Приключилось в поезде

Это было в старое доброе время, когда  в туалетах вагонов пассажирских поездов ещё стояли гравитационные унитазы. Наш фирменный экспресс- поезд "Енисей",  стремительно нёсся по ровной как стол,  Барабинской степи.  По прямой колее поезд развивал большую скорость и тогда мелькающие в окне берёзовые колки, перемежаемые болотами и пашнями, сливались в сплошную серо-жёлто-зелёную ленту.  Стояло жаркое лето и проводница открыла все форточки в коридоре купейного вагона.  Ветер мотал, крутил, вырывал из креплений длинные шторы и те иногда хлестали зазевавшихся пассажиров по лицу.  Была открыта  форточка и в туалете.  И это была ошибка со стороны проводницы —  очень большая ошибка делать такое, когда в твоём вагоне едут два несовершеннолетних балбеса.

Мы,  два подростка, старший брат и я, были впервые отправлены в самостоятельную поездку к родственникам в Москву.  Энергия детства била во мне ключом — постоянно хотелось сделать что-то смешное в этом серьёзном мире.  Смотреть на проносящиеся мимо однообразные картины полей с редкими вкраплениями станций с низкими платформами и  толпами пассажиров, ждущих на них электричку, быстро наскучило. В мгновение ока, сложив в уме: скорость поезда + работу унитаза, сбрасывающего отходы жизнедеятельности организма на шпалы + пассажиры на низком перроне, близко стоящие к проносящемуся поезду = ...  пусть я не силён был в науках, но брызги от падающего на шпалы дерьма, должны были долететь до стоящих на перроне.  Осталось это проверить на практике и я отправился за братом.   Вдвоём мы навалили в чашу унитаза большую кучу. Брат, высунув голову в форточку, смотрел когда появится платформа с людьми, а я стоял наготове у педали смыва.

—  Приготовиться! — брат поднял руку вверх  — Давай! — он подав команду, резко бросил руку вниз.  Говно, с шумом полившейся вслед за ним воды, рухнуло на шпалы. Я кинулся к форточке оценить результат расчёта.  Краем глаза зацепил — отшатнулись колхозники! Смех прямо душил нас.  Хохочущие и довольные, мы вернулись в купе.

В Омске, к нам в купе подсели дед с бабкой.  Краснолицый, весь покрытый жёстким седым волосом, тяжело сопевший дед, вытеснил из купе своим брюхом не меньше кубометра воздуха. Я посмотрел на опоры верхней полки и уступил деду место на нижней. Чему был, впрочем, рад.  Теперь мы вдвоём с братом занимали верхние полки,  изначально я и хотел ехать сверху, но разве со старшим братом поспоришь.  Дед, тем временем, переоделся. Старомодный, синий габардиновый костюм он повесил на плечики, а сапоги, со смятыми в гармошку голенищами, поставил проветриваться у входа. Запах из голенищ шёл в коридор и придавал дополнительное ускорение перемещавшимся по проходу путникам. Сейчас он   сидел за откидным столиком,  в чёрных, вытянутых на коленях, трикотажных штанах и в расстёгнутой  на пузе красной, в чёрную клетку, рубашке.  Бабуля, худенькая морщинистая старушка, тоже переоблачилась в цветастый халат и белую косынку.  На столе тряслись ,  звякая ложечками, стаканы  в мельхиоровых подстаканниках с дымящимся горячим чаем. Бабуля выкладывала на стол пирожки. Угостила и нас:  мне достался пирожок с рисом, яйцом и зеленым луком, а брату пирожок с капустой.  Дед, размешивая чайной ложечкой сахар в стакане бубнил:

— До чего дошёл прогресс, раньше бывалоча,  из Омска до Москвы за пять дней добирался. А сейчас? — тут он взмахнул рукой  — Фьюить, два дня и ты уже в Москве!

Хорошо было на верхней полке!  Ветер дальних странствий, о которых грезил,   дул  в лицо , ерошил волосы и с шелестом перебирал листы начатой книги "Остров сокровищ".  "Как всё-таки здорово на каникулах, —  думал я, лёжа на белой простыне и  посасывая сгущённое молоко через пробитую дырку в банке  — алгебра сраная, — вспомнилась школа — нет, нет, три месяца это мало, очень мало".  Я приторочил недопитую банку сгущёнки между стенкой и резинкой под вешалкой, дыркой вверх.  Решил: "потом дососу" — и принялся смотреть в потолок. В то время я мечтал стать машинистом, неважно тепловоза или электровоза, главное —  быть машинистом. Стоять за пультом управления стремительно мчащейся огромной, мощной машины. Подавать гудки на переездах. Давать сигналы встречным поездам.  Мечта была так близко,  всего несколько вагонов впереди. Тук-тук тук-тук, мерно стучали колёса  об рельсы, бу-бу-бу   бу-бу-бу, бубнил  внизу дед,  дзинь-дзинь,  звяк-звяк, тряслись стаканы в подстаканниках и неудивительно, что я заснул.

Снилось, что я стою в кабине локомотива за пультом управления. За спиной ревёт могучий двигатель,  рядом мой помощник, мы мчимся стрелой через огромную страну, мелькают посёлки,  мимо проплывают города, зелёные леса, широкие реки и высокие горы. Мы  сигналим встречным.  Ветер завивал волосы в кудри, хотелось петь, что то глупо-восторженное ла-ла-ла, ла-ла-ла! Впереди показался переезд. Помощник  дал гудок, ту-у-у-у!  Навстречу нам, по шпалам, делая рукой круговые движения, бежал мужик в ярко-оранжевой жилетке. По его выпученным глазам было ясно — что-то плохое, нехорошее случилось на переезде. Я включил экстренное торможение. Поезд от резкого торможения затрясся крупной дрожью...

