Санитары подземелий

Дисклеймер

Все события, описанные в этой повести, являются художественным вымыслом. Любые совпадения имён, характеров, поступков, учреждений или обстоятельств с реальными людьми и организациями — случайны и непреднамеренны. А если некоторые эпизоды всё же напоминают действительность, то тем хуже для этой действительности.
Автор не стремится никого обидеть, огорчить, вызвать на спор, втянуть в дискуссию или пробудить раздражение и иные негативные чувства.
Единственная цель текста — создать художественный образ и рассказать историю, которая существует только на страницах книги.


Авторам, чьи книги я не открывал,
но чью плодовитость заочно уважаю,
а также всем демиургам криминального жанра,
умеющим растянуть одну улику на три тома,

ПОСВЯЩАЕТСЯ.



САНИТАРЫ ПОДЗЕМЕЛИЙ. НАЧАЛО.

Дело №1 «Синяя папка»

В кабинете царила тишина, густая и плотная, как привокзальный кофе. Единственным звуком, нарушавшим эту торжественную симфонию сыска, было назойливое жужжание мухи, которая с суицидальным упорством билась о портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского. Железный Феликс взирал на насекомое с тем же ледяным спокойствием, с каким взирал бы на контрреволюционный элемент.
Глеб Егорович Жеглов, монументальный в своем авторитете, откинулся на спинку кресла, которая жалобно скрипнула под тяжестью закона и справедливости. Его взгляд, способный просвечивать сейфы и души рецидивистов, сейчас был устремлен на сидящего напротив коллегу.
— ДокладАйте! — бросил Жеглов. Это слово упало на стол тяжело, как печать на приговор.
Шарапов, чье лицо выражало готовность идти в разведку или в буфет с одинаковым энтузиазмом, нервно дернул тесемки пухлой канцелярской папки. Папка была синей — цвета надежды и милицейских мундиров. Внутри нее покоились листы, исписанные мелким, бисерным почерком, в которых сухие факты сплетались в жуткую картину современности.
Он извлек из недр картона главный документ, разгладил его ладонью и, набрав в грудь воздуха, словно перед прыжком в холодную воду, начал:
— Итак, картина маслом, Глеб Егорыч. Проведенные нами оперативно-розыскные мероприятия, или, проще говоря, беготня по городу с высунутым языком, дали неутешительные плоды. На сегодняшнее утро в нашем меню — четыре трупа. И у каждого, прошу заметить, смерть наступила по одной и той же, весьма специфической причине.
Шарапов сделал паузу, давая начальнику проникнуться моментом.
— Проникающие черепно-мозговые, — уточнил он. — В черепной коробке каждого потерпевшего зияет технологическое отверстие диаметром аккурат четыре с половиной сантиметра. А глубина проникновения в мыслительный аппарат — шесть дюймов. Точность, я вам доложу, аптекарская.
Жеглов прищурился, словно пытаясь визуализировать эту геометрию смерти, и барабанная дробь его пальцев по столу стала громче. Дело «Номер Один» обещало быть не просто громким, а оглушительным.
— Так, — кивнул Жеглов, его лицо оставалось непроницаемым, как гранитный памятник.
— Первый, — продолжил Шарапов, его голос звучал как монотонный доклад о погоде, — был обнаружен неподалеку от Киевского вокзала в мусорных баках. Нашел его некий Федосеенко, ведущий асоциальный образ жизни.
— А второй? — Жеглов не любил пауз.
— Второй — в лифте высотного здания МГУ. Находка принадлежит лифтеру Никонову. Третий же был замечен дежурным по станции на «Комсомольской» в метро.
Шарапов, предваряя следующий вопрос начальника, поспешил отрезать путь к отступлению:
— Четвёртый, Глеб Егорыч, был в парке Сокольники, его обнаружил патруль ДПС.
— География разброса впечатляет, — Глеб Егорыч искренне выразил своё удивление. — Что у нас еще есть, кроме этих путевых заметок по столице? Есть ли что-то по существу?
— Есть, — Шарапов опустил глаза к тексту. — На каждом теле найдены предметы, не имеющие отношения к личности покойных. У первого к шее был привязан словарь русско-английского языка. У второго, простите за подробность, были обнаружены часы марки «Радо» с встроенным плеером. Третьему, скажем так, в область, расположенную ниже спины, был помещен MP3-плеер. А на груди четвертого просто лежал MP3-модулятор.
Жеглов, скрестив руки на груди, невнятно пробурчал что-то насчет этих «плееров-фуееров» и потребовал продолжения банкета.
Шарапов, не дрогнув, достал из кармана предмет. Это был слепок раневого отверстия , кропотливо восстановленный экспертами-криминалистами.
