шаман 4

И они ушли.  А я остался. И неожиданно для себя  заплакал. Глаза щипала обида и слёзы катились, сыпались градом. Мне было так жалко себя, что хоть вой! Я и выл! Размазывал по лицу слёзы и выл:
– Я  не просил рождаться шаманом. Я не просил рождаться шаманом, у которого нет учителя. Я не хочу делать больно маме, не хочу, не хочу…
Я не знаю, сколько это продолжалось. Этих «не хочу» оказалось так много, что выплакав их, я не заметил, как слова поменялись местами . И услышал как говорю: – я хочу… хочу быть… … уметь любить сердцем. Понял смысл сказанного и от изумления замер. На реснице повисла слеза, сквозь неё я увидел, как лепестки ромашки изогнулись, потянулись ко мне, словно хотели обнять, остудить горящие щёки… Это потом я узнал, что капля-слеза сработала как линза, искривила пространство, но в тот миг я верил, что это живой цветок, он жалеет и любит меня. До этого я не задумывался, как ко мне относятся растения или облака, или ветер, который не дед Сэвтя, а просто воздух, вкусный, ароматный, который надо запивать родниковой водой. Любят ли они меня?  Теперь я всматривался в травинки, изумлялся атласному изяществу плавных изгибов. Затаив дыхание, следил за изменчивостью цвета в солнечных лучах. Слышал, как под корой берёзы струится сладкий сок, как бело-розовые колокольчики-брусники, такие хрупкие, что сквозь них проходят солнечные лучи, покачиваясь, позванивают.  Я увидел белую подушку ягеля и ахнул от сознания, что это жемчужная модель инопланетного мира здесь, сейчас. И я её вижу.  Я не знаю, в какой момент отключилось сознание, и осталась только радость красоты, которую я впитывал руками, кожей, сердцем….
Я вдруг увидел, что каждый цветок, листок, травинка, излучают светлое сияние. По краям оно наливалось жёлтым цветом, а он плавно переходил в розовый, сиреневый. Вся тундра сияла, словно в тумане включились невидимые цветные лампочки. Сияние каждого цветка стремилось к синему небу. Но были и шары света, которые плавно перемещались среди сияния растений. Я догадался, что это Души животных.
Я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить, не потерять это волшебство и мне на плечо села птица. Маленькая пичуга с зелёной грудкой в облаке нежного света. И чудо не исчезло, а засияло новыми красками. Переполненный этой красотой, я прошептал:
–  Так вот какая у тебя Душа, моя земля… я люблю тебя…
Огромный вислоухий заяц потерся о мою ногу, словно домашний кот и поскакал дальше. Из-за сияния вокруг себя, он казался по-зимнему белым.  А я вздохнул всей грудью и пошёл домой.  Возле чума я увидел маму. Она стояла в облаке золотистого света, смотрела на меня и улыбалась.
–  Ты такая красивая, такая золотая. Давай завтра поедем к отцу?
Мне нестерпимо хотелось посмотреть, какая у него Душа. И какие  Души  у оленей. Душу зайца я уже видел.

