5. Тома. И загадывать не буду

Автор:    Тома


Довелось мне в юности музработником детского сада поработать. Не простого детского сада, а детского комбината. Как друзья говорили, ужас какое название: детский комбинат. Как ты там работаешь? Мясокомбинат – это понятно, а детский? Слышишь такое и кажется, что в длинных промышленных помещениях колбы рядами стоят огромные. В них зародыши человеческие и отдельно в чанах руки, ноги. И из всего этого детей комбинируют.

Но на самом деле не все так страшно. Комбинат — это большой детский сад, в котором скомбинированы: четыре ясельные группы, две логопедические, восемь санаторных и восемь простых. Санаторные — это для ослабленных детей, круглосуточные, с усиленным питанием и медицинскими процедурами.

Если честно признаться, музработник из меня никакой. Мои коллеги с высшим педагогическим образованием или после музучилища, а я что? Не поступила в институт и за плечами всего-то музыкальная школа. Но я же знаю: дети — это временно, это не мое призвание. Я стану военным переводчиком. Меня ждут государственные тайны, опасности, политические интриги, военные конфликты. А не это вот все: чок-чок каблучок.

Кто ж знал, что музыкальное занятие — это целая система. Что есть программа, которую выполнить надо четко по времени. А перед каждым занятием план написать с названиями всех произведений, которые играешь и детально все разложить, чему должны научится дети на занятии: как носочек тянуть, как в такт попадать, в каких тональностях петь и как танцевать. А после занятия отчет составить: что интерес вызвало, а что нет; чему Люда научилась, а Машенька — нет. Причину указать, почему Вовочка продуплил, облака за окном рассматривал. И понятно, что надо бы ему подзатыльник дать, а нельзя. Надо заинтересовать. А ему Вивальди со своими временами года по барабану, ему б на поле танки грохотали сыграть — он порадовался бы. Потому что вчера сосед пьяный эту песню на весь двор горланил.

А мне всю музыку еще и наизусть выучить надо. С листа я играю хорошо. А на занятии надо играть и при этом сидеть в пол-оборота, на детей смотреть: какие эмоции вызываешь и все ли правильно рот разевают, когда поют.  Я если на улице вижу старичка или старушку с головой набок перекошенной, думаю: эх, как скособочило, наверно, музработниками до старости работали.

И что тут скрывать. Когда умения не хватает начинаешь что-нибудь придумывать. Особо сложные произведения для прослушивания я стала в записи использовать. Решила, что слушать музыку надо в качественном исполнении, а не в моем трынь-брынь наяривании. Тему основную я, конечно, разучивала – бедные мои соседи – не успели порадоваться, что я поступать уехала, а тут им турецким маршем или солнечным кругом по мозгам каждый вечер.

Сначала на занятии в записи ставлю музыку, потом тему на пианино проигрываю, чтоб учились мелодию выделять из симфонического звучания. Я для себя задачу упрощала. И вдруг сработала тактика.  Детвора стала запоминать: и Бетховена лунную сонату, и Моцарта сороковую симфонию. Правда, я им еще и портреты показывала и истории рассказывала про глухого Бетховена и про мальчика Моцарта – это в программу не входит. А как мне еще их убедить, что Бетховен — это не собака, а Моцарт — не круглая конфетка.
 
И курьезы случались.  Начинаем слушать танец маленьких лебедей — это по программе. Магнитофон не нужен — я и сама хорошо играю. Только к клавишам прикоснулась, а дети заерзали, с нетерпением руки тянут. Вот, думаю, дети современные, Чайковского с первых тактов узнают. Неужели с родителями дома слушают?

Спрашиваю:

— Вам знакома эта музыка?

— Да, — кричат хором.

— Как она называется?

— Белый орел!

И счастье узнавания в детских глазах. А у меня чуть не шок. Это ж они по телевизору каждый день рекламу водки “Белый орел” видят. Ничего себе у меня задачка: переформатировать вбитое в сознание и научить слышать не рекламу водки, и не смешного мужика в балетных пуантах вспоминать, а узнавая, думать о сказке и маленьких балеринках.

Уже третье занятие. Самые прилежные отвечают после прослушивания: композитор Чайковский, “Танец маленьких лебедей”. А парочка хулиганов все равно хихикают и бубнят: белый орел, белый орел. Пришлось видеомагнитофон у знакомых просить и на детсадовском телевизоре балет Лебединое озеро крутить отрывками и либретто как сказку рассказывать. Только так эффекта добилась:

— Смотрите, смотрите. Они ж прямо настоящие, маленькие — это танец маленьких лебедей.

