КрымНаш 2021. Балаклава

                Балаклава
   С пригорка наш автобус быстро катит вниз, за окном блёклая кустарниковая растительность и выгоревшая на солнце трава. Ничто не напоминает о близости моря. На автобусной стоянке гид немногословно обрисовала нам посёлок Балаклаву и, предупредив, что стоянка рассчитана на 1,5 часа, с явным облегчением отпустила нас в свободное плаванье. Напутствовав вдогонку:
– Не забывайте о времени, никого ждать не будем!
Спасибо, мил человек.
– Игорёк, «рысью» вперёд!
– Может быть, посвятишь в то, что задумала?
– По ходу, по ходу – для начала на набережную сооружённую англосаксами. Но к власти пришли большевики, слава Богу, рушить построенное не стали, просто дали набережной имя матроса, погибшего в этих краях. А фамилию запамятовала (Назукин…или Назукевичь, но точно от кулинарного изделия «назук»).
– Надеешься увидеть барельеф этого самого «Назука» или ступить на прогнившие деревянные половицы набережной.
– А вот и не угадал! Там уже в наше время поставили памятник Александру Куприну. Он очень любил Балаклаву, часто наезжал сюда (даже прикупил участок земли и посадил виноград). Но мечты не сбылись, и знаешь почему?
– Предполагаю, кому то более влиятельному приглянулся этот клочок земли. А ещё вариант: большевики «пронюхали», что хозяином стал автор «Юнкеров», бывший поручик царской армии и… конфисковали землю у неблагонадёжного...
– Первое твоё предположение больше напоминает нынешнее время, второе ; «Юнкера» были написаны, кажется, уже в эмиграции.
   Отняли землицу, и даже запретили посещать Балаклаву Куприну сразу после 1905 года, то есть, ещё при царизме.
И вот тут начинается такая история…
Захотелось мне одновременно с купринской Балаклавой увидеть место в бухте, где стоял на рейде легендарный крейсер «Очаков» под командованием лейтенанта Шмидта (кстати, в Питере есть набережная его имени), а почему бы здесь ей не быть?
– Хорошо, идём, раз ты знаешь куда – по дороге расскажешь, что ещё вычитала про Балаклаву. Смотри-смотри, наши «девушки-пенсионерки» свернули к ресторану. И это правильное решение, начинать экскурсию нужно именно с этого...
– Нет-нет, дорогой, «сытое брюхо» к остальному бывает глухо, сначала к Куприну… Не он ли стоит прямо по ходу, на набережной, облокотившись на перила? Точно, он! И смотрит Александр Иванович на бухту. Молодец скульптор, правильно подметил – море самая большая любовь писателя.
«А. И. Куприн – Станислав Чиж. Бронза. 2009 год.» ; читает Игорь, ; а теперь оглянись, видишь симпатичный такой ресторанчик, и называется «Татьянин мыс», вставай на фоне – будет тебе память о Балаклаве! А теперь давай семейное фото с твоим «кумиром».
– Да не кумир он вовсе, просто хороший писатель и интересный человек…
– Граждане отдыхающие, а также одинокие туристы, приглашаем вас на морскую прогулку на катере с выходом из бухты в открытое море! ; раздаётся совсем рядом.
– Дорогой, как же нам повезло, скорее, покупай билеты, я о таком даже не мечтала!
– Нет, ты всё-таки авантюристка, а вдруг опоздаем на автобус?
– Экскурсия продлится полчаса, вы увидите место входа в пещеру, где раньше ремонтировали подводные лодки, останки генуэзской крепости на берегу, маяк и ощутите настоящую качку в открытом море.
   По трапу на борт катера нам любезно помог взобраться молодой шкипер. Мы с супругом были первыми пассажирами, потому выбрали места рядом с открытой капитанской рубкой. Я не утерпела и спросила капитана, сидевшего за штурвалом:
– Товарищ капитан, а не могли бы вы остановится в том месте, где на рейде стоял крейсер Очаков?