        Как я и думал, Душа отца оказалась такой же, как у мамы, только чуть ярче, с медным отливом. И я тут же решил «медью» больше не ругаться. Мои вездесущие духи дружно захихикали.
Олени меня потрясли: Души у них оказались бежевыми! У рогачей потемнее, у важенок посветлее, а у оленят почти белыми. И это были такие тёплые Души, что я сразу понял – это тепло доброты. Я не хотел от них отходить, а они тянулись ко мне, тыкались мордами в плечи, в руки. Кто-то из них горячим языком лизнул меня по щеке. Словно погладил. Словно я оленёнок.
Всё было хорошо, но тут на дежурной упряжке подъехал пастух. Это был незнакомый дядька. Душа у него была скукоженная, как старая сумка тучейка, еле-еле светилась тусклым серым  светом. А на затылке и спине вообще не светилась.
Это было так неожиданно и так неправильно, что я растерялся. Потом я уже ничего не видел. Резкая боль скрутила шею, сломала спину.
–  Сынок, что случилось? – забеспокоился отец.
–  Расскажи мне, кто этот человек, – задыхаясь от боли, я показал на пастуха. – Откуда он приехал?
–  Издалека.
–  Зачем?
–  Ты же видишь, оленей пасти. Почему ты спрашиваешь?
–  Хочу знать. Скажи, а там, где он жил, там нет оленей?
–  Есть, но… видишь, ли, недавно у него умерла жена, такое горе. Ему тяжело там было. Вот он и приехал. Ладно, пойдем чай пить.
Отец повернулся и пошёл в чум, а я отошёл от пастуха подальше, боль стала меньше.  Я стал думать. Значит, от горя так бывает, что Душа становится такой некрасивой, слабой…
–  Да, Натена, от горя так всегда бывает, – подтвердил дед Сэвтя.
Я едва не расплакался, потому что с этим горем я не смогу ничего сделать. Вот если бы я мог дать ему немного своей  Души… Интересно, так можно?
–  Так можно, – согласился дед Нойко. – Не боишься за свою Душу?
Боюсь? Да после вчерашних откровений и всей той боли, что я вытерпел… да, боюсь. Но, все равно, рискну. Нельзя, чтобы Душа так болела, даже чужая.
– Вы знаете, как это делать, ну, свою Душу отдавать?..
Духи молчали. И тогда я пошёл к этому, незнакомому пастуху.
–  Ань торова, меня зовут Натена, – сказал я,  сдерживая боль в спине.
–  Торова, – ответил мужчина.
–  Вы должны вернуться домой. У Вас Душа болит от горя и ещё она болит от разлуки. У Вас там дети остались и внуки? Вы нужны им.
Мужчина задумчиво смотрел на меня, а я смотрел на его Душу, которая то разгоралась новым светом, то гасла. Я всем сердцем хотел, чтобы он улыбнулся и вернулся к детям. Они вылечат его. Мужчина улыбнулся глазами, повернулся и пошёл. Я видел, как через дырку над его спиной вытекает свет. И тогда я, совершенно неожиданно для себя, догнал этого дядьку, подпрыгнул и хлопнул в ладоши прямо над дыркой! Дядька вздрогнул, его душа на миг сжалась, а когда распрямилась, дырки не было. А  меня тут же перестала мучить боль.
–  Ты чего?  – спросил он.
–  Ничего, кузнечика поймал!– нагло соврал я и показал ему кулак.
Духи молчали. А я прислушался к себе. Как там моя Душа, не пострадала? Жалко, что я её не вижу. Хотя  я только свою не вижу, а дедушки мои ни у кого Душу не видят и ничего. И люди, которые не шаманы, тоже не видят. Поэтому такие смелые: говорят и делают, что хотят, не заботясь ни о своей Душе, ни о чужой…

       Остаток каникул прошел без приключений, хотя, если честно, это было одно большое приключение, наполненное красотой. И удивительное дело, меня совершенно перестали бояться звери: хомяки-лемминги, потеряв страх, лезли под ноги. Зайцы, только что на ручки не просились. Белки, птицы стаями предпочитали отдыхать у меня на плече. А однажды пришли песцы, сели рядом со мной и улыбались. Глазами.
–  Это они греются у твоей души, как ты грелся возле оленей, – восхищенно прошептал Сэвтя.
–  Все-таки мы молодцы, успели, – радостно сказал дед Нойко.
Я встрепенулся.
–  Что успели, опять что-то натворили?
Духи радостно рассмеялись.
–  Говорят, что если ребёнок до десяти лет не научится любить сердцем, то всё, считай, пропало…– улыбнулся Вадё.
–  Ребёнок-шаман, или любой ребёнок?    – осторожно уточнил я.
–  Любой, а уж ребёнок-шаман… Для тебя это вообще вопрос жизни и смерти. Это ж основа твоей профессии, – кивнул дед Сэвтя.
–  Да, это вы молодцы, – важно согласился я. – Честно, спасибо. Без ваших подсказок я бы никогда не догадался, как это, любить сердцем. И никогда бы не узнал, какое это счастье.

