Памяти Алексея Михайловича Пескова - профессора ли

Некоторое время назад совершенно неожиданно узнал о безвременной кончине своего Учителя – профессора русской литературы Московского Университета, доктора филологических наук Алексея Михайловича Пескова (31.12.1953 – 22.10.2009). Наверное, сама судьба распорядилась так, что я пишу эти воспоминания о нем, практически достигнув того возраста, на который приходился расцвет жизни, научного и литературного творчества Мастера. Как известно, в годы, затронутые в этом очерке, Алексей Михайлович параллельно педагогической работе с абитуриентами, студентами и аспирантами, активно занимался научной и публицистической деятельностью, написав в конце 80-х – 90-е годы несколько монографий, посвященных российско-французским культурным и литературным связям, (в том числе «Буало в русской литературе XVIII – первой трети XIX века» (1989), несколько серьезных исследований о Боратынском (как например «Летопись жизни и творчества Е.А. Боратынского» (1998), биографию Павла I, а немного позднее – уже в нулевые также произведение, которое, думаю, и сейчас способно вызвать немалый резонанс, как с литературной, так и с общественно-философской точки зрения «’Русская идея’ и ‘русская душа’» (2007)

Я наверно еще не раз вернусь к этим его работам, прочтение которых мне еще предстоит… Но мой рассказ – об Алексее Михайловиче – педагоге. Когда встал вопрос о том, к кому пойти учиться в просеминар абитуриентов, знакомые порекомендовали именно А.М. Пескова. Пробиться к профессору Московского университета в те годы было крайне сложно, так как желающих было море – и не удивительно, что он согласился взять меня в группу только на следующий год. В небольшой квартирке на м. Щербаковская (ныне Алексеевская) дверь открыл невысокого роста, коротко стриженый энергичный мужчина с русыми волосами с глубоко поставленными необыкновенно живыми голубыми глазами. В качестве краткого собеседования он задал единственный вопрос: «Что писал Николай Александрович Добролюбов о пьесе Антона Павловича Чехова «Вишневый сад»?» Я не растерялся и ответил четко и определенно: «Добролюбов ничего не мог написать об этой пьесе, так как к моменту ее сочинения он давно умер». Алексей Михайлович рассмеялся, подтвердил, что ответ совершенно правильный  и принял меня в свою просеминарскую группу абитуриентов. Это было наверное в мае или июне 1991 г. На лето он дал небольшое задание – составить краткий литературный каталог по ранним (дореволюционным) стихам Владимира Маяковского, чем я, собственно, увлеченно и прозанимался все лето.

И вот начались занятия. Нам предстояло изучить достаточно насыщенную на тот момент программу для абитуриентов гуманитарных факультетов по литературе, на основании которой должны были разрабатываться темы вступительных сочинений. Нас в группе было пятеро, трое собирались поступать на юридический факультет, одна девушка на экономический, и я на исторический. Программы подготовки для всех этих факультетов в большей или меньшей степени совпадали на тот момент, но вот уже буквально к лету следующего года Алексей Михайлович нам сказал, что программы расширили примерно на 30 процентов за счет включения в них таких произведений, как «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака и мн.др.

Педагогический метод Алексея Михайловича представлял собой сочетание методов лекционной работы, с помощью которых Учитель представлял новый материал, с  непосредственным взаимодействием с абитуриентами, предусматривавшим ответы на вопросы, проверку сочинений, выполненных дома, а поначалу, когда навыки написания сочинений были еще не отработаны,  -  небольшие задания по пройденному материалу, которые необходимо было выполнять письменно на самих занятиях. У меня до сих пор в Москве лежат эти тонкие зеленые тетрадки, с его пометками по стилистическим, грамматическим, речевым и  прочим ошибкам, начиная с задания по пьесе Алексея Максимовича Горького «На дне»… Слушатель и читатель он был в высшей мере профессиональный, он моментально отделял главное от второстепенного, и когда, например, он попросил в течение минуты рассказать об особенностях гражданской лирики раннего Пушкина, а я начал углубляться в анализ отдельно взятых стихотворений, Учитель сразу сказал, что это не самый лучший способ раскрыть тему, и что в этих своих попытках я предстаю все тем же «каталогизатором и систематизатором», которым он меня окрестил с самого начала наших занятий.

Алексей Михайлович отличался необыкновенной эрудицией, блестящим знанием французского языка, разъясняя, в зависимости от необходимости, те или иные французские реалии или устойчивые выражения, которые вошли в употребление в русском языке спустя годы, например, рассуждая о месте и роли тех или иных персонажей в произведении Грибоедова «Горе от ума». Именно от А.М. Пескова я впервые услышал слово raisonneur – «носитель здравого смысла», «резонер», а также термины «сублимировать»  и «сублимация», и спустя многие годы именно не без влияния Мастера избрал тему «Проблема сублимации в психоанализе» для дипломной работы по программе дополнительного образования.


Когда Алексей Михайлович рассказывал об идее и основных сюжетных линиях  тех или иных произведений русской классической литературы, он обращался к более широкому историческому, социокультурному контексту, знание которого позволяло лучше понять в какой именно обстановке и в каких именно традициях написано то или иное произведение, будь то роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин» или роман-эпопея Льва Николаевича Толстого «Война и мир» или произведение «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского. Он настойчиво рекомендовал, даже можно сказать требовал, чтобы мы выучивали достаточно пространные фрагменты как из стихов, так и из прозы наизусть.  Талант Учителя проявлялся, в частности, в сопоставлении произведений поэтов-современников либо полностью, либо в существенных фрагментах.