Товарищ с недоумением посмотрел на меня:
– Оно, конечно, можно, только далековато будет, и мы сегодня туда не пойдём. Севастополь у нас не запланирован.
– Как так, разве расстрел случился не в бухте?
   Капитану на вид лет этак 40-45, совсем не юный. Загорелое обветренное лицо – шкиперская бородка и усы, и возможно ему совсем не нравится катать туда-сюда по бухте праздных туристов и отвечать на их глупые вопросы. Ему бы бороздить океаны и моря, или на крайний случай ловить рыбку «барабульку». И поэтому он недовольно ворчит:
– Я же сказал, что это в Севастополе было, сами посмотрите, где здесь может уместиться крейсер…А потом в сторону матроса:
– Закрывай, отчаливаем!
   Пока матрос копается с чалками, успеваю задать капитану вдогонку к предыдущему вопросу вполне себе наводящий…
– Не подскажете, где находится могила легендарного лейтенанта Шмидта?
– Да вы что там, в России, с ума что ли посходили – «легендарного, геройского, борца за свободу народа»… ; и всё в таком духе, передразнивает он кого-то, ; Если хочешь знать мое мнение о нём, то скажу прямо: Да чокнутый он, психопат! Возомнил, из себя бог знает кого, а мы, греки, потом расхлёбывай (кстати, у капитана абсолютная внешность русака). Наши балаклавские старики рассказывали, как их таскали в ГПУ, всё пытались докопаться… за Россию они или за «Крымскую республику»?..
   Такая вот неожиданная правда открылась о предводителе восставших матросов. Нужно будет поискать более развёрнутую информацию о «героическом» лейтенанте Шмидте.
   Игорь снова фотографирует всё подряд – «нору» в скалах для подлодок, кирпичные полуразрушенные генуэзские укрепления что на скалах прямо над Балаклавской набережной и старый маяк. А потом мы ощутили на себе настоящую морскую качку, заставившую плюхнуться в кресла, не дав возможности даже постоять, по-матросски широко расставив ноги. Солёные брызги от разрезаемых катером волн непрерывно окропляли наши лица. Публика неодобрительно посмотрела в мою сторону, когда я попыталась сделать фото на ступенях шаланды. Катер словно с горки нырнул с гребня волны вниз, и мне повезло... я удачно приземлилась на колени супруга.
   Понимаю, что в глазах публики выглядела глупо – вполне себе зрелая женщина (даже очень зрелая) спускается по ступеням с капитанского мостика в лодку, а море пусть и слабо, но штормит. Да только кому объяснишь, что с детства мечтала о море, примеряя матросский воротник (от так и не сшитой рубахи), хранившийся в бабушкином сундуке-«скрыне» (укр.). В детском садике завидовала мальчишкам, исполнявшим матросский танец «яблочко». И вот теперь при попытке устоять на ногах, плюхаюсь не удержавшись. Огорчилась? – так разбиваются детские мечты. Да-нет же и ещё раз нет – всё познаётся со временем и в сравнении.
   Причаливаем, тепло прощаюсь с капитаном, матрос протягивает руку, помогая удержаться на шатком трапе.
– О чём ты так долго говорила с капитаном? – спрашивает Игорь.
– Да так, выясняла кое-что, ещё об одном крымском герое Шмидте. В планах было увидеть место стоянки мятежного крейсера «Очаков» и посетить могилу героя. Оказывается, я здорово напутала, увлёкшись биографией Куприна времён революции 1905 года. И когда капитан «огорошил» меня стоянкой «Очакова» в Севастополе, тут и припомнилось прочитанное перед поездкой. А то ли «были» это, то ли «небыли»; решай сам.