Ух, получилось. Это наша с Чайковским победа над водкой “Белый орел”. Нелегко выбить закрепленный музыкой образ.

А мне после этого новая идея в голову пришла: на последнем по плану занятии по слушанию рисовать на мокрых листах бумаги акварельные пятна под музыку. На слушание не больше пяти минут на каждом занятии отводится. На заранее расставленных вдоль стены столах - бумага, кисти, краски. Мы с воспитателем пробегаем, быстро ваткой листы смачиваем.  Включаю запись или сама играю, а дети кляксы разноцветные под музыку ставят. Потом подписываю чей рисунок и какое произведение. Когда накопилось много таких абстрактных картин, случайная мысль пришла. Разложила картинки на ковре и спрашиваю:

— Интересно, сможет кто-то из вас свои рисунки найти?

Такого я не ожидала: не просто все свои картинки нашли, а еще и произведения вспомнили:

— Это мой “Танец с саблями”, — кричит Борис

— Это мои бусинки, ну не мои, а этого, этого из гречки, — силится вспомнить Светланка.

— Гречанинова, — подсказывает Вика, — а это мои бусинки Гречанинова.

— А вот мой жаворонок Глинки.

Как? Думаю я, как они в этих пятнах свои рисунки узнают и названия вспоминают? Ничего себе сила визуализации. Даже весь вечер потом бродила по улицам, думала, не заигралась ли я? Получается, будто я над детьми опыты провожу просто так из своего любопытства. Но ведь Танюшке удалось помочь. Надеюсь, что удалось.

Все дети у меня рисовали цветные кляксы яркие: желтые, зеленые, голубые, оранжевые. Кто-то с наплывом чтоб радужно пятна сливались. А Танюшка под любую музыку рисует черным, коричневым, фиолетовым. Изредка маленькое пятно поставит в центре или в углу желтое или красное.

Я сначала к воспитателям пошла:

 — Что-то волнуют меня ее темные картинки, — говорю.

— Да, внимания не обращай, — говорит воспитательница, — она такая спокойная девочка, меланхоличная.

А другая продолжает:

— Она ж одна из немногих, кто ночует с понедельника по пятницу. Грустит, наверно.

— Характер такой у ребенка. Не всем же клоунами быть. А она и читает уже неплохо, считает. Все с ней нормально, — говорит первая, — нет у нее никаких проблем.

Угу, думаю, тут ничего не прояснить. И вдруг повезло, пришлось заменить на смену одну из воспитательниц. Выкрою минутку, поговорю с девочкой. Это не просто оказалось. У воспитателей не одно занятие, а каждый час по плану расписан. Даже время для игр с мячом надо определить и между какими играми воды попить на прогулке надо четко запланировать – жесть вообще. Но я нашла время, села на ковер рядом с Танюшкой и слово за слово выпытала у нее как выходные проводит. А она говорит:

— Ненавижу выходные. Меня мама в темную кладовку запирает.

— Ты наверно шалишь, балуешься? — спрашиваю.

— Нет, мама говорит я ей всю жизнь испортила.

Тут у меня в голове вихрь полетел: не знаю, не знаю как на такие слова правильно реагировать:

— Танюш, многие люди иногда сердятся и говорят какие-то слова, но это не значит, что они так думают, — говорю, а в голове будто на скорости страницы листаются. Что-то еще, что-то еще надо ей сказать.

Взгляд выхватывает угол зеркала из раздевалки, и я уже говорю:

— Ты в зеркало себя видела? Разве может такая хорошенькая девочка жизнь кому-то испортить?

Вижу, улыбнулась Танюшка, но в глазах боль по-прежнему сквозит. Вздохнула она, смотрит внимательно, вроде оценивает, можно мне сказать или нет. Решилась:

— Я в кладовке сижу, когда к маме дяди чужие приходят. И они над ней издеваются. Я слышу, как она стонет, кричит, сижу и плачу.

Вот это разворот. И что делать, что говорить. Молчать нельзя, бросить нельзя на полуслове.

— А есть у тебя фонарик дома? — спрашиваю, а еще не придумала что дальше сказать.

— Есть, — отвечает Танюшка.

И тут подсказка из моего детства летит:

— Знаешь, Таня, у моей бабушки была большая тёмная кладовка. И это было мое царство. Я закрывалась, включала фонарик и играла там со своими куклами, мишками. Попробуй. Игрушки заранее в кладовку отнеси и фонарик у мамы попроси.