— Этот предмет, — заявил Шарапов, держа его с сугубо научным выражением лица, — не что иное, как слепок проникающего ранения. Наши коллеги из института Склифософского восстановили его ретроспективным способом. Причем слепок, как они выразились, в активном состоянии.
Жеглов молча смотрел на своего подчиненного. В кабинете повисло напряжение.
— А вот еще один момент из материалов экспертизы, Глеб Егорыч, — Шарапов спешил покончить с докладом. — Внутри головы третьей жертвы обнаружено изделие известной секс-шоповской фирмы, а также биологический материал определённой группы крови.
— А в черепах остальных? — съязвил Жеглов. — Что? Нашли мозги?
— Нет, обнаружены те же биологические следы.
Жеглов побагровел. Он посмотрел на Шарапова, как на человека, только что предложившего использовать слона для поимки мыши.
— То есть, по-твоему, кто-то сначала проделал в головах мужчин дыры, а потом совершил с ними... гм... унизительные действия, оставив там следы? Ты понимаешь, какого инструментария это требует? Тебе такое и не снилось!
— Да, унизительные действия были. Но отверстия он проделал не «инструментарием», а строительным перфоратором, марки ПС-78. И наша группа нашла его на месте последнего происшествия, — бесстрастно доложил Шарапов.
В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как на портрете Ф.Э. Дзержинского, кабинетные мухи активизировались и бьются на портрете уже по настоящему.
— Ладно. Бог с тобой и твоей, мягко говоря, неортодоксальной версией, — закончил совещание Жеглов. — Раз других нет, будем разрабатывать эту. — Он задумался. — Проверь по базе всех доноров биологического материала. И просмотри по нашей картотеке сведения о размерах... анатомических особенностей всех маньяков-извращенцев и насильников. И не забудь проверить сведения об одном нашем знакомом — Фоксе. Всё. Можешь быть свободен.
Шарапов, будто оживший манекен, лихо развернулся и вышел из кабинета, оставив Жеглова наедине с мыслями о невообразимом преступлении.
***
Едва Шарапов вышел из кабинета, его окликнул знакомый, мелодичный голос. У бессменного секретаря Жеглова, Вареньки Синичкиной, всегда находился в запасе тревожный рапорт или чашка крепкого чая.
— Владимир Сергеевич, — обратилась Варенька, — вам сообщение из дежурной части. И оно, боюсь, не утешительное.
Шарапов обреченно вздохнул. Казалось, вся милицейская жизнь состояла из повторяющихся трагических циклов.
— Рассказывайте, Варя, — произнес он. — Не сомневаюсь, что вы уже ознакомились с содержанием.
— Ещё три трупа с точно такими же повреждениями черепа. И, Владимир Сергеевич, почерк, кажется, ужесточился. Помимо прочего, маньяк совершил некое... гигиенически неприемлемое действие, оставив в головах жертв крайне оскорбительный и неприятный «сюрприз» коричневого цвета.
Шарапов протянул руку, чтобы взять рапорт, но в этот момент его взгляд зацепился за монитор компьютера в приёмной. Экран был залит навязчивой синей рекламой.
«"Illusion Corporation". Хиты продаж – бестселлеры MP-3 плееров...» — мерцала надпись.
Шарапов, словно завороженный, быстро прокрутил экран. Следующая строка гласила: «"BOSE" — Новаторское решение, которое позволит отложить замену акустики автомобиля. MP-3 МОДУЛЯТОР». А затем: «"Давтян Давид" – новинки осенних коллекций часов «Радо», скидки 50%».
Он тупо уставился на экран. В сознании вспыхнул ослепительный, невыносимый свет. Часы «Радо». MP3-плееры. Модуляторы. Имя Давтян Давид...
— Варя, это что? — спросил Шарапов, хотя ответ уже стучал у него в висках.
— Это спам, Владимир Сернеевич, — ответила Синичкина, сморщившись от отвращения. — Каждый день по сорок-пятьдесят мегабайт этой непрошеной рекламной грязи приходит. Поубивала бы всех этих назойливых торгашей!
— А почему же наш главный сисадмин Пальцев, этот... — Шарапов наморщил лоб, пытаясь вспомнить прозвище. — Шесть-на-Девять? Или Пять-двадцать-пять?
— Пять-двадцать-пять, это прозвище дань любви Пальцева к дискетам 5,25”. — поправила Варя. — Он ничего не может сделать. Проклятые спамеры обходят все фильтры.
Мозаика сложилась. Неуместные предметы, найденные в желудках и привязанные к телам. Биологический материал. Технологическое отверстие. Всё, от словаря до часов, было неслучайным, а являлось прямым вещественным доказательством информационной агрессии.
Шарапов понял, что в городе орудует не просто маньяк, а мститель, для которого спам — это личное оскорбление, нападение на мозг, акт грязного, цифрового вандализма. Он убивает тех, кто «засоряет мозги», используя перфоратор, чтобы проникнуть к разуму жертв, а затем уже не символически «засоряет мозги» им, и оставляя напоминание в виде предмета рекламы. Он распахнул дверь кабинета Жеглова с такой силой, что, казалось, погнулись петли.