        Так мы  жили счастливо до конца лета. Я любовался Душами растений и звериной мелочи. Залечил лапу зайца и крыло птицы, вернее, их Души, которые, оказывается, от испуга  могут заболеть.
А потом я вернулся в школу.  И каждый день думал, что лучше бы я в тундре остался.


            5.   Фиолетовая нить.  Поиски истины.


       В школе я появился эффектно: вошёл, оглядел всех туманным взором, побелел лицом и грохнулся замертво!
Всё произошло за три секунды, мои Духи так и не поняли, что случилось. А потом им знатно намяли бока вездесущие детишки, устроившие суматоху из простого обморока.  Ну ладно, из не совсем простого и  продолжительного. Очнулся я в пришкольной больничке, как и положено тяжело больному на белых простынях в палате на одну персону.
– У вас, молодой человек, полное истощение организма, авитаминоз, – авторитетно заявил старенький школьный доктор, и улыбнулся. – Ничего страшного, поколем витаминчики, и через неделю будете, как новенький.
Духи, обступившие мое скорбное ложе, протяжно взвыли, но концерт не состоялся, потому что дверь в палату открылась. На пороге толпились мои одноклассники, жаждущие проявить милосердие. И мне стало так нехорошо, что глазки закатились куда-то под лоб, и я добросовестно сравнялся цветом лица с постельным бельем.
Доктор, в панике пытаясь найти пульс, схватил меня одной рукой, другой замахал на милосердных и зашипел, как гусь:
–  Низьзя, низьзя к нему! Уй-ди-те!
Мне полегчало, как только закрылась дверь. По крайней мере, я снова увидел доктора, тоже изрядно побелевшего. Вообще всё было до противного белым: доктор в халате, занавески на окнах, стены и прислонившиеся к ним Духи. Отличались разве что оттенком. Чтобы не видеть этого, я закрыл глаза и … уснул.
Сквозь сон я слышал, как кто-то, всхлипывая, пел мне детские колыбельные.  В четыре голоса. Когда я проснулся, рядом сидела и читала книгу наша школьная медсестра Ольга Николаевна. Позади неё стояли мои Духи-помощники.
–  Ну, слава Богу! – она провела рукой по моему лбу, мимоходом погладила по щеке и улыбнулась. – Кушать хочешь? А пить? Давай попьём.
Она ловко усадила меня в подушки и поднесла к губам стакан с водой.
–  Вот, молодец. Теперь отдыхай.
И ушла. Духи рванули ко мне, как оголодавшие щенки к миске с едой. Восемь призрачных рук гладили меня по голове, по лицу, по рукам и даже, извините, по ногам. При этом они всхлипывали и причитали:
–  Натена, внучек, как ты нас напугал, какой авитаминоз, что случилось, куда упадок… где болит, что, где…
–  Тише, – не открывая рта, попросил я их.
И они замолчали, зато растопырили глаза, в которых был немой вопрос.
–  Я не знаю, что случилось, – мысленно ответил  я. – Не знаю, почему у меня всё болит, и я…не увидел Душу Ольги Николаевны. И у доктора тоже… не может быть, чтобы у них не было Душ. Значит я…
Следующие пять минут я наслаждался мертвой тишиной. Как на радостях опять уснул, не понимаю.
Когда я проснулся, было утро. На тумбочке, рядом со стаканом воды стоял цветок в горшке. В нашей школе такие по всем подоконникам стоят.  Я не знаю, как он называется. Продолговатые толстенькие листочки на невысоком стебле и крошечные жёлтые цветочки. В  тундре я  таких не видел.
Я смотрел на цветок и наполнялся нежностью. Надо же, до чего велик мир, такое чудо сотворил. Не переставая восхища