Письмо отчаявшегося... отрывок из повести Счётчик

Здравствуй, мой дорогой, добрый, дал;кий друг. Пишу тебе, находясь на краю самой глубокой пропасти разочарования: ещё полшага и меня поглотит эта жадная, безмолвная бездна. В мозгу постоянно пульсирует один только вопрос: зачем? Зачем всё это вокруг? Зачем нас окружает такое количество лжи, фальши и лицемерия? Зачем мы самостоятельно плодим это всё в невообразимых количествах и объ;мах, преумножая на Земле несправедливость и нарушая хоть сколько-нибудь устоявшуюся картину мира? Зачем этот мир, в котором события развиваются непонятным, зачастую, нелогичным образом, подчиняясь невидимым силам (мы по привычке называем их «высшими», но как мне кажется, если они и есть, то это – всего лишь кучка зарвавшихся говнюков, которым повезло иметь власть над говнюками помельче)? 
Зачем нам встречи, которые не сулят ничего, кроме отчаянного, разрывающего душу на части одиночества, которыми они, как правило, заканчиваются. Ведь при этом мы продолжаем убеждать себя в том, что эти встречи нам нужны, необходимы, что они делают нас сильнее, опытнее, взрослее... Но существует же предел душевной прочности, предел крепости силы духа, сколько бы нас ни убеждали в обратном... И что находится ЗА этим пределом? Мне кажется, что сейчас я знаю ответ на этот вопрос: там абсолютная тьма. Бездонная. Безмолвная. Чужая и чуждая всему живому. И в эту тьму мы все со временем прид;м: кто-то раньше, кто-то позже. И никто не может сказать, что мы придём туда ВОВРЕМЯ: это всегда будет либо запоздало, либо слишком рано…

Невозможен БЕСКОНЕЧНЫЙ хаос и иногда к нам тянутся руки, которые хотят помочь, я даже не стану спорить, возможно – это стремление искреннее, но жаждем мы иной помощи, и совсем от других людей. У кого-то хватает смелости (решительности, глупости, храбрости – называй, как хочется) принять эту помощь именно в том виде, котором предлагают... Но ты же помнишь, как в детстве мы строили замки и с силой вставляли в их конструкцию элементы, не подходящие ни по размеру, ни по форме... Вставили, впихнули, вроде стоит, вроде всё устойчиво, но не то... И ты понимаешь, что это не то, и я это понимаю, но оба делаем вид, что можно играть (а чуть позднее – жить) и так, ничего страшного не случится. Но случается. И горькое. И страшное. И непоправимое.

А иногда мне кажется, что я ощущаю, буквально – слышу, как трескается и осыпается та самая «картина мира», о которой мы когда-то с тобой рассуждали. Это продолжается с каждым новым разочарованием, с каждой улыбкой, которая оказывается маской; от нашей дорогой и любимой Вселенной откалывается очередной кусок. И вот уже не остаётся ничего, кроме сквозняка в душе, который гуляет из пустоты в пустоту. Я стал смотрителем руин собственных иллюзий, и моя работа — констатировать, что новые уже не вырастут. Всё, на что хватает сил — это гасить в себе последние всполохи надежды, ведь они обжигают больнее, чем ледяное дыхание той самой тьмы.

И самое чудовищное — это тишина. Не та, благодатная, что царит в библиотеке или в предрассветный час, когда окончательно гаснут все звуки ночи... А та, что наступает после вопросов, оставшихся без ответа. Я пытаюсь выдавить из себя звук, но он не рождается. Я хочу найти хоть что-то знакомое, хоть призрачную тень былой уверенности, но нащупываю лишь гладкие, холодные и бесконечные стены собственного отчуждения. А знаешь, кажется, я не просто на краю пропасти. Я уже стал её частью. И тьма, которой я так опасаюсь, — это не что-то внешнее. Это я сам, мой окончательный и бесповоротный вариант.

Как там сказано в Писании: "Плачь и скрежет зубовный", кажется так? А я говорю тебе – всё это УЖЕ здесь, с нами рядом, просто кто-то ещё продолжает тешить себя иллюзиями о том, что «всё будет хорошо, Вселенная нам благоволит», а кто-то, как я – уже нашёл в этой тьме единственно верную форму бытия. Я стал тем, кто не ждёт. Свободным, тёмным и лёгким, как пепел. И в этом — моя единственная свобода...

Знаю, завтра опять идти туда, где Предназначение определило моё место, но перед этим нужно решить, какую маску надеть на сей раз, чтобы скрыть от окружающих даже малейший намёк на то, что я изливаю сейчас на бумагу: таинственного мудреца (как же она мне приелась, мой друг), весельчака-балагура (после долгого ношения она вызывает чувство, сродни самому страшному похмелью, можешь такое себе представить?), печального философа (знаешь, стал замечать, что на ней у виска появилось странное круглое отверстие, из которого иногда пахнет порохом)... Их так много, и каждую я надевал сотни и тысячи раз, а от ношения кожа свисает с лица уродливыми лохмотьями, под которыми зудит незаживающая рана настоящего меня. И нет целебного средства (или я просто о н;м не знаю), способного уврачевать её, нет рук, что бережно нанесут его, заботливо прилепив на сво; законное место куски вырванной плоти, нет смысла в том, чтобы придать усталому лицу хоть сколько-нибудь человеческий облик... Ведь назавтра вновь прид;тся втискивать его в очередную маску...

Однажды мне предложили изменить судьбу. А я выбрал... это. И теперь моя судьба — быть Эхом самого себя. Какая изощр;нная кара. Ах, если бы мне вновь предложили монету… Уж я-то знаю, как распорядился бы своим Желанием…