Тебе стерпится, тебе слюбится

                (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 18.

К концу XIX века самым обездоленным и наиболее нуждавшимся являлся разряд крестьян собственников, бывших крепостных.
 Дед отца моего, мой прадед Иван, родился около 1870 года, вскорости после отмены Крепостного права. Не сложно нарисовать и его портрет. Может, с него писал своего героя Иван Сергеевич Тургенев? Ведь таких, как прадед, на Орловщине в ту пору были тыщи и тыщи: «Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живёт в дрянных осиновых избёнках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти…».
Прадеду Ивану с ранних лет пришлось осваивать нехитрые, но тяжкие премудрости крестьянского быта. Ведь лет с пяти-шести он, как и его друзья, соседские мальчишки, становился «добытчиком». Тятька отдавал его в найм, в подпаски: «Нечего в захребетниках сидеть, пора и на прокорм учиться зарабатывать!»

                …Уж ты милое моё дитятко!
                Золотой казны у нас нет с тобой.
                Ты терпи, горя не сказывай:
                Тебе стерпится, тебе слюбится…

Годов с десяти, помогая отцу на пахоте, парнишка вовсю уже управлялся с конём, боронил, скородил. С двенадцати же лет крестьянский сын приучался уже пахать самостоятельно: «Я ли не мужик?» А к пятнадцати – кулачищи, что яровые кочаны, – наравне с батькой мог идти за сохой, орудовать топором, плечо к плечу управляться на скирдовке, выполнять все мужицкие работы (деревенские дети и поныне взрослеют рано).
Родись он девчонкой, с шести годов – тяпку в руки – и в огород, а не то – в няньки. Ни одна девочка той поры ещё не минула прялки, с одиннадцати лет познавала она бабкины премудрости. Более тонкому мастерству – шитью и вышивке – обучали на тринадцатом году. А в четырнадцать молодая девушка-подросток ткала, отбеливала и вымачивала холсты, как и взрослая деревенская баба.
Кроме того, перед замужеством должна она успеть выучиться печь хлеба, доить корову, управляться с граблями-вилами на покосе, не отставать от матери с серпом на жатве. Хлопот – невпроворот, если учесть, что вся «малкосня», братья и сёстры – на ней. Так и возрастали крестьянские дети под приглядкой старших, называя их «нянечками». А куда ж деваться-то? Мамке с батяней недосуг – день-деньской бьются за кусок хлеба, напрочь привязаны к землице, не отпускает она их даже во снах.
Как ни прикинь, навряд ли Иван, сын Андрияна (крепостного помещика Зиновьева), смог посещать земскую школу, открывшуюся в 1885 году в селе Кирово Городище. Заглянуть хотя бы в отчёт Кромской уездной управы за 1895-1896 годы. Как раз в те годы в уездных земских школах Орловщины обучалось 3425 мальчиков и 542 девочки. Однако окончили курс и получили свидетельство только 228 человек. (На более чем два миллиона жителей всей губернии приходилось в ту пору лишь 324 учителей и 210 учительниц! К слову сказать, не лучшее положение дел было и в медицине: всего 66 больниц и 23 аптеки).
 Большинство населения Кромского уезда занималось исключительно земледелием. В конце XIX века в местах наших насчитывалось восемь тысяч крестьянских хозяйств.
Но что это были за хозяйства?! Достатка – с гулькин носик! Да и откуда достаток, если пожня, как и в стародавние времена (сгореть со стыда!), обрабатывалась первобытными сохами и боронами, восьмирублёвыми конягами? А чтобы в хлеву новорожденными ягнятами, или телком пахло – редкая редкость.
 На всю Кировскую волость, созданную не ранее марта 1861 года и не позднее 1890 года, в ту пору насчитывалось всего-ничего – три конные молотилки, так называемые «рязанки», и три веялки. А потому хлеб молотили прадедовским способом – цепами.
Шмыгнет мужик на двор за полночь, будто бы курнуть, а сам всё присматривается: если на рожок месяца можно повесить ведро с водой, значит, – к вёдру: «Слава тебе, Господи! Успеем хлебушко собрать!», а коли нет – к дождю: «Ну, теперя пиши пропало!»