Смотрю глазенки заблестели, я на этой ноте поспешила отвлечь ее от мыслей разных. Предложила вместе с другими детьми сценку из сказки разыграть.

А сама все думаю, думаю. Вот как поступить? Матери ее сказать нельзя. Изведет девчонку за то, что рассказала. Воспитателям сказать? Они матери расскажут и опять тот же эффект. Эх, взять бы эту стерву за грудки, тряхнуть со всей силы, сказать:

— Что ж ты гадина творишь? У тебя с понедельника по пятницу ребенок ночует в детском саду. Потерпеть два дня не можешь?

И конечно ж сплошные ругательства в голову лезут. Но нет ни права, ни возможности так поступить. А девочка мне открылась, нельзя ее предавать. Послежу неделю другую.

А потом? Не знаю, что потом. К заведующей пойду советоваться. Она мудрый педагог, может знает, как правильно поступить.

На следующей неделе Танюшка рассказала мне, что мама фонарик разрешила взять. А еще по секрету, на ушко, прошептала, что мама ее актриса. И это она роли для страшных фильмов разучивает, а не по-настоящему кричит. Не знаю — мать сказала такое или детский мозг таким образом защищается. Не стала расспрашивать, чтоб внимание не заострять. А картинки у Танюшки стали светлее и ярче. А ведь я про картинки ей ничего не говорила.

Может быть, так и надо делать? Если зло неизбежно и избавить ребенка от него невозможно, надо учить капсулу защитную вокруг себя создавать. Вырастет Танюшка и, наверно, поймет, чем ее мама занималась. Но к тому времени подрастет, окрепнет. Сама решит, как к этому относиться. А пока хоть пятном фонарика защитить ее от страха во мраке.

Незаметно осень пролетела. Подготовка к Новому году началась. В детском комбинате это грандиозное дело. Сценарии написать, декорации сделать, зал украсить. Благо костюмы и для детей, и для взрослых Марья-искусница шьет. Назвать Марью Сергеевну кастеляншей — язык не поворачивается. Из обрезков, что детскому комбинату швейная фабрика отдает, она шедевры создает.

 А мне за несколько дней до утренников сны страшные стали сниться. Будто сажусь к инструменту, дети уже на пороге, готовы вбегать в зал, а у меня туфли пропали. Жму на педаль, а нога соскальзывает, соскальзывает. Проснусь, отдышусь, туфли во сне найду, снова сажусь к инструменту. Голову набок выверну, руки красиво так к клавишам поднесу. Ужас. Вместо нот свиридовской метели белые листы на пюпитре. А я целый кусок недоучила. Плохо, все-таки, быть непрофессионалом — страхов столько, мама не горюй.

Отыграла я свои новогодние утренники. Танюшка у меня в сценке Мальвины и Буратино выступала. Воспитатели сопротивлялись, оказывается таким тихим и скромным роли яркие не принято давать. Но я даже не сомневалась, что получится.

Вообще, я довольна как утренники мои прошли, теперь осталось роли на ёлках коллег-музработников отыграть: царевну-несмеяну и лягушку-царевну. В каждой роли свои особенности. Царевне-несмеяне надо клизмочки в карманах расписного сарафана пронести, чтоб доставать незаметно и рыдать струями. А лягушке-царевне половину зала на каблуках, присев на корточки, проползти внутри колодца — разрисованной и снежной ватой украшенной коробке из-под холодильника.

Час до утренника остался, на котором мне лягушкой-царевной быть. А тут вбегают в зал воспитатели и в два голоса одновременно говорят. Я даже не сразу поняла, при чем тут я; мои утренники прошли. А они наперебой:

— Выручай, Федя ни в какую не хочет участвовать.

— Наш Федя, который в тебя влюбился, когда подменяла нас в прошлом месяце.

— Помню я его прекрасно — хороший мальчишка такой, — говорю, — он мне весь день помогал: детей парами выстраивал, игрушки всех заставлял на места расставлять.

— Хороший? —  вторят воспитатели, — вот и помоги. Может тебя послушает. Все уши нам прожужжал, что ты самая красивая в мире воспитательница.

— А случилось то что? — спрашиваю.

— Не хочет петрушкой быть. А мы не можем ребенка одного в группе оставить.

— Другой костюм ему дайте, — советую.

— Не хочет, уперся как баран. Пожалуйста, поговори с ним, — и смотрят на меня умоляюще.