   1905 год – накрывшая Россию революция прокатилась не только по всем крупным городам, но даже и отдалённым местечкам. Помню, как в архиве Саратова нашла документы о своём пра-пра-родственнике, участнике тех событий в далёком селе Сокур Саратовской губернии («хватит, попили нашей крови»… лозунг погромщиков усадьбы князя Голицына). А результат: тюремный срок, потеря здоровья и смерть в сорок лет. Митинги и беспорядки по всей России. В одном из них участвовал и Куприн (к тому времени довольно известный писатель). Ввязавшись в ссору с офицером, он был вызван на дуэль. Помирил спорщиков незнакомый морской офицер. Случайно им оказался будущий командир «Очакова» лейтенант П. П. Шмидт, пламенно поддержавший выступления в защиту освобождения узников совести. Писатель обратил внимание на «спасшего» его моряка. Это случилось в ноябре (вот она, единственная встреча интересующих меня персонажей, ставшая легендой). В декабре лейтенант Шмидт принял командование «Очаковым», провозгласив себя любимого не только командующим Черноморским флотом, но и главой Южно-Русской Социалистической Республики Крым с возможным отделением от России. Это всё вычитала позже в кометах к полному собранию сочинений Куприна.
– Не понимаю, причём здесь Куприн, он же жил в Балаклаве, а Шмидт был арестован и расстрелян в Севастополе.
– Понимаешь, всё оказалось так же просто, как добраться из Балаклавы до Севастополя… Услышав залпы орудий, Куприн помчался в Севастополь (ему хотелось до всего дойти самому). Своими глазами он увидел кошмар – «свечой горящий крейсер (пальбу орудий с берега по кораблю), стоны и крики, запах горелого человеческого мяса». Солдат расстреливающих в упор матросов, доплывших до берега. Кто- то из моряков сказал писателю, что все корабли, примкнувшие к восставшим, полностью разоружены. И Куприн, сам кадровый офицер, не сумел пережить варварски-жестокого отношения к безоружным: сначала он помогал прятать выживших матросиков, а потом в центральной газете опубликовал обличительную статью. Так в моём воображении Куприн и Шмидт оказались рядом, чуть ли не соратники. Больше того скажу: адмирал, руководивший расстрелом «Очакова», добился того, чтобы Куприну «на веки вечные» отказали не только в поселении в Балаклаве, но даже в посещении её. О чём с большим сожалением сам Александр Иванович, искренне любя это место, неоднократно писал и в письмах и в рассказах. А ещё он говорил, что никогда даже и не мыслил Крыма вне России. И якобы отправленная «по пьяни» телеграмма царю: дескать, «объявляю себя президентом демократической рыбацкой республики Балаклея» с подписью Куприн – всего лишь байка! Да только к Столыпину сия депеша якобы попала, и он вроде бы остроумно ответил: «Когда пьёшь – закусывай» и подпись Столыпин. О том, что молодой писатель не чужд «русской забаве – заложить за воротник», было всем известно.
– Так, конечно, всё это любопытно, но надеюсь, ты не потащишь нас теперь ещё и в Севастополь, лично мне достаточно и нынешнего путешествия. Да и вряд ли у нас будет столько свободного времени, мы ведь не все процедуры ещё закончили. А сейчас, может быть, пойдём где-нибудь покушаем?..
; Слушай, сколько раз тебе напоминать, не говори о себе  покушаем, говори – поедим!
– Да ладно тебе, от переноса слагаемых сумма не меняется, у тебя же была какая-то идея на этот счёт – ну, там кафешка или столовая с рыбным меню?
– На данный момент у меня есть идея лучше, давай, искупаемся и сделаем историческое фото – «Саратовцы в водах Балаклавы». А потом…
– Лично я к этому «подвигу» не готов: пасмурно, того и гляди пойдёт дождь, да и плавки не взял, ; ворчит недовольно супруг.
– Не печалься «старче», плавки купим на набережной в любой палатке.