— Глеб Егорыч! Я понял! — заорал Шарапов, позабыв о субординации. — Наш маньяк убивает спамеров! Сначала они загрязняют его сознание, а потом он дает обратку и «загрязняет» их мозг!
Жеглов, сидевший, будто в медитации, от такой внезапной атаки даже вздрогнул. Он начал было говорить что-то о субординации, но тема настигла его, и взгляд прояснился.
— Значит... будем брать на живца, — медленно проговорил Жеглов, его глаза засверкали хищным огнем. — Живцом, Шарапов, будешь ты.
— Брось, почему снова я? — в голосе Шарапова слышались отголоски древней, вселенской несправедливости.
— Потому что, — Жеглов усмехнулся, используя старую, но меткую метафору, — ты у нас «головка от болта». Самая необходимая деталь в механизме. — Он жестом отмахнулся от возражений. — Зови сюда Синичкину, будем рассылать приманку.
Варенька Синичкина, услышав своё имя, порхнула в кабинет, готовая к любым, даже самым абсурдным, поручениям.
— Ты у нас теперь будешь... Радован Харинов-Якушенко, — объявил Жеглов, и на него нахлынул порыв вдохновения, столь же мощный, сколь и нелогичный. — Варя, записывай текст.
Глеб Егорыч начал диктовать, и его слова, казалось, превращали воздух в сухой строительный раствор:
— «Продаём в Самаре кирпич цокольный марки М150 производства Нефтегорск, кирпич цокольный М125 производства Приволжье, кирпич силикатный, производства Чапаевск...»
Шарапов слушал этот поток информации о строительных материалах с видом обречённого человека. Он понимал: план Жеглова, несмотря на всю свою абсурдность, был единственным рабочим. Убийца реагировал не на людей, а на информационный продукт, на информационный шум, который они генерировали. А что может быть более бессмысленным и навязчивым, чем реклама кирпича для цоколей, рассылаемая через полстраны?
Пока Варенька, скрупулёзно кивая, оформляла электронный «кирпичный» спам, Шарапов обдумывал свою новую роль. Радован Харинов-Якушенко — лицо, генерирующее цифровую грязь, идеальная цель для мстителя с перфоратором.
— Ясно, Шарапов, — заключил Жеглов. — Теперь ты — ходячая мишень. Действуй, как обычно. Возвращайся в свою... обитель. И жди.
Шарапов понимал, что «ждать» придётся недолго. По логике маньяка, за информационное загрязнение следовало незамедлительное и крайне неприятное физическое наказание. Он покинул кабинет. Дорога до его общежития отныне превращалась в минное поле, усеянное кирпичными метафорами и цифровой местью.
***
Поздним вечером Шарапов возвращался домой, в своё скромное общежитие. Каждый шаг казался ему неестественно громким, а собственная тень — подозрительно длинной. Он был приманкой, и весь мир, казалось, превратился в засаду, готовую обрушиться рекламой кирпича в любую секунду.
На крыше пятиэтажки, куда уже много лет не заглядывал ремонт, мелькнула тень. Шарапов не успел даже поднять голову, как вниз, на его макушку, полетел предмет, являющийся краеугольным камнем его нынешней рекламной кампании.
Соприкосновение кирпича с головой бывшего капитана разведки сопровождалось громким, сухим хрустом. Брызги, похожие на кровавые лепестки, и остатки мозгового вещества испачкали стену дома. Шарапов рухнул навзничь.
Спустя пять минут, когда тишина поглотила резкие звуки падения, раздались шаги. Рядом с Шараповым остановился человек. Он с огорчением посмотрел на раздробленную голову милиционера и присвистнул: «Ну надо же, Шарапов — спамер…».
Шарапов, чей взгляд уже помутнел от шока, всё же смог сфокусироваться на лице убийцы, узнавая знакомые черты. «Чёрт, это же Пять-двадцать-пять, как я сразу не догадался…» — пронеслось в его голове одновременно с последним выдохом.
Системный администратор «Пять-двадцать-пять», который столько лет молча вёл свою войну с цифровым мусором, тяжело вздохнул. Он произнёс, доставая из брюк свой инструмент возмездия: «Жаль, конечно. Хорошим ты был человеком, Шарапов, но коррида есть коррида…».
Но ритуал был прерван. В переулке послышались громкие голоса и гогот: во двор входили трое подростков. Пять-двадцать-пять мгновенно замер. Он, словно призрак, растворился в темноте, оставив после себя лишь злобное шипение: «Мы с тобой ещё встретимся, спамер проклятый…».
Пацаны, увидев лежащего на земле Шарапова, закричали: «Эй, мужик, с тобой всё в порядке?».
Шарапов, вопреки всему, тяжело перевернулся и с невероятным усилием протянул вверх руку. Его большой палец был поднят: «Всё в порядке, парни… Вызовите скорую и милицию…».
Шантара, 2007г.