Мне странно, конечно, что опытные воспитатели с простой ситуацией не справляются, но соглашаюсь:

— Хорошо, Марью Сергеевну спрошу, какие свободные костюмы есть его размера, — и, секунду подумав, продолжаю, — когда с Федей говорить буду, вы мне вот этот листок подайте.

Я еще не придумала, как буду использовать, но взяла лист бумаги, снежинку прилепила и написала письменными буквами: нужна помощь. И подпись печатными —  Дед Мороз.

К Марье Сергеевне на минуту заскочила и к Феде пришла. Сидит. Брови насупил, руки скрестил и подмышками зажал. Села с ним на детский стул рядышком. Мне легче с детьми говорить, когда к ним пониже присесть:

— Федя, мне сказали, ты на елку идти не хочешь. Почему?

— Я петрушкой не хочу быть. Папа сказал петрушки — это дурачки, — дышит Федя, аж ноздри раздуваются.

— Я бы поспорила с твоим папой. Петрушки не дурачки. Они дурачатся, чтобы всех рассмешить, как клоуны.

— Не хочу я дурачиться, — всё еще сердито говорит, но уже голову в сторону не воротит.

— Можем тебе другой костюм подобрать. Есть медведь, волк, крошка-енот.

— Не хочу я никаким зверем быть.

— Вообще нет проблем, — предлагаю я. — Можешь пойти в своей одежде.

— Не пойду. Все в костюмах, а я им праздник испорчу что ли? — руки из подмышек вытащил, в колени упер — раскрылся.

Воспитателям незаметно кивнула, чтобы листок мой со снежинкой принесли.
— Извини, пожалуйста, Федя, — говорю, — что-то срочное.

Читаю. Держу листок, чтоб ему видно было. Предполагаю, что он уже может прочитать или узнать по конфигурации подпись — Дед Мороз.

Меня трехлетки недавно поразили. Тоже кого-то из воспитателей подменяла. Идем с ними на прогулке по парку. И тут малявка показывает мне:

— Смотлите, смотлите! На заболе Виктог Цой написано!

Действительно, среди хитросплетений граффити просматривается надпись: В. Цой.
— Ты уже читать умеешь? — спрашиваю.

— Нет. Я знаю, что такими буковками пишут — Виктог Цой.

Я на такое узнавание рассчитываю, если Федя не прочтет.   И еще интересный эффект заметила. Поразительно, как сознание человека устроено. Смотрю на лист, там и текста нет, а я уверена, что написано, именно то, что говорю:

— Деду Морозу помощь нужна. Что-то со спиной. Подарки из мешка трудно доставать. Поможешь?

Вижу, вздрогнули ресницы Феди, интерес появился. Тут же спрашиваю:

 —  Будешь снеговиком?

Видела у Марьи Сергеевны шикарные костюмы снеговиков: широкие короткие штаны, как плундры у сказочных принцев: бледно-голубые атласные с полосками из белого плюша и жилет такой же надутый, присобранный.

— Буду, — только ведро на голову не надену и морковку на нос не буду цеплять, — с вызовом говорит Федя.

— Никаких ведер. Мы тебе шапку с помпоном, шарфик и варежки наденем. А на нос точку помадой поставим. Побежали костюм примерять.

Уже совсем немного осталось времени до утренника, а мне самой надо успеть царевной нарядиться.

Оставила Федю Марье Сергеевне — в ней я не сомневаюсь. Она так с детьми общается, что они себя великими актёрами ощущают.  Наверно, потому что она как со взрослыми разговаривает: спокойно, по-деловому. Что сказать? Профессионал.

 А мой костюм лягушки-царевны в маленькой комнате рядом с музыкальным залом уже подготовлен. Вбегаю, а там коллега-музработник чуть не в слезах: Дед Мороз не придет, срочно вызвали по работе. А сценарий сложный, мы его вместе сочиняли, специально под нашего знакомого преподавателя училища — кавээнщика и балагура.

— Выручай, — просит коллега.

— Я ж в колодце ползу, — говорю.

— Царевну заменим, Аннушка уже тренируется.

Непростая задача. В старших группах у нас всегда деды морозы — мужчины. Это у малышни воспитатели эту роль играют.  Пока об этом думаю, уже сценарий взяла, читаю. Одно дело сочинять вместе, а другое — отыграть. Запоминаю ход действий, стихи, присказки, если что-то забуду, придется импровизировать.

А тут уже и Мария Сергеевна Федю в группу отвела и к нам спешит:

— Так, тушь с ресниц смывай, — говорит без всяких предисловий.
 