– Если хочешь, купайся. А я пас, запечатлею твой «подвиг», только давай быстрей – очень кушать хочется!
   Быстро переодеваюсь в закутке на набережной и по ступенькам вниз. Плашмя падаю в воду (не до «этикета»). Вода – грязно-серо-голубого цвета, слабо-солёная и совсем не тёплая. Но мне главное, что я плыву в древней бухте Балаклава, где плавал Куприн, а до него многие представители народностей (листригоны), населявшие эту землю! И остров Крым, как и при Куприне и Шмидте, наш Российский. Плыву по направлению выхода (горла) из бухты, катера и яхты пришвартованы вдоль узкой полоски набережной, пловцов не видно, купальный сезон окончен, скоро октябрь. Игорь машет рукой и кричит: – Возвращайся!
   Переодеваюсь и бегом в поисках кафе с рыбным меню: одно, второе – есть любые мясные блюда, деликатесные устрицы, сёмга… местной рыбы нет. Уходим с набережной, времени почти не осталось, небольшой дворик в глубине, даже не кафе, скорее, пивная забегаловка – на три-четыре столика. Пиво на разлив… и на витрине жареная рыбка:
–Ура! Всё, больше никуда не пойдём, – Игорь плюхается на стул, – я заказываю кружку пива, а ты заказывай рыбу.
Здесь нет официанта: покупаешь пиво, в буфете рыбу и за столик…
– Скажите, пожалуйста, а нет ли у вас местной рыбки – барабули-султанки? – спрашиваю продавца за стойкой, совсем не пытаясь сразить его знанием местного деликатеса «по цене сравнимого с океанским», а лишь дабы ускорить процесс обслуживания.
– Была, да вышла вся, вон на витрине всё, что осталось… и себе под нос: – Вы же, как саранча (это, наверное, о нас туристах) налетели, всё сожрали, даже на цены не глянули.
   Совсем некстати за мной пристроилась семейная пара – мне ничего не оставалось, как оплатить витринный экземпляр. Оказалось, что это выловленная местными рыбаками ставридка, размером с салаку, и их всего шесть штук на тарелке. Пока Игорь запивал рыбу пивом, я съела одну, с другой он сфоткался. Выуживаю из своей «дырявой памяти», что рядом с набережной улочка, где жил писатель. И ещё при его жизни была открыта общественная библиотека, где в «Книге посещений» на титульном листе Куприн написал четверостишье:
Что за странная пора,
Что за век такой?..
То кричали мы «Ура»,
А теперь вопим «долой».
– К чему такая патетика, ведь ты исполнила, что хотела, искупалась в водах Балаклавы?..
– Да, всё так, но хотелось всего и сразу… а тут – «облом» с барабулькой. Куприн много писал, как балаклавские рыбаки и он вместе с ними, ловили сетями барабульку (она, кстати, водится только в Чёрном море). Насколько помню – мелкая рыбёшка красноватого цвета, красноглаза (у неё нет жёлчи), потому её не потрошат и не чистят. Жарят на углях и вкуса она совершенно необыкновенного! А впрочем, о чём только он не писал… есть у него почти ода местному молодому вину, которому здешняя публика не давала толком забродить, и оно неделями бродило у них в желудках, разбавляемое обыкновенной водой. Думаю, во время антиалкогольной Горбачёвской компании много проклятий от аборигенов было адресовано сему «святому семейству», приказавшему повсеместно вырубать виноградники и отдыхавшему заодно по соседству в Форосе.
   На автобусной стоянке нас встретила основательно повеселевшая гид:
– Как вам понравилась Балаклава, не устали?
– Да что там может понравиться… дыра – дырой! Ну, прогулялись по набережной туда-сюда – посмотрели на якобы развалины генуэзских укреплений… только с чего взяли что это 17–18 век, да у нас в Воронеже таких развалин «пруд-пруди», – ворчливо ответила дама в джинсовом сарафане и такой же бейсболке и добавила:
– Ещё додумались установить прямо на тротуаре скульптуру какого-то местного писателя, издали я даже подумала – живой. Смотреть нечего.
