Прощай, детдом 2. 0

Копейка зажата в ладони так, что края впиваются в кожу. Вдох. Воздух — густой, тяжёлый, пахнет ржавой водой, сырой землёй и чем-то кислым. Это не воздух, это — суп. Им дышишь, как ешь.

Серые стены. Не просто серые — они впитали в себя всю грязь с улицы, всю пыль, весь дым костров. Сверху, на потолке, который больше похож на низ бетонного гроба, — мокрые разводы. Круги. Как будто кто-то сверху плачет, и его слёзы просачиваются к нам.

Это наша квартирка. Бывший технический колодец, ниша в теплотрассе. В углу, на развалившемся диване, найденном на свалке, сбилась в кучу малышня. Спят, не разделяясь на «ты» и «я», одним дышащим, потным комком. Пламя от консервной банки-костерка лижет дно закопчённого чайника. Внутри — мутная вода из лужи, которую мы вскипятили. Пахнет клеем «Момент». Старшие, как всегда, нюхают. Их лица в оранжевом свете огня кажутся восковыми, неживыми.

Вспоминаю вчерашнюю еду. Что это было, не знаю. Жевалось неплохо. И главное — не вырвало. Значит, Игорь не соврал, когда сказал, что это можно есть. В нашем мире это высшая похвала.

Трубы. Они везде. Горячие, обёрнутые колючей стекловатой. Я её ненавижу. Она везде, она сыплется, от неё всё чешется, кожа покрывается красными цыпками. Зачем она вообще нужна? Чтобы сделать и без того адское убежище ещё невыносимее?

Скоро лето. Мысли о лете — единственное, что согревает. Можно будет спать на улице, на каком-нибудь пустыре, а не тут, обнимая эти горячие, ненавистные трубы. Сторож со стройки рядом грозится замуровать нас здесь заживо, пока спим. За что? Сожгли его будку? Так ему и надо. Он первый начал. Жаловался на нас. Мешаем мы ему.

Я сел. Пора покурить. В кармане должны быть бычки, собранные вчера на вокзале. Аккуратно, чтобы не растерять табак, разворачиваю один, набиваю им гильзу из газеты. Затяжка. Первый вдох — это всегда наслаждение. Тонкая, едкая струйка копоти заполняет лёгкие, вытесняя собой этот канализационный воздух. На секунду мир становится проще. Есть только я и этот горький дым.

Пойду поищу пожрать.

Остановка. Люди. Они стоят, как столбы, уставившись в одну точку. Их взгляды скользят по мне и тут же отскакивают, как от чего-то горячего или заразного. Чего они боятся? Я же вроде человек. У меня даже документы были… Точнее, были. Остались там, в детдоме. Пришлось бежать. Там драки были, да и надзиратели били не за дело. Я не вернусь. Никогда.

— Дяденька, дайте покушать, — говорю я человеку в чистой куртке.

Он даже не поворачивает головы. Смотрит куда-то вдаль, где едет его автобус. Урод. Хотя бы ответил.

Быстрее бы рынок открылся. Там иногда подают: какой-нибудь подпорченный фрукт, краюху хлеба. Там проще.

Вернулся в убежище с добычей — половинкой черствого батона. Хоть черствый, но зубы есть, разгрызу. Молча делим с теми, кто уже проснулся. Никто не говорит «спасибо». Здесь это слово не в ходу. Поделил — и всё.

Потом достаю из внутреннего кармана, где посуше, целую сигарету. Нашёл сегодня. Надоело бычки собирать. Заметил: сигареты людям легче дать, чем деньги. Деньги — это серьёзно, а сигарету — пожалуйста, на, только отстань.

Делаю глубокую затяжку. И тут — удар под лёгкие. Не горький, знакомый вкус табака, а какая-то кислая, мерзостная вонь. Она проносится по горлу и тут же отзывается спазмом в желудке.

Я отбрасываю сигарету, давясь. Сквозь кашель и подступающую желчь кто-то из старших хрипит, глядя на тлеющий окурок:

— Уроды… Понасували ногтей в сигарету.

Лежу на спине, смотрю в мокрые круги на потолке. Тело сводит от спазмов. Во рту — вкус железа и этой гадости. Копейка всё так же впивается в ладонь. Ничего не изменилось. Ничего не изменится. Лето ещё не наступило. А детдом, от которого я сбежал, кажется сейчас не тюрьмой, а тем местом, где хоть не было этой кислотной вони от чужих ногтей, засунутых в сигарету, чтобы посмотреть, как бомль подавится.

«Прощай, детдом» — значит не «я тебя покидаю». Это значит: я выбрал вот это. И теперь мне с этим жить. До лета. А там посмотрим.