САНИТАРЫ ПОДЗЕМЕЛИЙ. КНИГА ПЕРВАЯ.

Когда меня спрашивают, как родилась эта книга, я обычно улыбаюсь и отвечаю: «Случайно». Впрочем, как и многое в нашей жизни, случайность бывает только для наблюдателя. Для автора любая история — это цепочка неслучайных совпадений, которые давно искали подходящее место, чтобы соединиться.
«Санитары подземелий» родились из одного короткого эпизода, который я когда-то услышал и долго не мог выбросить из головы. О человеке, который спускается в глубины большого города не для того, чтобы чинить трубы или искать потери, а чтобы разобраться в том, что гложет саму ткань реальности. Потом к этому человеку добавились его странные сослуживцы, лабиринты, где слышны шаги тех, кто никогда не должен был существовать, и вопросы, на которые не принято отвечать вслух.
Так и получилось, что перед вами — не просто роман. Это карта подземного города, проекции которого вы можете найти под любой столицей мира. Это — попытка показать, что граница между привычным и невозможным проходит не в глубинах канализации и не на верхних этажах ведомственных зданий, а внутри нас самих. В тех местах, куда редко заглядывает дневной свет.
Что бы я хотел, чтобы читатель вынес из этой книги? Наверное, лишь одно: если вам покажется, что всё происходящее слишком неправдоподобно, — оглянитесь вокруг. Иногда самая невероятная история скрывается за самой обыденной дверью. И иногда достаточно лишь сделать шаг вниз по лестнице, чтобы увидеть, как хрупок привычный мир.
Спасибо, что решили спуститься в эти коридоры вместе со мной. Дальше будет темнее — но, надеюсь, интереснее.

Алексей Марленов

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА ПОСЛЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

В предыдущие повести «Санитары подземелий. Начало.» читатель знакомится с миром, где официальная работа оперативных подразделений неизбежно сталкивается с теневой жизнью большого города. На фоне расследований, идущих от Жеглова и Шарапова, постепенно проявляется фигура Аркадия Фёдоровича Пальцева, известного под прозвищем Пять-двадцать-пять. Формально — системный администратор отдела, он становится невидимым связующим звеном между технологиями, оперативной работой и теми глубинными процессами, которые обычно остаются за пределами отчётов. Его роль в предыдущих книгах заключается не только в технической поддержке, но и в участии в ключевых поворотах сюжета: Пальцев либо оказывается рядом в момент кризиса, либо становится тем, о ком приходится вспомнить тогда, когда следы внезапно ведут слишком глубоко.
Связи  Пальцева с другими героями носят сложный характер: Жеглов подозревает в нём неравнодушного наблюдателя, Шарапов — фигуру, стоящую между верностью делу и собственным внутренним кодексом. Именно эта двойственность делает его участие в новой истории принципиально важным, но и опасным. В мире «Санитаров подземелий» такие персонажи редко уходят бесследно: вероятность гибели Пальцева остаётся высокой, однако столь же вероятно, что даже физически исчезнув, он продолжит влиять на ход событий — через оставленные следы, незавершённые процессы и те тайные механизмы, которые он запускал задолго до начала новой книги.

САНИТАРЫ ПОДЗЕМЕЛИЙ. КНИГА I.

«В каждом деле есть правда.
Но сначала приходится выкапывать дерьмо»
Генерал-лейтенант МВД Скотников И.В.