   Остальные члены нашей группы суетливо занимали свои места в автобусе. Мне совсем не хотелось «образовывать» ещё не старую даму (возможно, она привыкла к турецкому необременительному «комфорту»), и ей совсем не интересна история Балаклавы (таких туристов сейчас большинство).
   Теперь, дабы завершить Балаклаво-Севастопольский эпизод опишу, что мне стало известно (из разных источников) про другого легендарного героя «Севастопольской эпопеи».
   Лейтенант Пётр Петрович Шмидт 1867 г.р. практически ровесник писателя Александра Ивановича Куприна 1870 г.р. Судьбы их пересеклись в Севастополе, в грозовой 1905 год. Для одного это стало началом печального конца, для другого очередным поводом для творческого сюжета.
   Пётр Петрович Шмидт родом из знаменитой морской династии – отец адмирал, его родной брат геройский адмирал, фамилия на слуху у самого царя. И Петеньке прямая дорога во флот. Всё так – окончены питерские мореходные училища, получены звания. Неожиданно судьба (в лице его однокурсника Михаила Ставраки) преподносит Петеньке роковое знакомство. В среде интеллигенции бродят идеи нашего земляка Н. Г. Чернышевского (автора знаменитого романа «Что делать»). Близкая подруга Ставраки (обычная «портовая проститутка») так очаровала не юного, но наивного, да к тому же, заражённого демократическими идеями молодого офицера, что он взялся её перевоспитывать. Пётр Петрович выкупил её «жёлтый билет» (право на занятие проституцией), снял квартиру и занялся её образованием (чтением и письмом). Но стоило Петру отлучиться из дома, дама бежала в порт, и всё начиналось снова (пьянки, продажная «любовь»). Истратив все деньги (помощь отца и дяди) и не видя результата, он решил кардинально поменять подход к проблеме...
   Пётр Петрович, презрев закон офицерской чести (нельзя жениться на проститутках), официально зарегистрировал «неравный брак». Шок в офицерском собрании – адмирал-отец умирает от сердечного приступа. Родная сестра проклинает брата. А Пётр Шмидт в целях перевоспитания везёт супругу в Париж: Лувр, опера и т.д. и т. п. Это не интересно «милой даме», то ли дело – парижские наряды, канкан, внимание импозантных мужчин. Супруг в отчаянии (ко всему жена беременна). Роды сына Евгения не изменили нравы супруги Петра Петровича. Дядя адмирал выхлопотал племяннику Петру восстановление в офицерском звании и должность. Да вот незадача, подводит здоровье – приступы неврастении – лечение в лучших клиниках. Семнадцать лет этого странного брака – но со слов единственного сына Шмидта – «отец был терпелив в отношении выходок супруги». И вот перевод с Дальневосточного флота на Черноморский… во время переезда похищение прямо в купе офицерской кассы – 2500 рублей. Там же знакомство с некой замужней дамой (в дальнейшем роман в письмах). И последняя «визитная карточка» с крейсера «Очаков» – «Лейтенант П. П. Шмидт объявляет себя командующим Черноморским флотом». А затем и президентом, ни много ни мало: «Южно-русской социалистической республики Крым» с возможным выходом из состава России. Существует и другая версия биографии лейтенанта Шмидта – припадки неврастении преследовали Шмидта с детства (как результат лечение в психиатрических клиниках). От списания с флота спасала родовитая фамилия. Нередко припадки случались даже на трибунах, где Пётр выступал. При переезде Шмидт (уже полностью разочарованный в своём браке) знакомится с симпатичной дамой. Всё продолжилось в Киеве – Пётр Петрович «напропалую» кутит с новой приятельницей (словно в омут с головой). Проигрывает на бегах полковую кассу. И снова выручает дядя – адмирал выплачивает за «без малого сорокалетнего» племянника всю сумму. А тут случается на флоте бунт и матросы предлагают Шмидту, единственному демократу среди офицеров (к тому времени уже отставному), возглавить бунтующий крейсер «Очаков». А дальше произошло то, о чем я писала в эпизоде про Куприна на стр.35. Была поимка и арест офицера, сбежавшего с расстрелянного крейсера: суд – приговор – отклонение в помиловании ; расстрел. Расстрельная команда во главе с однокашником (другом юности) Михаилом Ставраки и просьба осуждённого:
– Миша, прикажи стрелять прямо в сердце.
