Сердце, помнящее много. Дон-Аминадо

Его стихи и проза в импрессионистической манере передают ситуации, типичные для его времени. Его мастерство основывается, с одной стороны, на аллюзиях: использовании известных фактов (из истории, современности и литературы), с другой стороны — на избирательности в словоупотреблении (часто — лишь существительные), по которым читатель может восстановить полный объём высказывания. Для Аминадо характерна ироническая дистанция по отношению к изображаемому, его сатира склонна к дружескому, игровому юмору, но за лёгкостью формы не теряется политическая и человеческая серьёзность автора.
(В. Казак)

Города и годы

Старый Лондон пахнет ромом,
Жестью, дымом и туманом.
Но и этот запах может
Стать единственно желанным.

Ослепительный Неаполь,
Весь пронизанный закатом,
Пахнет мулями и слизью,
Тухлой рыбой и канатом.

Город Гамбург пахнет снедью,
Лесом, бочками, и жиром,
И гнетущим, вездесущим,
Знаменитым добрым сыром.

А Севилья пахнет кожей,
Кипарисом и вербеной,
И прекрасной чайной розой,
Несравнимой, несравненной.

Вечных запахов Парижа
Только два. Они все те же:
Запах жареных каштанов
И фиалок запах свежий.

Есть чем вспомнить в поздний вечер,
Когда мало жить осталось,
То, чем в жизни этой бренной
Сердце жадно надышалось!..

Но один есть в мире запах,
И одна есть в мире нега:
Это русский зимний полдень,
Это русский запах снега.

Лишь его не может вспомнить
Сердце, помнящее много.
И уже толпятся тени
У последнего порога.


Бабье лето

Нет даже слова такого
в толстых чужих словарях.
Август. Ущерб. Увяданье.
Милый, единственный прах.

Русское лето в России.
Запахи пыльной травы.
Небо какой-то старинной,
темной, густой синевы.

Утро. Пастушья жалейка.
Поздний и горький волчец.
Эх, если б узкоколейка
шла из Парижа в Елец.


Уездная сирень

Как рассказать минувшую весну,
Забытую, далекую, иную,
Твое лицо, прильнувшее к окну,
И жизнь свою, и молодость былую?

Была весна, которой не вернуть…
Коричневые, голые деревья.
И полых вод особенная муть,
И радость птиц, меняющих кочевья.

Апрельский холод. Серость. Облака.
И ком земли, из-под копыт летящий.
И этот темный глаз коренника,
Испуганный, и влажный, и косящий.

О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз.
Запахло мятой, копотью и дымом.
Тем запахом, волнующим до слез,
Единственным, родным, неповторимым,

Той свежестью набухшего зерна
И пыльною уездною сиренью,
Которой пахнет русская весна,
Приученная к позднему цветенью.


Колыбельная

Спи, мой мальчик,
спи, мой чиж.

Саша Черный

Спи, Данилка. Спи, мой чиж.
Вот и мы с тобой в Париж,
Чтоб не думали о нас,
Прикатили в добрый час.

Тут мы можем жить и ждать,
Не бояться, не дрожать.
Здесь — и добрая Sainte Vierge,
И консьержка и консьерж,
И жандарм с большим хвостом,
И республика притом.

Это, братец, не Москва,
Где на улицах трава.
Здесь асфальт, а в нем газон,
И на все есть свой резон.

Вишь, как в самое нутро
Ловко всажено метро,
Мчится, лязгает, грызет,
И бастует — и везет.

Значит, нечего тужить.
Будем ждать и будем жить.
Только чем?! Ну что ж, мой чиж,
Ведь на то он и Париж,
Город-светоч, город-свет.
Есть тут русский комитет.
А при нем бюро труда.
Мы пойдем с тобой туда
И заявим: «Я и чиж
Переехали в Париж.
Он и я желаем есть.
Что у вас в Париже есть?!»

Ну, запишут, как и что.
Я продам свое пальто
И куплю тебе банан,
Саблю, хлыст и барабан.
День пройдет. И два. И пять.
Будем жить и будем ждать.