Глава 1. Водяная пыль

Всё идёт к снегу…В воздухе плавала водяная пыль, наполовину с мелкими льдинками. Она висела над городом не небом и не дымом — чем-то третьим, не определившимся, будто сам воздух сомневался, стоит ли ему становиться зимой прямо сегодня или можно подождать до вечера.
Жеглов стоял на ступеньках отдела старой службы и курил так, как курят люди, которые подозревают: следующая глава жизни будет хуже предыдущей.
— Всё к снегу, Глеб Егорыч, — сказал он себе под нос. — А люди как были с грязью, так и ходят.
Дверь хлопнула. Вышел Шарапов, поднял воротник, провёл ладонью по влажному воздуху.
— Пахнет морозом, — сказал он.
— Пахнет переменами, — поправил его Жеглов.
— Это ты про Скотникова? — спросил Шарапов.
— А про кого же ещё? — фыркнул Жеглов. — Генерал, мать его. Нас туда переводят, как два чемодана с неразобранными вещами. Спрашивается — зачем? Чтобы жизнь не казалась сахарной?
Они двинулись вдоль здания. Город шумел как больной организм: глухо, раздражённо, вздрагивая в местах, где в трубах скопился воздух.
На углу их ждала Варя Синичкина. Она стояла под навесом киоска, пряча лицо от водяной пыли. Шарапов заметил её первый и сразу приободрился — будто зима на секунду забыла о своих обязанностях.
— Здравствуйте, — сказала она тихо.— Вы как раз вовремя, — ответил Шарапов.
— Я всегда вовремя, — улыбнулась Варя.— Даже когда не хочу.
Жеглов промолчал: на него женские улыбки действовали как на волка комплименты.
Варя чуть наклонила голову, рассматривая Шарапова внимательнее. Сказала вдруг:
— Владимир… а ваша фамилия — она… как-то связана со словом «шарап», да?
Жеглов закашлялся табаком так, будто бог услышал его мысли.
Шарапов покраснел.
— Никак, Варя. Слово-то тюркское… «Шарап» — это, знаете, вино такое. Или… — он замялся. — Или другое… Ну, в зависимости от языка.
— Так я и подумала, — сказала Варя спокойно. — Вам почему-то очень идёт такое слово. Строгое, горячее. Вы ведь на первый взгляд мягкий, а внутри — обжигаете.
Жеглов посмотрел на неё с выражением «эту женщину надо держать под наблюдением».
— Варвара, — сказал он, — вы опаснее любого криминалиста. Так вот, вино — оно тоже бывает разное. Один раз попробуешь — и больше не захочешь.
Варя улыбнулась ему так, что Жеглов вдруг пожалел, что вообще заговорил.
— Кстати, — сказала она, переключаясь обратно на Шарапова, — вы уверены, что переход к генералу — хорошая идея? Скотников человек… своеобразный.
— А у нас был выбор? — буркнул Жеглов.
— У вас — да, — тихо сказала Варя.
Шарапов нахмурился:
— В каком смысле?
Она пожала плечами:
— В смысле… есть люди, которых переводят. А есть — которых перемещает судьба.
И почему-то посмотрела на Шарапова так, будто знала, что он сейчас спросит, но знала и что он не успеет.
Потому что именно в этот момент к ним подошёл человек в шинели, морща нос от водяной пыли.
— Товарищи, — сказал он. — Генерал Скотников ждёт. И лучше бы вам не заставлять его ждать ещё пять минут.
Жеглов бросил окурок, наступил.
— Ну что, — сказал он, — начинается новая пьеса. Старые актёры, новые зрители, режиссёр — неизвестный.
Шарапов вздохнул, поправил воротник и шагнул вперёд. Варя смотрела им вслед, пока они не свернули за угол.
Потом тихо сказала самой себе:
— Всё идёт к снегу… но кое-кто идёт куда страшнее.
И исчезла в тумане.