Я еще только с мыслью смирилась, что я Дед Мороз. А она времени не теряет:

—  Вокруг глаз я тебе морщинки сделаю, всю кожу твою под гримом спрячем, состарим.

Надевает на меня жилет объемный, чтоб потолще быть и плечи обозначить, сверху костюм:

— Шея тонкая, — говорит, — девчонки несите кусок поролона, будем шею делать.
Меня предупреждает:

— Не забывай, варежки снимать нельзя. С руками не успею ничего сделать.

Раскладывая грим, приговаривает:

— На следующий год надо продумать — перчатки-руки мужские под варежки сделать. Вдруг такая же ситуация. У меня как раз кусок кожи искусственной есть.

Вот это человек! Удивляюсь. Она уже про следующий новый год думает. Что сказать – мастер своего дела.

Утренник удался. Все волшебства свершились. И царевна-лягушка – воспитательница ясельной группы, — не запуталась в платье, проползла на корточках. И щуку из колодца Емеле выбросила, и лягушку-игрушку поймала, спрятала и сама появилась красавицей. Даже родители ахнули от неожиданности. И петрушки отплясали с погремушками — от души подурачились. И снежинки-балеринки в пачках из обрезков фатина. Эх, красивые костюмы Марья-искусница наша шьет.

Вот уже время подарков подоспело:

— А где же мой помощник Снеговик? — кричу дедморозовским голосом.

— Я здесь, дедушка Мороз, — бежит ко мне Федя. За мешок взялись и замерли. Нос к носу, глаза в глаза. Все, думаю, пропала — он меня узнал. Придется как-то объясняться. Эх, как не хочется чудо портить.

 А Федя говорит потихоньку:

— Я помогу, не наклоняйся, дедушка.

Раздали подарки.

— Спасибо тебе, Снеговик, — говорю.

А он вцепился в руку мою, щекой прижался.  Думаю, сейчас варежку снимет. Держу ее изнутри. А он тянет и говорит.

— Дедушка Мороз, а я знаю твой секрет.

Это крах. Сейчас скажет: это вы, Ольга Владимировна. А он говорит таинственным шепотом:

— Ленка из подготовительной группы не настоящая Снегурочка. Ей костюм надели. А настоящая твоя внучка — это Ольга Владимировна. У нее глаза такие же, как у тебя.

Эх, вздохнула, это хоть не полное фиаско. Головой качнула, вроде как тайну храня и говорю:

— Пора мне, Снеговик, в путь собираться.

И уже ко всем обращаясь:

— Чу, прислушайтесь ребята!
Не за мной ли это кони быстрые летят?
Колокольчики-бубенчики звенят,
Белой пылью вьётся снег из-под копыт,
Под полозьями железными скрипит.

В зале гаснет свет, зеркальный шар рассыпает снежные блики. Три белых коня под дугой с бубенцами – мальчишки в белоснежных гусарских доломанах, с султанами на головах, переходящими в гривы, ввозят сани расписные.

— Эй, проснись же, ветер! Подыми пургу.
Задымись метелью белою в лугу,
Загуди поземкой, закружись в степи…

Бегу я в санях без дна. В валенках сорок третьего размера. Стараюсь, чтоб незаметно было, что бегу, будто на самом деле еду в санях:

— До свиданья, дети!

— До свиданья, Дедушка Мороз, — кричит детвора, прижимая к себе подарки. И Снеговик машет рукой, завороженный своим нелепым открытием.
 
Как же я буду выпутываться из этого чуда? Придумаю что-нибудь.

И уносят меня три белых коня в коридор. Там с конями прощаюсь:

— Спасибо, кони. Давайте-ка пожму ваши копыта. Дальше сам доберусь.

Бегут три счастливых коня в музыкальный зал. Не каждому коню Дед Мороз копыта пожимает. А я — к Марье Сергеевне в каморку грим снимать.

***

Отгремели предновогодние ёлки. Завтра 31 декабря. Соберемся с друзьями. И платье у меня есть новое и туфли красивые. Как же я мечтала, что загадаю под елкой желание – поступить в институт военных переводчиков. Но вот же дети, заразы такие. Нет теперь у меня этого желания. Пропало.

И загадывать ничего не буду. Зачем загадывать? Я точно знаю – пойду учиться на детского психолога. Вот так непредвиденно комбинат меня переформатировал. Силы в себе почувствовала, интуицию. А теперь знания нужны. Если браться за дело, то быть профессионалом.