Переосмысление
Переосмысление
Кассий сильно вдохновился своими мыслями, что были записаны в книжный артефакт. Он был воодушевлён новыми знаниями, и миниатюры и стихи лились рекой. Но наступил вечер, ветер начал завывать и поднимать столбы пыли. Кассий лежал в кровати и задумался; его тревожил один момент: он не мог вспомнить, какие книги читал пару лет назад. В попытке освежить память Кассий встал с кровати, но ему пришлось, пошатываясь, присесть на стул. В висках застучало, а в глазах поплыли чёрные пятна, будто кто-то выкрал несколько секунд его жизни вместе со светом. Отдышавшись, он с трудом продолжил путь. Решив освежить память тем, что его вдохновило, и, найдя нужный корешок, он достал книгу «Франц Кафка — “Превращение”».
Читая книгу, его не покидало ужасающее чувство дежавю: Кассий одновременно знал продолжение, но никак не мог его вспомнить. Дочитав, Кассий стал ещё более уверенным в себе; он почувствовал себя идеальным поэтом, сочетающим грязный реализм с прекрасной реальностью.
Прошло несколько дней, а Кассий всё продолжал писать. Каждый новый текст он перечитывал с упоением, находя в нём гениальные прозрения. «Закончил. Ещё один шедевр, достойный пыльных полок рядом с Кафкой», — с наслаждением думал он, любуясь собственной рукописью. Ему уже мерещился будущий литературовед, который будет писать диссертацию о «хрониках его прозрений». Во время этих размышлений он взглянул в угол комнаты, где увидел ту самую книгу и перо.
— Точно, я же теперь могу нести свои шедевры и гениальные мысли в массы прошлого, — сказал Кассий и, взяв ручку, уже без страха крутанул шестерёнку. Ещё один разряд тока прожиг ему руку, и он потерял сознание.
Открыв глаза, Кассий оказался в совершенно незнакомом месте. Оглядевшись, он понял, что находится в библиотеке. На нём был длинный хитон из тонкой беленой шерсти — одежда, полагающаяся свободному человеку, имеющему досуг для бесед и размышлений. Но с первым же шагом он почувствовал странную скованность. Ткань, струившаяся по одной ноге, на другой неприятно натягивалась и цеплялась за колено, обнажая голень. Казалось, портной, шивший этот наряд, не мог решить, для агоры ли он или для мастерской. Дискомфорт бил по самолюбию Кассия, которое уже за короткое время поглотило его с головы до ног. Из тягостных размышлений его вывел незнакомец. Лицо неизвестного было мудрым и безобразным одновременно. Оно не было отталкивающим, а, напротив, притягивало внимание своей уникальностью, силой характера и интеллектуальной энергией, которая исходила прежде всего от его живых, пронизывающих глаз. Но наш поэт обратил внимание лишь на странность незнакомца, выражавшуюся в высоком, массивном и выпуклом лбу.
— Извините, вы были чем-то заняты и, по всей видимости, погрузились в свои размышления, — сказал незнакомец, осматривая Кассия.
— Да. Вы заметно мне помешали, — сухо и даже невежливо ответил тот, кто считал себя поэтом-лириком.
Лысый человек не отшатнулся и не нахмурился. Напротив, его толстые губы расползлись в едва заметную улыбку, а выпуклые глаза блеснули с ещё большим любопытством. Кассий смог заинтересовать незнакомца.
— Помешал размышлениям? Интересно, как это. А разве не сама Муза, бывало, будила тебя среди ночи, требуя записать строфу или набросок? Разве мыслительный труд — это не та охота, где любое вмешательство есть желанная помеха, новый след и новый повод изучить?
Кассий на мгновение опешил. Откуда этот уродливый старик знает о его прошлом, и как он с таким невежеством может обращаться к нему? Он хотел было резко ответить, но встретил спокойный, непробиваемый взгляд и запнулся.
— Я… Я размышлял о неудобстве этой одежды, той, что сейчас на мне, — неожиданно для себя выпалил он.
— А! — воскликнул незнакомец, и его лицо озарилось, будто он услышал самое важное признание на свете. — Значит, твои мысли были прикованы не к вечному, а к ткани, натирающей колено? И это ты называешь размышлением, которое я осмелился прервать? Не кажется ли тебе, что ты сердишься не на меня, а на собственную невозможность подняться над телом, которое давно должно бы стать слугой твоего духа, а не его господином?
— С чего ты взял, что я слуга своего тела? — уже раздражённо ответил Кассий.
— Вы выглядите как раб, что не доел своей похлёбки, и теперь его настроение зависит лишь от внутреннего голода, а по вам я такого бы не сказал. Всего вам хорошего.
Сказал незнакомец и покинул Кассия. Внутри Кассия бушевала буря негодования; от злости он, не замечая, сжал кулаки так, что его костяшки побелели. Отрицание этой суровой правды било по его самолюбию, а вокруг царила лишь тишина библиотеки, в которой он оказался. «Да как этот урод смеет поучать меня жизни?» — думал герой. Сравнение с рабом своих эмоций заставило его ощущать гнев, в котором он давно не пребывал.