Глава 2 Генерал Скотников

Кабинет генерала Скотникова пах не табаком, не бумагами — властью. Так пахнут только люди, которые всю жизнь уверены, что любое решение можно выбить кулаком из стены.
Скотников сидел у окна,  мрачный, как туча над Лубянкой, развалившись в кресле так, будто кресло с утра поклялось ему в верности. Массивный подбородок, квадратные плечи, голос — как у дизель-генератора, который запустили без предупреждения.
— Так, — рявкнул он, когда дверь хлопнула. — Это что, и есть мои новые артисты? Жеглов… Шарапов… кто из вас какой?
Шарапов хотел было представиться, но Скотников махнул ладонью:
— Молчать! Не спрашивал! Я сам вижу. Вот этот — который моложе, значит Шарапов. Тот, что смотрит так, будто у него камень в сапоге, — Жеглов.
Жеглов усмехнулся:
— Угадали.
— Да я не угадывал! — рявкнул генерал. — Меня жизнь учила людей различать, чтоб не нанюхаться дерьма вместо героизма.
Он поднялся — огромный, квадратный, как шкаф, который поставили на учёт.
— С этого дня вы служите у меня. Поняли? Никаких ваших фокусов, никаких «мы так привыкли», никаких «а у нас в отделе принято». У меня принято одно — работать. Кто не умеет — я научу. Кто не хочет — я закопаю.
Жеглов лениво зевнул.
Скотников ткнул в него пальцем:
— Ты! Не смей мне здесь изображать мыслителя. У меня мыслить можно только с моего разрешения.
— Тогда разрешите, — сказал Жеглов.
— Я ещё не дал! — рявкнул Скотников.
— Ну так дайте, — спокойно предложил Жеглов.
Шарапов почувствовал, что воздух в кабинете стал плотнее. Как будто здесь обычно дерутся не кулаками — а взглядами.
Скотников обошёл их кругом, как волк, который проверяет, кого из овец съесть первым.
— Значит так, — сказал он. — В моём отделе будет дисциплина. В моём отделе будет порядок. В моём отделе будет—
— Варька, — сказал вдруг Жеглов.
Скотников замолчал, как будто в него бросили гаечный ключ.
— Что? — медленно переспросил генерал.
Шарапов уточнил:
— Варвара Синичкина. Криминалист. Консультант. Мы её приводим с собой.
— Вы что, совсем охренели?! — взревел Скотников. — Это что, приёмная комиссия? С собой?!Это полиция, а не базар, куда людей привозят в прицепе!
— Так и запишем, — спокойно сказал Жеглов. — «Генерал Скотников отказался от квалифицированного эксперта-криминалиста». Это потом в отчётах красиво смотрится.
Скотников покраснел так, что можно было жарить яичницу.
— Какого хрена мне ваш криминалист?!
Шарапов пожал плечами:
— Она знает всё, что нам нужно. И чуть больше. И да, она согласилась работать у вас.
— Да она же девчонка! — прорычал генерал. — Да у меня тут мужики матерые, они…
— Отлично, — сказал Жеглов. — Значит, кто-то наконец научит ваших матерых мужиков различать кровь от краски.
Скотников ухватился за край стола, чтобы не замахнуться.
— И что она будет делать в моём отделе? — процедил он. — Чайники мыть?
— Кофе, — уточнил Жеглов. — Каждое утро нам — кофе.
— А вечером? — издеваясь, спросил генерал.
— Вечерами будет бухать с нами в кабинете, — сказал Жеглов невозмутимо. — Как настоящий член коллектива.
Скотников замер.
Шарапов чуть приоткрыл рот — уж слишком нагло прозвучало. Но это был ловкий удар.
Генерал моргнул, втянул воздух, выдохнул с шипением, как перегруженный компрессор.
— Значит так… — медленно сказал он. — Я вас понял. Шутки — вижу. Наглость — вижу. Самоуверенность — чувствую.
Он ткнул пальцем в дверь:
— Пусть приходит. На полставки. Секретарём.
Жеглов хмыкнул:
— Отличная маскировка для криминалиста.
— Заткнись! — рявкнул Скотников. — Вы оба! Работать будете — как черти. Девку вашу… Синичкину… не трогать без дела. Но если она мне хотя бы раз испортит отчёт — вы оба будете писать рапорты кровью!
Шарапов тихо сказал:
— Мы поняли, товарищ генерал.
— Нет, — сказал Скотников. — Вы ещё нихрена не поняли. Но скоро поймёте. Добро пожаловать в ад.
И рукой указал на дверь, как будто выгонял двух собак, которые уже научились открывать холодильник.
Они вышли.
Жеглов усмехнулся:
— Вот видишь, Володя? А ты боялся, что переход пройдёт тихо.
Шарапов вздохнул.
— Что теперь скажем Варе?
— То же, что всегда, — сказал Жеглов. — «Добро пожаловать в семейный бизнес».