Последнее отнесу к «былям-небылицам», ибо сам Ставраки отрицал сие.
   Теперь, зная о жизни лейтенанта Шмидта и Куприна, соотнесу всё с повестью «Яма», которую сам автор датировал 1909–1915 гг. Если коротко, в повести о проститутках и их жизни в домах терпимости всё очень натуралистично – «целомудренный» запад отказался перепечатывать сию порнографию. Ситуация студента Лихонина – «калька» с судьбы Шмидта. Брак с проституткой по велению «демократических устремлений»; крах и разочарование. Студент Лихонин у Куприна не идеализирован, и как по мне, внешне зауряден и совсем не симпатичен. Впрочем, на портрете Петр Петрович Шмидт тоже далеко не красавец. Предположу, что себя Куприн мыслил в образе этакого стороннего наблюдателя – Сергея Ивановича Платонова, «защищённого» всего лишь фразой одной из проституток… «он ни разу не оставался, ни с одной из нас».
   Учитывая многие факты личной жизни Куприна (как прообраза журналиста Платонова Сергея Ивановича в повести «Яма»)… позволю себе не поверить в «святость»– ни того, ни другого, простите: Сергей Иванович – Александр Иванович.
   Кстати, Куприн сам утверждал, что герои его произведений не есть фотографические образы. А теперь, скажите на милость кто, зная такие интересные факты из жизни любимого писателя (юности), оказавшись в Крыму, отказался бы лицезреть Купринскую Ба-ла-кла-ву!
   «Куприн» стоит на набережной им. Назукина; останки геройского лейтенанта Шмидта большевики «упокоили» в Севастополе.
Россия помнит своих сынов!
   Несколько «капель» дёгтя в описание судеб мною выбранных героев.
   Куприн в 1918 году, после победы большевиков, был на приёме у самого Ленина с просьбой помощи в издательстве народной просветительской газеты. Этому посвящён и его очерк. Вождь изображён Куприным весьма нелестно – почему-то «с крабьей походкой» (что это, отсутствие деликатности или зациклинность на морских образах?). Газета не была открыта, сам Куприн попал в армию Юденича. Однажды офицер разведроты показал Куприну изъятые у большевиков расстрельные списки за подписью
В. И. Ульянова/Ленина, где одной из первых  значилась фамилия писателя А. И. Куприна. Судьба, однако!
   С лейтенантом Шмидтом (после смерти) связана история в духе его авантюрного характера.
Случайная подруга (кажется, её фамилия была на букву «р») обратилась к всемогущему Ф.Э. Дзержинскому, предъявив письма из переписки со Шмидтом, ставшим к тому времени легендарным героем «Очакова»!
Феликс Эдмундович проникся… «пожизненная» пенсия боевой подруге и ордер на квартиру в центре Москвы.
Так рождалась легенда!
Поручик-писатель Куприн в 1920 году через Финляндию эмигрировал в город Париж и прожил там до 1937 года. Вернувшись в Москву больным, он через год с небольшим – умер.
   Похожи и судьбы у прямых потомков героев – они исчезли, не оставив и следа в истории России. Это две дочери Куприна и сын Шмидта Евгений (последний опубликовал во Франции книгу о своём отце, которая в Стране Советов издана не была).