32. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 33
Завершая расследование, Аглая Антоновна Трубецкая всегда возвращалась домой с чувством глубокого, почти телесного удовлетворения. За долгую жизнь ей довелось пожить в чужих домах, при разных людях, в разных обстоятельствах. Долгие годы она не видела для себя иной судьбы, кроме как служить — сначала преподавателем, потом компаньонкой, потом просто «полезным человеком при семье». Лишь под старость, оставив эту стезю, она смогла позволить себе редкую роскошь — жить так, как считает нужным, пусть и очень скромно.
Когда, возвращаясь домой, она поднималась на свой этаж в старом киевском доме, когда Эмма — верная, молчаливая, пережившая не одну эвакуацию и два отключения отопления — распахивала дверь, Аглая Антоновна всякий раз ощущала благодарность судьбе. За маленькую, но тёплую квартиру. За стены, увешанные фотографиями — в простых рамках, металлических, иногда серебряных, доставшихся ещё с довоенных времён. За возможность поставить чайник, достать фарфоровые чашки, пережившие не одну смену власти, и разделить это простое счастье с другими.
В день возвращения из Литвин-хауза к ней на чай зашёл сержант Виктор Зотов,собравшийся вернуться на фронт под Покровском. Эмма, как всегда, расстаралась: бутерброды с тремя начинками, свежая выпечка и медовый пирог — угощение, которое доставалось лишь избранным. Зотов посмотрел на стол и простонал:
— Если я буду приходить к вам слишком часто, то быстро догоню по комплекции начальство. А на повышение тогда можно не рассчитывать.
— Полно, Виктор, — улыбнулась Аглая Антоновна. — Вам это не грозит. Ешьте спокойно, на фронте не докармливают.
Зотов подчинился с явным удовольствием. Где-то на третьей чашке чая и восьмом бутерброде он наконец решился перебить хозяйку, которая, как водится, рассказывала о погоде, скачках цен и странностях нынешнего времени.
— Когда вы впервые заподозрили Анну Литвин? — спросил он, тянуясь за очередным кусочком.
Аглая Антоновна отставила чашку и взялась за вязание. Она как раз начала вторую пару тёплых носков — для бойца с позывным Дерек, которого знала лишь по письмам. Несколько сантиметров будущего носка уже были готовы.
— На этот вопрос трудно ответить, — сказала она, сосредоточенно нахмурившись. — Меня с самого начала поразило противоречие между уликами и психологией. Если считать смерть Анны Литвин самоубийством, то любой, кто её знал, подтвердил бы: она не была склонна к таким поступкам. Она слишком любила себя.
Но если признать, что это убийство, то уверенность в том, в какой именно чашке был яд, могла быть только у трёх человек: у мужа, у Ксении и у Мани.
Чем дольше я размышляла, тем меньше верила в виновность каждого из них. Из разговоров, из мелочей, из обрывков фраз у меня постепенно сложился портрет женщины холодной,расчётливой и крайне эгоистичной. Она не отступала ни перед чем, если речь шла о её желаниях. Это подтверждалось буквально на каждом шагу.
Такая женщина не растеряется перед мужем и не наложит на себя руки из-за отвергнувшего её мужчины, тем более, что два года назад она вполне могла выйти за него замуж. У неё было состояние, здоровье, уверенность в себе. Сентиментальность была ей чужда. Она умела нравиться, умела управлять людьми. Чтобы такая вдруг покончила с собой? Нет, я в это не верила с самого начала.
Зотов усмехнулся:
— Удивительно, как ваши мысли совпали с выводами начальства. Не иначе, телепатия.
Аглая Антоновна снисходительно кашлянула:
— Альтернатива тоже заводила в тупик. Кто убийца? Муж? Ксения? Маня?
С точки зрения улик — каждый мог. С точки зрения характера — ни один.
Она начала с Ксении. Та была истощена, запугана, жила в постоянном страхе потерять мужа. В таком состоянии возможны срывы. Но не хладнокровное, продуманное отравление. Она была существом кротким, зависимым, привыкшим опираться на более сильных людей. На преступление такого рода она не способна.
Зотов кивнул.
— Муж, разумеется, был главным подозреваемым, — продолжала Аглая Антоновна. — Оскорблённый супруг, шок, давление. Всё сходилось. Но после разговора с ним я отбросила эту версию. Он страдал искренне. Он винил себя — не в убийстве, а в том, что мог довести её до отчаяния. Это был человек открытый, почти детски прямой. Я не могла поверить, что он способен на убийство.
Она на мгновение остановилась и сказала:
— Серьёзный мотив был у Мани.
Зотов удивлённо поднял брови.
— Серьёзный?
— Самый серьёзный, — спокойно ответила она. — Любовь. Она любила его молча, годами. Он привык к её заботе и не задумывался, что она для него значит, пока не возникла угроза разлуки. Они идеально подходили друг другу. Но Маня — человек внутренне нравственный. Для неё добродетель — не поза, а естественное состояние. Такие люди не травят. Они страдают.
И тогда я поняла: смерть Анны Литвин — не самоубийство. Но и не убийство в привычном смысле.
— Тупик, — хмыкнул Зотов.
— Именно. И тогда я решила отбросить улики и слушать интуицию.
Отравление — это не вспышка. Это расчёт. Эгоизм. Презрение к другим. Стремление добиться своего любой ценой. И все эти качества я обнаружила лишь у одного человека — у самой Анны Литвин.
Она замолчала, перевернула вязание и продолжила:
— Она сама попала в собственную ловушку. Маня видела, как она сыпала что-то в чашку. Маня решила, что это сахар — слишком много сахара для человека, который пьёт кофе почти без него. И она поменяла чашки местами. Не из хитрости — из заботы.
Зотов слушал, не перебивая.
— Маня молчала, потому что не хотела, чтобы муж узнал правду. Она хотела его спасти — и физически, и душевно.
А лунатизм лишь выдал её. Во сне она повторяла свои движения. Тогда всё встало на свои места.
Зотов вздохнул:
— Красиво. Страшно красиво.
— Это не красота, Виктор. Это справедливость.
Когда человек ставит свои желания выше чужой жизни, он рано или поздно сам становится жертвой.
Зотов посмотрел на неё с искренним уважением:
— Война, смерть, следствие — а вы всё равно сохраняете ясность ума.
Аглая Антоновна чуть улыбнулась:
— В этом и состоит моя работа.