Так, например, он сравнивал «Утро» Н. Некрасова и «На железной дороге А. Фета. В данном случае А.М. Песков это делал для того, чтобы подчеркнуть, насколько по-разному развивают два поэта современника сюжетные линии своих стихотворений, насколько по-разному смотрят на мир и воспринимают окружающую действительность: Некрасов – резко отрицательно, Фет – с несколько идеализированной романтической позиции.

Давайте вспомним эти два стихотворения:

Николай Некрасов Утро

Ты грустна, ты страдаешь душою:
Верю — здесь не страдать мудрено.
С окружающей нас нищетою
Здесь природа сама заодно.
Бесконечно унылы и жалки
Эти пастбища, нивы, луга,
Эти мокрые, сонные галки,
Что сидят на вершине стога;
Эта кляча с крестьянином пьяным,
Через силу бегущая вскачь
В даль, сокрытую синим туманом,
Это мутное небо... Хоть плачь!
Но не краше и город богатый:
Те же тучи по небу бегут;
Жутко нервам — железной лопатой
Там теперь мостовую скребут.
Начинается всюду работа;
Возвестили пожар с каланчи;
На позорную площадь кого-то
Провезли — там уж ждут палачи.
Проститутка домой на рассвете
Поспешает, покинув постель;
Офицеры в наемной карете
Скачут за город: будет дуэль.
Торгаши просыпаются дружно
И спешат за прилавки засесть:
Целый день им обмеривать нужно,
Чтобы вечером сытно поесть.
Чу! из крепости грянули пушки!
Наводненье столице грозит...
Кто-то умер: на красной подушке
Первой степени Анна лежит.
Дворник вора колотит — попался!
Гонят стадо гусей на убой;
Где-то в верхнем этаже раздался
Выстрел — кто-то покончил с собой...

Афанасий Фет На железной дороге

Мороз и ночь над далью снежной,
А здесь уютно и тепло,
И предо мной твой облик нежный
И детски чистое чело.
Полны смущенья и отваги,
С тобою, кроткий серафим,
Мы через дебри и овраги
На змее огненном летим.
Он сыплет искры золотые
На озаренные снега,
И снятся нам места иные,
Иные снятся берега.
В мерцаньи одинокой свечки,
Ночным путем утомлена,
Твоя старушка против печки
В глубокий сон погружена.
Но ты красою ненаглядной
Еще томиться мне позволь;
С какой заботою отрадной
Лелеет сердце эту боль!
И, серебром облиты лунным,
Деревья мимо нас летят,
Под нами с грохотом чугунным
Мосты мгновенные гремят.
И, как цветы волшебной сказки,
Полны сердечного огня,
Твои агатовые глазки
С улыбкой радости и ласки
Порою смотрят на меня.
Конец 1859 или начало 1860


Разумеется, в этом контексте стоит упомянуть и въевшийся в память фрагмент из романа Л.Н. Толстого «Война и мир» о глобусе  из сна Пьера Безухова, в котором герой вспоминает о старичке-преподавателе географии Платоне Каратаеве. Алексей Михайлович просил нас выучить этот фрагмент наизусть, чтобы учащиеся усвоили как некоторые основы символизма, так отдельные особенности философского и религиозно-мистического мировидения Льва Николаевича Толстого:
 
«И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.   — Вот жизнь, — сказал старичок учитель.   «Как это просто и ясно», подумал Пьер. «Как я мог не знать этого прежде».   — В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать Его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает.»
***:
Сочетание мнемотической методики с методикой структурного анализа, погружения в материал произведений давало невиданный результат как в плане развития мышления юных абитуриентов, так и, собственно, с точки зрения достижения стоявшей перед педагогом задачи изучения произведений русской классической литературы, включенных в программу для абитуриентов.

Много было и необычного. Например, когда Алексей Михайлович рассказывал о «Преступлении и наказании», он предложил составить план-карту Петербурга на основании тех описаний и топографических примечаний, которые содержатся в романе Достоевского.  Это было очень ново и оригинально, а метод существенно помог в дальнейшем, когда на третьем курсе мы на кафедре истории средних веков с Татьяной Павловной Гусаровой стали осваивать историческую географию.
Алексей Михайлович сочетал в себе строгость научного и преподавательского подхода с необыкновенной доброжелательностью и интересом к каждому из абитуриентов исходя из того, насколько он видел перспективу каждого из участников группы стать серьезным специалистом в будущем.

Он неустанно развивал литературный вкус, историческое мышление, память и эрудицию каждого из участников своего просеминара. Задача, стоявшая перед ним, была поистине глобальна и масштабна, при темпе занятий раз в неделю по 1 ч 30 минут освоить за год ВСЮ ПРОГРАММУ по литературе для абитуриентов, составленную на тот год, и справился он с этой задачей поистине блестяще. Все поступили. А уроки, дух семинаров Алексея Михайловича и принципы его подхода остались у меня в памяти на всю оставшуюся жизнь.

Светлая память Мастеру, замечательному Педагогу и Человеку, профессору русской литературы Московского Университета, необыкновенному эрудиту Алексею Михайловичу Пескову.


Константин Челлини,
историк, переводчик, поэт, член Российского союза писателей