Мужицкий день тяжек, прост и однообразен: летом, к примеру, с самой ранней рани, часов с четырёх и до девяти часов утра крестьянин не выпускает из рук косы. Позавтракав, перекусив, чем Бог пошлёт, продолжает махать то косой, то граблями до обеда, часов до двенадцати. Передохнув, пообедав принесённой в узелке сыном ли, дочкой ли тюрей, окрошкой, снова вынет картуз из кармана, расправит на коленке и принимается ворошить, копнить покос.
Сядет к вечеру на завалинку: «Ухлопался в доску!», да и сморит его – не до ужина. А спать-то разве ж есть когда? Домашние хлопоты: заготовка ли дров, починка-подлатка избёнки, изгороди, сараюшки, а грабли-лопатки наладить? А телеги, сани? А лари, столы-лавки справить? На всё про всё у мужика – ночь.
Жена его тоже спозаранку в поле – жнёт на своей делянке рожь. Всё-то вздыхает, всё-то сердечушко щемит: «Детвора – без присмотра! Скотинка – без пригляду!»
 Особую роль в жизни крестьянства играл праздник Преполовения, во время которого крепко-накрепко свивались, словно луговые травы в купальском венке, православные обряды и языческие ритуалы.
Праздник этот – переходящий, отмечается он через двадцать пять дней после Пасхи. Не приступая дедовых обычаев, на Преполовение торопился наш мужичок в церкву – осветить водицу. Считалось, что свойства её ничем не отличались от Крещенской. И себе здоровье поправить сгодится, и скотинку подлечить. А на земле, верили наши предки, без водицы этой, преполовенской, как без рук – урожая можно и вовсе не дождаться.
Запасётся хозяин водичкой и хранит обязательно в тёмном, прохладном чулане, погребе или подвале, в стеклянном бутульке, на котором наклеена (Боже упаси не соблюсти!) молитва «Отче наш».
 А как срок подступит, пороется мужичок в закутке;, плеснёт из бутыли, сколь надобно в ведёрко (обычно – стакана три), размешает водичку под шёпот заговора ивовым прутиком и поливает гряды, не поленясь повторять знакомый каждому землеробу с младых годков заговор:
«Водица Божья землю поливает, мои кустики, деревца питает, силой и здоровьем наделяет. Цветы распускаются, плоды соком наливаются, деревья вширь и ввысь растут, беды на мою землю не пройдут. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».
Крестьянин всегда был подвержен различным суевериям. К примеру, землю как наивысшую свою ценность, старался он оберечь и защитить от колдовства и сглаза. Преполовенская вода использовалась и для таких ритуалов.
Смотается мужик в ближний соснячок Хильмечки, наломает лапника. Сложит его на огороде крест-накрест, сверху – ведёрко с водой. Добавит в то ведро преполовенской водицы. Снимет с груди свой нательный крестик, окунёт его трижды в ведёрко, приговаривая: «Боже, спаси! Боже, сохрани! От глаз злых скрой! Боже, своим крылом покрой каждый корешок, каждый стебелёк, каждый плод-цветок, каждый сучок, каждый листок. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».
Но хоть и исхитрялся мужик: и сеял, и жал по дедовским приметам, – одолевали недороды. Бедные кировские и игинские крестьяне, а с ними и прадед мой Иван, хоть и «ставили иконы с образы на два лика в углах… как на крылосе», хоть и погоняли жизнь кнутом, по-прежнему кое-как сводили концы с концами. Зачастую на столе – решётный хлеб – не чистый, из муки с мякиною, от которого день напролёт кишка кишке песни поёт.
Не ведали, как на загнетке яичница шкворчит, а чтоб «хунтик, другой ветчинки» или, к осенскому Престолу, Сергову дню, как склюнет гусик первого ледку, холодчику птичьего – о том и во снах не снилось. Эх, завей горе верёвочкой – хоть на паперть подавайся! Да что беды перебирать? У нас про то так толкуют: сколько насчитаешь, столько и накликаешь.
 Мало того, что чугунки пусты, так ещё мужики-то наши, за редким исключением, придерживалось православной веры, а значит, блюли посты, и разговлялись только по великим праздникам.
Испокон веку крестьянская еда хоть в Кирово, хоть в Игино отличалась простотой – заглавным на столе моих земляков всегда было «варево»: похлёбки. По скоромным дням кушанья заправлялись свиным салом или «затолокой» (внутренним свиным жиром), по постным – конопляным маслом. Обычная пища для поста, к примеру, Петровского – «мура» или тюря из хлеба, воды и масла. Большим подспорьем, приварком, были набранные ребятишками «на гулянках», в лесу грибы, ягоды, щавель. Для «скусу» – хрен, укроп да чеснок.