Глава 3 Синичка в штабном вольере

Утро в отделе Скотникова было похоже на утренний развод в армии, только без строя и без уважения. Опера ходили мимо друг друга так, будто каждый несёт на себе грузовой вагон подозрений и вчерашних недоделок. Бумаги шуршали сами собой. Кофе был гуще моторного масла. А настроение — как погода: водяная пыль, серость, хлюпанье под ногами.
И в этот серый коридор, как тень, вошла Варя Синичкина.
Строгое пальто, аккуратная прическа, сумка через плечо.Шла она не тихо и не громко — ровно. Женщина, которая не стучит каблуками и не пытается казаться незаметной — она такая по природе.
Первый, кто её увидел — дежурный лейтенант. Он едва не пролил чай.
— Вам куда? — пробормотал он, будто видел привидение, а не девушку.
— В отдел, — сказала Варя.
— В какой?
— В этот.
Лейтенант сглотнул.
— Э-э… вы… к кому?
Варя с мягкой вежливостью улыбнулась:
— К генералу Скотникову. Он меня ждёт.
Лейтенант чуть не подписал себе больничный испугом, но кивнул и показал на дверь кабинета.
— Там…
Она постучала — коротко, почти деликатно.
Изнутри раздался голос Скотникова — голос листопада из кирпичей:
— Заходить! Быстро!
Варя вошла.
Жеглов с Шараповым уже были там — стояли по разные стороны стола, как два мальчика, которых вызвали к директору школы, хотя оба были старше директора лет на восемь.
Скотников сидел, навалившись на стол так, будто тем самым прижимает этот стол к полу.
Он взглянул на Варю… ничего не сказал…рассмотрел её, как механик рассматривает деталь, которую не заказывал.
— Это что? — спросил он у Жеглова.
— Синичкина, — сказал Жеглов. — Ваш новый сотрудник.
Скотников перевёл тяжёлый взгляд на Варю.
— Значит, это вы та самая… «криминалист», — слово он произнёс так, будто оно пахло ромашковым мылом.
— Варвара, — поправила она спокойно.
Генерал фыркнул.
— Имя я запомнил. А теперь посмотрим, стоит ли оно места в моём отделе.
Шарапов напрягся.
— Товарищ генерал, — начал он, — Варвара…
— Тихо! — рявкнул Скотников. — Я ещё не разрешил вам разговаривать! Я тут проверку провожу. И вы двое — молчите.
Он встал. Огромный. Плотный. Как шкаф и бульдозер одновременно.
И подошёл к Варе.
— Значит так, Синичкина. Этот отдел — не место для нежных девиц и фитнес-секретарш. Тут люди ад видели. Дело у нас тяжёлое, грязное, порой смердит так, что стены рыдают. Ты уверена, что хочешь работать здесь?
Варя кивнула.
— Уверена.
— Это была не проверка, — хмыкнул Скотников. — Я просто дал тебе шанс сбежать. Сбежала бы — я бы тебя уважал. Раз не сбежала — тогда слушай дальше.
Он подошёл к сейфу, грохнул им так, что поселковая собака где-то за кварталом вспыхнула лаем.
Вытащил толстую, замызганную папку.
— Вот. Это дело. Тут такое, что даже мои орлы рвут жопу пополам, чтобы в кабинете не блевать.
Жеглов едва не улыбнулся.
Скотников бросил папку Вари. Она поймала её — не дрогнув.
Генерал прищурился.
— Не промахнулась. Уже неплохо.
Он начал ходить вокруг неё медленно, как медведь вокруг палатки с туристами.
— У меня здесь нет места для слабости. Нет места для жалости. Нет места для «я подумала», «я устала», «мне нужно время». Ты либо работаешь, либо валишь.
Варя посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, ровно, даже уважительно.
— Поняла, товарищ генерал.
— Ещё нет, — грубо сказал он. — Проверка не закончена.
Он указал на папку:
— Открой.
Она открыла.
Скотников скрестил руки.
— Что видишь?
Варя посмотрела на фотографии: тусклый подъезд, кровавые следы, измятая одежда, рябь на стене, отпечатки, тёмные пятна необъяснимого характера.
— Отличная съёмка, — сказала она. — Но неправильный ракурс у третьего снимка. И тень на четвёртом — от человека, который держал камеру. Пятно у двери старше остальных следов. И на полу… это не кровь. Это потёкший лак для обуви.
В кабинете стало тихо.
Скотников приподнял одну бровь — медленно, как будто это было физически тяжело.
— Ты это сейчас сама придумала, или тебя заранее инструктировали?
— Сама, — сказала Варя. — И тень на четвёртом снимке — ваша. У вас массивные плечи.
Жеглов охнул. Шарапов прикрыл рот, чтобы не выдать смех.
Скотников замер. На секунду напоминал статую человека, уже готового превратиться в каменный монумент своей ярости.
Потом…
Он вдруг разразился смехом — низким, громким, хриплым.
— Ха! Ну ничего себе! Живучая пташка! Умная… наглая…и ещё меня обсуждает!
Он ткнул её пальцем в плечо:
— Ладно, Синичка. Считай — проверку прошла.
Шарапов выдохнул. Жеглов откинул голову назад и улыбнулся — редкий момент.
— На полставки — секретарём, — сказал Скотников. — Но я знаю вас, хитрожопых. Будешь и криминалистом тоже. И кофе тоже будешь варить. Но если кофе будет дрянь — вылетишь быстрее, чем твой лак для ногтей высохнет.
Варя кивнула:
— Сделаю хороший.
— Посмотрим, — сказал генерал.— А теперь марш по кабинетам! Работа ждёт. Зима на носу. А у нас — дела, от которых даже снег желтеет.
И повернулся к окну.
Жеглов шепнул Варе:
— Видишь? Мы говорили: «бухать вечерами», а он поверил про секретаря. Работает человек…
— А кофе? — спросила Варя.
— Кофе — это святое, — сказал Шарапов.— Но ты уж постарайся. Нам жить хочется.