Будем жаловаться вслух,
Что сильнее плоть, чем дух,
Что до Бога высоко,
Что Россия далеко,
Что Данилка и что я —
Две песчинки бытия
И что скоро где-нибудь
Нас положат отдохнуть
Не на час, а навсегда,
И за счет бюро труда.
«Здесь лежат отец и чиж»,
И напишут: «Знай, Париж!
Неразлучные друзья,
Две песчинки бытия,
Две пылинки, две слезы,
Две дождинки злой грозы,
Прошумевшей над землей,
Тоже бедной, тоже злой».


Ночной ливень

Напои меня малиной,
Крепким ромом, цветом липы.
И пускай в трубе каминной
Раздаются вопли, всхлипы…

Пусть скрипят и гнутся сосны,
Вязы, тополи иль буки.
И пускай из клавикордов
Чьи-то медленные руки

Извлекают старых вальсов
Мелодические вздохи,
Обреченные забвенью,
Несозвучные эпохе.

Напои меня кипучей
Лавой пунша или грога
И достань, откуда хочешь,
Поразительного дога,

Да чтоб он сверкал глазами,
Точно парой аметистов,
И чтоб он сопел, мерзавец,
Как у лучших беллетристов.

А сама, в старинной шали
С бахромою и с кистями,
Перелистывая книгу
С пожелтевшими листами,

Выбирай мне из «Айвенго»
Только лучшие страницы
И читай их очень тихо,
Опустивши вниз ресницы.

Потому что человеку
Надо в сущности ведь мало…
Чтоб у ног его собака
Выразительно дремала,

Чтоб его поили грогом
До семнадцатого пота,
И играли на роялях,
И читали Вальтер Скотта,

И под шум ночного ливня
Чтоб ему приснилось снова
Из какой-то прежней жизни
Хоть одно живое слово!


Голубь мира

…Был день сотворения мира.
Какие-то тучи клубились.
Какие-то воды бурлили,
И в них протоплазмы носились.

В разъятых пространствах и лонах
Вскипали моря-окияны.
И в рощах детей незаконных
Рожали в бреду обезьяны.

И все было жутко и страшно.
И небо казалось в овчинку.
И Каин в тоске бесшабашной
Хватался уже за дубинку.

И вдруг… Среди кровосмешений,
Убийства, разврата, порока,—
Какой-то неслыханный гений
Является прямо с Востока.

И сразу забили литавры,
И грянули гимны победы.
И скопом несли ему лавры
Наследники Нобеля, шведы.

А он к пьедесталу припаян,
Холопской толпе улыбался…
И в мире один только Каин
Потоками слез разливался.


Городские фонтаны

Когда бы не боялся я прослыть
Бездельником, лентяем и поэтом,
Мечтателем, которого всегда
Презрительной улыбкой награждают,
Я утром бы исправно уходил,
Как ходят клерки в скучную контору,
В гранитный мир парижских площадей,
Чтоб слушать шум блистательных фонтанов!

В огромных и нарядных городах,
Где все имеет смысл и назначенье,
Нет более напрасной красоты,
Чем этих вод безумное теченье…
Когда ревут недобрые гудки,
И каждый миг из мрака подземелья
Измученная, черная толпа,
Заране обреченная на муки,
С тревогой неизбежною в глазах,
Торопится, друг друга обгоняя,
И, задыхаясь, мчится и спешит,
Чтоб тусклый день еще у жизни вырвать…
Одни фонтаны светлою сгруей
Холодный блеск бесцельно расточают,
И падает на каменное дно
Оформленная прихотью стихия.

Она взлетает, бешеная, вверх,
Но каплей каждою к земле влечется,
Чтоб, вновь себя на брызги расточив,
Подняться вновь для нового безумья.

И если долго вслушиваться в шум,
То ясно в нем улавливаешь дактиль,
Скользяпщй ямб, послушливый хорей
И медленную женскую цезуру…

Один фонтан на площади Конкорд
Швыряет в небо столько сочетаний,
И столько строф, и строф чередований,
Что все стихи Овидиевых книг,
Корнеля стансы и романы Гейне
Собой бассейн наполнить не могли б…
Когда бы в них была вода, конечно!