Молоко, коровье масло, творог, мясо Господь посылал на крестьянский стол в редкостные дни – на свадьбах, при разговении, в престольные праздники.
Особо-то не шиковали, не разносольничали и в праздники. Еду лишь лучше приправляли – «варево» готовили с мясом, а кашу – на молоке. Даже обычная на сегодняшний день жареная картошка была праздничным блюдом, жарили её со свининой. И случалось это тоже по великим праздникам, в мясоед, особенно в холодное время года – на Покров, Зимнего Николу, Рождество, а то и на Святочной неделе. На Крещенье, Сретенье варили холодец из свиных ног, из птичьих потрохов. (Считай, и «Хрищенья» не отгулял, коли косарецкого не заломал!) Вволю же мясо ел бедный мужик лишь на Загвены, на Покров.
 Даже в моём детстве скажет, бывало, дедушка: «Крестьянин завсегда кормится от трудов своих». А уж во времена прадеда хозяйство мужицкое, в основном, было натуральное, как говорится: «Что потопаешь, то и полопаешь». И потому под рукой у стряпухи – лишь огородная да полевая снедь. Привозное – в редкую стёжку. Замотанной оравой ребятишек, работой по двору, бабе нашенской не до разносолов, поэтому, как правило, кормились крестьяне изо дня в день всё теми же «щтями» да кашей. Дай Бог, хоть этого в чугунах вдосталь!
Морковь и свёклу-то почти не выращивали, потому и заглавными овощами на крестьянском столе были, и гадать не приходится, – капуста, лук. Огурцы появились лишь после Гражданской войны, а помидоры – и того позднее – перед Второй Мировой. Правда, не переводились у нас с прадедовских времён чечевица, горох и фасоль.
А как же картошка, без которой сегодня мы и стола не мыслим? Хотя во второй половине XIX века мужик наш к ней и начал привыкать – всё чаше сеял её на своих наделах, но пока она ещё не вошла в число важнейших культур и до 1860 года приживалась «туго». А ведь завезена-то в Россию была ещё при Петре I! Под «картохи» отводилось всего ничего – полтора процента посевной площади. И всё же – благодаря распространению картофеля, урожайного и простого в выращивании, многие крестьяне были спасены от голодной смерти.
Уходили в прошлое традиционные для нашей кухни морсы, взбитни и взвары. Но всё ещё, как в былые века, раз в неделю бабы «налаживали» квас. А и то верно! Без него никуда: ни на сев, ни на косовицу. Правда, с тех пор как объявился в наших краях новомодный напиток – чай, самовар поныне хозяйствует на русском столе. Раньше-то в деревнях чаепитие и вовсе не водилось, и слыхать о нём не слыхивали, и знать не знали, а кто и употреблял чай, так только лишь во время болезни, и заваривали его не совсем обычным для этого напитка способом. Помню, рассказывали старики: мол, про чай держали в дому отдельный глиняный горшок. В него насыпали заварку, заливали водой и томили в печи, словно обычные травяные узвары.
В деревне, что всегда кормила Русь, хлебушка на душу приходилось в ту пору три фунта на день. В основном, конечно, выпекали ржаной, ведь испокон веков русский человек почитал чёрный хлеб не как-нибудь – родным братом! Пшеничный хлебушко был редкой редкостью, пшеничная мука никогда не встречалась в обиходе крестьянина, разве лишь в привозимых из города гостинцах, в виде булок. Так и велось: белый хлеб – для белого тела. Печатные пряники и калачи считались лакомством. Дети заказывали батюшке как подарок привезти их с ярмарки.
Блины в деревне нашей, сколько помню, – обыденное, повседневное печево. Так век уж какой? А тогда, при жизни моего прадеда, пироги и блины заводились лишь по великим праздникам. Да и стряпали их из чёрной ржаной непросеянной муки с горохом.
Толпами ходили по селу нищие, стучались в окна и просили хлеба «Христа ради». И не было от них прохода. Теперь и не вспомнить о лютых хворях – тифе и цинге. А в ту пору люто свирепствовали они у нас из-за голода. Поэтому-то даже в самом благополучном 1913 году средняя продолжительность жизни в России составляла тридцать с половиной годков! А с чего бы она была долгой да счастливой, коли среднее количество хлеба на душу составляло в России четвёртую или пятую часть того, что в других странах признавалось необходимым для обычного существования.

