СССР с военным грузом.

Всё это устроила Лиз через свои обширные связи.

Мы простились с ней на маленьком вокзале. Не скажу, что между нами там что-то было, что могло бы быть в таких обстоятельствах. Но ощущение было такое, что покидаешь очень хорошего друга. И тем более мы знали, что расстаёмся навсегда. Как на разные планеты разлетались, ребята. Очень тёплые воспоминания о ней остались. Жива ли она?

И мир закрутился у меня под ногами. Сначала были долгие поезда сквозь Индию. В жуткой жаре и духоте. Потом меня качал океан. Сквозь все опасности морского плавания в военное время я прибыл в английский город Манчестер. Откуда на американском корабле в составе огромного каравана с оружием для нашей армии я отправился в Мурманск.

Наконец, с большими опасностями я вернулся на Родину.

Конечно, вы знаете, ребята, время какое было. А тут пожалуйте — приезжает пропавший в индийских горах лётчик кораблём из Англии.

Естественно, я попал в контрразведку. А там люди серьёзные, шпионов с закрытыми глазами видят. Особо со мной не церемонятся, тем более все приметы предательства налицо. Никто же не поверит, что вот так самостоятельно, без помощи иностранных разведок, можно вернуться из Индии, без денег, да ещё все документы сохранить.

Конечно, стали меня допрашивать.

И вы теперь понимаете, ребята, что мне было что рассказать. И я честно поделился всем, что знал: о жизни в горной деревне, о Лиз и том, как возвращался на Родину.

Они всё записывали и записывали. Я потихоньку стал понимать, что наговорил достаточно. Дело уже, кажется, было закрыто. И понятно, с каким определением. Меня даже бить перестали. А потом даже записывать за мной перестали.

Ну, напоследок я ещё поделился своими мыслями об увеличении производительности труда, радости и коммунизму в отдельно взятом организме через занятия прогрессивными медитационными техниками.

И вот, не знаю почему, я был отправлен на фронт. Не в тюрьму или в «расход» с настоящими предателями, а на передовую. Правда, в штрафные части. Но это для меня было большой наградой.

А тот начальник напоследок сказал, что он разыщет меня после войны. Просто чтобы узнать, уцелел ли. И так напоследок намекнул, что типа не бросай занятия, проверим, работает ли…

И я уцелел.

Кончилась война, я демобилизовался из армии. Женился. Дети пошли. Жили как все в коммуналке, тяжело жили.

Я было попытался продолжить свои занятия медитацией, так как знал, что они точно улучшают жизнь советского человека, но вы же знаете, как у нас непросто относятся к людям, которые просто так, без видимого дела, тихо сидят.

Грозились в дурдом меня сдать. Пришлось хитрить, скрываться. Ведь у нас, если пьяным сидишь — вроде как свой, а вот так, в радости и восхищении, да без водки, вроде как и нехорошо это.

Да и найти место и время для уединения, необходимых для занятий, было абсолютно невозможно.

А сама идея, что можно быть счастливым всегда, независимо от внешних обстоятельств, оказалась настолько непонятной, пугающей и вызывающей гнев, что даже обсуждение всей этой темы с родными пришлось оставить.

И очень неприятное ощущение, ребята, когда чувствуешь, что родные стесняются тебя, даже не вникая в суть этих интереснейших психологических экспериментов.

После войны я не раз думал о своей судьбе. Как странно всё сложилось. Сколько интересного и необычного со мной случилось. Даже то, что я остался жив на войне, — удивительное чудо. Что я сделал такого, что жизнь проведена интересно и насыщенно?

Тем более думаю я об этом, глядя на некоторых ваших ровесников, которые прямо с ума посходили в поисках романтики и насыщенности жизни.

Ребята, если честно, то больше, чем воспоминания о войне, мне хочется привлечь ваше внимание и к упоминаемой мной неизученной психической технике, использование которой не раз помогало мне выбраться из сложных ситуаций и вообще быть счастливым.

По всем приметам моё самоощущение полностью соответствует нормам, которые должен ощущать человек светлого, коммунистического будущего. И это при том, что мы семьёй живём вчетвером на 20 метрах! Вы представляете, что же было бы, если бы у меня была своя комната?

Я всегда бодр и весел, я готов ко всему, и у меня нет плохих мыслей. Я всегда мыслю положительно или не мыслю вообще. Я не боюсь смерти и не боюсь жизни.

Хочу вам сказать, ребята, возможно, что эта психическая техника может помочь вам в ваших изучениях и строительствах новых миров, крайне облегчить и снизить трудозатраты в этом деле.

Ведь если коммунизм можно построить в каждом отдельном человеческом организме без лишних затрат, то как это поможет строить его и снаружи человеческого тела, в окружающем нас мире.

Есть некоторые вещи, которые не доверяешь бумаге, так как для их изложения нужно видеть глаза человека. Как он понимает тебя, интересно ли ему это. А без обратной реакции всё равно что стенам рассказывать. Если вашему пионерско-исследовательскому сердцу не будет так сложно — напишите хоть пару строк в ответ.

Искренне ваш,
Алексей Павлович Звягин.