Он провёл в библиотеке уже несколько часов. «Ну, это другое время, может, у них принято по-другому, это же не обязательно должно быть правдой, его слова — всего лишь его мнение и не более», — такие мысли всё чаще стали появляться в его голове в попытках договориться с самим собой, но мысль о том, что он был неправ, даже на секунду не возникала в его сознании. С каждой минутой, проведённой в этой библиотеке, Кассию становилось всё тяжелее. Апатия, та самая, что хуже любого творческого кризиса, уже начала медленно пожирать его изнутри, превращая мысли в безвкусную кашу.
Прошло уже пять часов после встречи с незнакомцем, а Кассий всё ещё сидел на том же месте. В голову ему пришла идея: «А вдруг я всё-таки неправ?» Эта мысль погрузила Кассия в ещё большую апатию и депрессию. Он пришёл к выводу, что ничему не может научиться. Что все его попытки были тщетны, а он сам — как та самая муха, что бьётся о стекло, не в силах понять, что преграда прозрачна и непреодолима.
В библиотеку вошёл тот же незнакомец, что и прежде, но Кассий уже не обратил внимания на его лоб — его привлекли умные и спокойные глаза незнакомца.
— Прошу прощения, вы всё ещё тут? — спросил незнакомец.
Кассий спокойно посмотрел и сказал. Из-за тишины, наполнявшей библиотеку, его голос прозвучал громче, но очень ровно:
— Да, всё так же сижу, размышляю о бытии, что окружило меня, когда мир, что я считал истинным, перевернулся дважды. Я не уверен, есть ли истина в этом мире, — закончил говорить Кассий. Его лицо уже не излучало уверенности в себе или гордости. По нему было видно лишь ощущение пустоты от понимания, что он не готов к жизни и что он глуп.
— Юнец, — тихо произнёс незнакомец, — познание не имеет конца. Прочтя одну книгу, умным не станешь. Но в этом и есть величие пути: ты всегда можешь развиваться, ибо душа не имеет предела. Помни: глупец мнит себя мудрецом, а мудрец знает, что он глупец.
Кассий слушал очень заинтересованно, но ответить у него не хватило сил — так велик был стыд за себя и за то, что он так низко пал в собственных глазах. Слова незнакомца проникли в самую душу Кассия; в тот момент он понял, что стыдно не быть незнающим, а стыдно быть уверенным в себе, ничему не учась, и верить, что ты уже всё знаешь. Ответить незнакомцу он не смог — сердце сжималось при попытке что-то сказать, ком застревал в горле. Незнакомец, глядя на поэта, всё понимал; в его глазах читалась не надменность, а понимание и даже радость за своего ученика, который пробыл с ним всего несколько часов, но уяснил основу. Не в силах вынести этот пронизывающий, но добрый взгляд, Кассий потупился. Его пальцы сами нашли в складках хитона холодное, привычное железо пера. Он так и не нашёл слов. Лишь судорожно, почти бегло провернул правую шестерёнку, и мир поплыл. Боль от тока оставила его наедине с гулкой тишиной собственной души.
Вернувшись в настоящие, он первым делом открыл книги, чтобы осмыслить то, что вынес из этого путешествия. Тогда он ещё не представлял, какой большой путь проделал истинный поэт.
«Я, по крайней мере, знаю о себе лишь то, что ничего не знаю. И в этом моём знании о собственном незнании, быть может, и кроется крупица истинной мудрости. Всё знание мира собрать нельзя, значит, и быть по-истине умным нельзя.
Видишь ли, представь себе ремесленника, который искусно владеет своим делом. Он может быть прекрасным гончаром, но разве это делает его сведущим в кораблевождении или врачевании? Нет. Так и тот, кого ты назвал бы глупцом, подобен такому ремесленнику, но в сфере разума. Он, достигнув некоторого умения в чём-то одном или даже просто нахватавшись поверхностных мнений, уже мнит себя знатоком всех вещей. Его сознание подобно небольшому сосуду, полному до краёв мутной водой; он думает, что обладает всем знанием, и потому ничто новое не может в него проникнуть.
Мудрый же человек, или, вернее, стремящийся к мудрости, подобен огромной амфоре. Он сознаёт её необъятную пустоту и потому жаждет наполнить её чистой водой истины. Эта пустота размером с космос, и он понимает, сколь безгранично море неведомого, и потому его душа пребывает в состоянии вечного искания. Так не есть ли величайшая глупость — довольствоваться малым, принимая его за целое, и думать, что этого достаточно? И не есть ли начало истинного знания — осознание собственного невежества, которое рождает в душе спасительную жажду учения? Потому я и говорю, что лишь тот, кто понимает, как много ему ещё предстоит узнать, стоит на пути к мудрости и настоящей истинности».
Свидетельство о публикации №226010701162