Не прочтя молитвы, за стол в прадедовскую пору не садились. «Ай, нехристи, басурманы какие?» Не настырничали, раньше хозяина к обеду никто не приступал и руки не протягивал. Кто ж захочет от деда ложкой по лбу схватить?
Хозяин кроил хлеб (только название, что «хлеб», испечён-то из лебеды да осиновой коры!), подавалась для всех домочадцев одна большая чашка пустого варева, сдобренного конопляным соком, даже маслице постное не шибко водилось. Кому не очень сытно, можно поткать в соль свёрнутым пучком лука. После обеда, испив квасу-сыровцу, также читали молитву. Встал из-за стола, а есть всё одно хочется, словно и за ложку не брался…
Из последних сил держали коровёнку. Чем ещё детушек поднять, как ни молоком? А коли в хозяйстве водилась какая-никакая лошадка, считалось, что мужик более-менее стоит на ногах, и прозывался он тогда «маломощным». Те же, кому посчастливилось владеть двумя лошадьми, – уж и «середняки»; а коли три, четыре и более, что было чрезвычайно редко, – «состоятельные». Ясное дело, кто не имел лошади вовсе, считался бедняком. По данным военно-конской переписи за 1899-1901 годы число безлошадных дворов составляло в Орловской губернии двадцать девять процентов.
Рабочий и рогатый скот в большинстве случаев был очень плох – «худ, изнеможён работой и бескормицей». Отправится мужичок на своё скудное подворье задать корму, обрядить изревевшуюся скотину, и хоть самому плачь: сено давным-давно подъелось, хоботья на исходе, а чтоб подсыпки какой – об этом и речи нет. И в сусеках – охапка ржаной да охапка яровой соломы. Никак до новолетья не дотянуть! Ну, так «видючи беду неминучую, не заткнёшь дыры онучею». Кручинься, не кручинься, а, чтобы избежать падежа, чтобы не кормить во время зимних и весенних месяцев, спешили хозяева крупный скот по окончании полевых работ сбыть прасолам (скупщикам). Куда деваться, коли выхода другого не оставалось?
Двери по тому времени, отлучаясь, подпирали палочкой. Что брать-то?

А время, как бы прижимисто оно не относилось к крестьянину, ползло ли на разбитой прадедовской телеге всё по тем же, укатанным веками просёлкам, шло ли с залатанной котомкой, всё же двигалось вперёд и вперёд!
И в эти годы в крестьянской одежде наряду с архаическими традиционными чертами стали отражаться новые веяния, характерные для периода зарождения капитализма. Как подтверждение хозяйственного благополучия, семейный достаток надо было «казать» не только по большим праздникам, но и в повседневном быту. Крестьянин всегда помнил древнюю поговорку «Встречают по одёжке».
Деревенское платье по-прежнему всё ещё домотканое, по будням мужики ещё носят посконное бельё, всё ту же длинную рубаху с косым воротом, порты, но зажиточные уже могут себе позволить покупать для праздников фабричные ткани. Постепенно шёлк и сатин начали заменять домотканое сукно, «самотканки вытеснялись ситцем. Зипуны и кафтаны – кофтами и пиджаками».
Женщины (во все времена) более тщательно следят за модой. Девушки и бабы к концу XIX века охотно одеваются наряду с понёвой в сарафаны и «юпки» с приталенными кофточками, в «польты». На дно сундуков постепенно переходят кички и кокошники, заменяясь платками и подшалками, повязанными на всевозможный интересный манер, или просто накинутыми на плечи (деревенские красавицы ходили с непокрытой головой). Возникают новые приёмы (более изысканные) в ткачестве.
По великим дням можно было увидеть кировскую бабу в лёгких полсапожках, а мужика в тяжёлых, собранных в гармошку, широких сапогах, хотя лапти и онучи остаются ещё самой распространённой «обуткой». Бабы наши любили наряжаться не только в праздники. На более чистые работы (например, на сенокос) выходили в одёже, украшенной вышивками, лентами, на головах – яркие цветастые платки.
Обычай этот сохранился и в наши дни. Выйдешь, бывало, в покосы, залюбуешься пёстрыми бабьими платками да цветастыми сарафанами, на сердце – светло и радостно, словно не буден день, а самый что ни на есть деревенский праздник.