Меня тряс дед. Его и без того красная рожа, была пунцовой как у синьора Помидора из мультфильма "Чиполлино".  Вытаращенные глаза, налитые кровью,  сверлили злобным взглядом мой ничего не понимающий спросонья, мозг.

— Ты чего наделал?! —он  схватился руками за вставший дыбом седой ёжик волос.

—  А чо ?

— Ты посмотри  — старый хрыч хрустел костяшками пальцев.

Я перегнул вниз голову. Там, по гладкой коричневой стенке аммендорфовского вагона, спускалась сверху вниз,  тягучая белая струйка сгущёнки,  впитываясь внизу в застеленную дедову кровать. Пока я сладко спал, банка закрепленная резинкой к стенке дыркой вверх, перевернулась от тряски,  дыркой вниз. И вытекла. Бог знает, что там хрыч нашевелил извилинами.  Подозревал, что я там наверху, искусственно стимулировал выделение в щель между полкой и стенкой генетический материал? Может так подумал, а может и нет.  Только всю оставшуюся дорогу он больше не гундел, лишь что-то сипел бабке, а бабка в ответ что-то шипела змеёй.  Да и мы с ними общались молча. Они сошли в Ярославле и дед, прощаясь с проводницей, что-то говорил ей на ухо, показывая на меня толстым, мясистым пальцем.

Урал встретил нас прохладой. Невысокие горы, могучие ели, извилистая и чистая речка Чусовая вдоль железной дороги. Врывавшийся в  вагон запах чистого воздуха смешанного с ароматом хвои, рассеял в дым вчерашнее происшествие.

— Швейцария! — восхищённо говорили в коридоре  — Да-а! — уверенно тянул дядька с чапаевскими усами, одетый в  белую майку-алкоголичку, заправленную в шаровары. Я с уважением посмотрел на дядьку.  Человек, побывавший за границей, тогда приравнивался к побывавшему на другой планете, а посетившей Швейцарию, приравнивался к посетителю другой галактики.

— Дядь, — полюбопытствовал я — а как там?

— Природа хорошая у них, сынок, только вот негров притесняют, да и безработица свирепствует  — он затушил  папиросу в пепельнице на стене — нет там справедливости. —резюмировал космический странник и пошёл в своё купе. Нет, нельзя сказать, что я, начитанный, не был знаком с такой страной как Швейцария. Заочно, по коврику с оленями, висевшему дома, очень даже хорошо был знаком этой страной. А меткий Вильгельм Телль? А рейхенбахский водопад где Шерлок Холмс схватился с профессором Мориарти? Прекрасная страна! Ну и наша не хуже. Картину портили разве что редкие уральские поселения,  с серыми бревенчатыми домами под серыми дощатыми крышами, с бродящими там среди валявшихся повсюду щепок и опилок, грязными чёрно-белыми коровами, напыщенными гусями и бестолковыми, кудахтающими курами. Ну  не похожи  были наши дома на элегантное шале на коврике с оленями.

  За Уралом пошли дожди.  Проводница, упитанная и злая тётка, подметая в купе, недовольно бурчала под нос: "чисто поросята".   За окном, идиллическая картина природы сменилась на виды разъезженных в грязь дорог,  в которых испуская клубы отработанного бензина, отчаянно буксовали застрявшие грузовики,  выбрасывая из-под  колёс далеко назад ошмётки.  Грязища была такая, что застревали даже трактора. Но особенно меня поразило  стоявшее на отшибе города Кирова, отдельное здание.  Оно стояло посреди всего этого месива, отражая в чистых, огромных в пол, окнах, свинцовые тучи. Недавно построенное, с надписью "Кафе",  оно как бы символизировало светлое будущее.  В конце концов рассеются же тучи, проведут же когда-нибудь  сюда асфальтированную дорогу.  Ближе к Москве, когда я уже начал считать на проплывающих мимо домах этажи, в купе, собирать бельё, вошла проводница.  Мордатая, сузив глаза до состояния амбразурных щелей, она схватила заляпанную томатным соком скатерть:

— Восемь рублей!  — раздувая ноздри, она трясла перед нами скатертью —  Восемь!!! — шумно втянув в себя воздух, заорала наглая тётка.  Надвигаясь на нас, она требовала немедленно оплатить ущерб, нанесённый железной дороге. За новую, по её словам, скатерть, грозила всевозможными карами: начальником поезда, милицией. Она ополоумела эта мадам. За эту бесполезную тряпку 8 рублей?  Да никогда и ни при каких обстоятельствах! За эти деньги можно было купить гитару, или фотоаппарат "Школьник". Нет, нет, ни при каких обстоятельствах! Видя нашу решимость, этот цербер  в юбке, изрыгая проклятия, позорно удалился в свою конуру ни с чем.

  В Москве моросил мелкий дождик. Мне нравилась столица, вся закованная в асфальт,  с наглыми таксистами и не менее нахальными грузчиками. Жизнь здесь просто кипела, по сравнению с сонной провинцией. По широким проспектам, среди высоченных зданий, потоком неслись легковые "Волги", "Москвичи",  среди них даже попадались роскошные "Чайки" и диковинные иностранные машины. Стоя на Комсомольской площади, я смотрел на гостиницу "Ленинградская". "Счастливые люди там живут, на верхних этажах — думал я, задрав голову так, что в ней всё кружилось — они каждый день могут ездить на лифте на 21 этаж. Оттуда можно пускать далеко-далеко бумажные самолётики или кидать горохом в прохожих".  Вот интересно, если бы сейчас, в преклонном возрасте, исполнить мечту, купить номер  на 21 этаже "Ленинградской"...., где бы я оказался?