Честность с собой

Через двести-триста лет жизнь будет невыразимо прекрасной.
Чехов

Россию завоюет генерал.
Стремительный, отчаянный и строгий.
Воскреснет золотой империал.
Начнут чинить железные дороги.
На площади воздвигнут эшафот,
Чтоб мстить за многолетие позора.
Потом произойдет переворот
По поводу какого-нибудь вздора.
Потом… придет конногвардейский полк:
Чтоб окончательно Россию успокоить.
И станет население, как шелк.
Начнет пахать, ходить во храм и строить.
Набросятся на хлеб и на букварь.
Озолотят грядущее сияньем.
Какая-нибудь новая бездарь
Займется всенародным покаяньем.
Эстетов расплодится, как собак.
Все станут жаждать наслаждений жизни.
В газетах будет полный кавардак
И ежедневная похлебка об отчизне.
Ну, хорошо. Пройдут десятки лет.
И Смерть придет и тихо скажет: баста.
Но те, кого еще на свете нет,
Кто будет жить — так, лет через полтораста,
Проснутся ли в пленительном саду
Среди святых и нестерпимых светов,
Чтоб дни и ночи в сладостном бреду.
Твердить чеканные гекзаметры поэтов
И чувствовать биения сердец,
Которые не ведают печали.
И повторять: «О, брат мой. Наконец!
Недаром наши предки пострадали!»
Н-да-с. Как сказать… Я напрягаю слух,
Но этих слов в веках не различаю.
А вот что из меня начнет расти лопух:
Я — знаю.
И кто порукою, что верен идеал?
Что станет человечеству привольно?!
Где мера сущего?! — Грядите, генерал!..
На десять лет! И мне, и вам — довольно!


Познай себя

Басня

Однажды Сидоров, известный неврастеник,
С самим собой сидел наедине,
Рассматривал обои на стене,
И табаком, напоминавшим веник,
Прокуривал свой тощий организм
И все искал то мысль, то афоризм,
Чтоб оправдать, как некую стихию,
Свою тоску, свою неврастению,
И жизнь свою, и лень, и эгоизм.
Но мысли были нищи, как заплаты,
И в голову, как дерзкие враги,
Не афоризмы лезли, не цитаты,
А лишь долги.
Когда ж ему невыносимо стало
Курить и мыслить, нервы теребя,
Он вспомнил вдруг Сократово начало:
Познай себя!
И подскочил, как будто в нем прорвались
Плотины, шлюзы, рухнувшие вниз.
И он в такой вошел самоанализ,
В такой невероятный самогрыз,
В такой азарт и раж самопознанья,
В такое постижение нутра,
Что в половине пятого утра,
На потолок взглянув без содроганья,
Измерил взглядом крюк на потолке,
А ровно в пять висел уж на крюке.


Накинув плащ

Накинув плащ особого покроя —
Классических и сладостных годов,
Чудесный плащ любовника, героя,
Веселого хозяина пиров,
Капризный плащ беспечного бродяги,
Охрипшего от страстных серенад,
Скорей, друзья… Струею дивной влаги
Воспламеним и отуманим взгляд!
Хоть раз в году участники Пролога,
Освободившись от кручины злой,
Войдем, как все, и станем у порога,
«Накинув плащ, с гитарой под полой!»

И пусть дрожат натянутые струны,
Звенит хрусталь и пенится вино,
Вообразим, что мы, как прежде, юны,
Что нам, как прежде, многое дано!
Ах, разве не великая задача
Такою брагой душу опоить,
Чтоб — все равно!.. то радуясь, то плача,
Могла она две жизни пережить!..

Так складывать ли звонкие рапиры,
Разменивать по мелочи булат,
Когда, быть может, лучшие турниры
Еще нам только завтра предстоят?!
Пора давно уныние отбросить,
Сомнение, как падаль, отшвырнуть,

И зачесать непрошенную проседь,
И выпрямить надломленную грудь,
Принять опять классическую позу
И петь… во мраке ночи ледяной! —
И соловья, и девушку, и розу,
«Накинув плащ, с гитарой под полой…»