Глава 4 Делом пахнет зима.

Генерал Скотников умел злиться так, как другие люди умели улыбаться — легко, натурально и при любой погоде.Но последние два дня он почему-то не орал. Он просто молчал.
Это было гораздо страшнее.
Жеглов и Шарапов знали: если генерал замолчал — значит, что-то думает. А если он думает — кто-то скоро будет жалеть, что родился.
На третий день тишины в отдел вошла Варя — аккуратная, сосредоточенная, с блокнотом под мышкой. Она уже успела научиться варить кофе, который даже Скотников пил, не морщась. Это само по себе было чудом.
Генерал сидел за столом, глядя в какую-то тонкую папку. Он хмурил брови так сильно, что если бы они были чуть толще — могли бы встретиться на затылке.
— Синичка! — рявкнул он, даже не поднимая головы.
Варя подошла.
Жеглов тихо сказал Шарапову:
— О, начинается… Держись, Варя.
Скотников поднял глаза и вперил в неё такой взгляд, будто пытался прожечь дыру в её черепе.
— Вчера мне на стол положили это, — сказал он, хлопнув ладонью по тонкой папке. — Анонимка.
«В психбольнице № 14 применяют психотронное оружие. Людей калечат. Есть подземные коридоры. Спасайте, пока есть кого». Пишет какой-то гражданин… или не гражданин…
Жеглов хмыкнул:
— Обычные местные сумасшедшие.
— Вот и я сначала так подумал! — рявкнул генерал. — А потом посмотрел дату. Такая штука уже приходила три года назад. И знаете что? Тогда в той же больнице человек умер. Пациент. Официально — инсульт. Но у меня тогда были сомнения.
Он протянул Варе папку.
Она взяла — внимательно, аккуратно.
— Вам дадите мне на это опера? — спросила она.
Скотников взревел:
— Да на такое опера не дам! Опера у меня для работы, а это — хрень собачья!
Он ткнул её пальцем в плечо:
— Вот это — проверка. Твоя.
Жеглов чуть не поперхнулся воздухом.
Шарапов уставился на генерала так, будто тот объявил, что теперь отдел будет кормиться мороженым.
— Товарищ генерал, — осторожно сказал Шарапов. — Варя… она же…
— Она же что?! — прорычал Скотников. — Она же молодая? Девка? Так вот слушайте оба: молодой человек быстрее думает, а девка в психушке меньше привлекает внимание, чем два ваших фейерверка в плащах!
Жеглов кашлянул, но спорить не стал.
Скотников наклонился к Варе.
— Короче. Берёшь эту анонимку. Берёшь своё умное лицо. И едешь в больницу № 14.Проверишь:
правда ли пациент умер не просто так,
правда ли там есть какая-то электро-хренотень,
и правда ли аноним писал не бред, а то, что знал.
— А если там ничего нет? — спросила Варя.
— Значит, ты зря потеряешь день, — буркнул генерал.— У нас в отделе так бывает. Мы многим зря теряем время — потом выясняется, что оно было не зря.
Он посмотрел ей в глаза — долго, тяжело.
И вдруг сказал очень тихо, почти по-человечески:
— Я вижу, что ты умная. Но умных я не уважаю по умолчанию. Умных я уважаю только после дела.
Он кивнул на папку.
— Это твой билет на уважение.
Жеглов поднял брови. Шарапов едва не присвистнул — но не посмел.
Варя закрыла папку.
— Я сделаю, товарищ генерал.
Скотников хмуро кивнул.
— И ещё. Синичка…
Она остановилась в дверях.
— В психушке и обычные люди меняются, — сказал он. —Но если там меняется ты — возвращайся сразу.Не надо мне в отделе ещё одной легенды вместо сотрудника.
Варя улыбнулась. Так, как улыбалась редко — спокойно, тепло, почти уверенно.
— Я вернусь, товарищ генерал.
Скотников фыркнул:
— Смотри мне.
Дверь закрылась.
Жеглов сказал:
— Ну, генерал… это почти комплимент был.
— Да пошёл ты, — буркнул Скотников, но без злости.— Она меня бесит меньше, чем вы двое. Это уже победа.
Шарапов смотрел на дверь, за которой исчезла Варя — и почему-то не мог отделаться от мысли:
Это дело пахнет не психотронами.
Оно пахнет чем-то, что слишком давно ждёт, чтобы его нашли.

Глава 5 Психотрон делается не ногами

Варя в психушку не поехала.
Сразу после разговора со Скотниковым она села за стол, достала чистый бланк, аккуратно выгнула ручку в пальцах и очень спокойно написала:
«Прокуратура района. Запрос № 14/31…»
Она написала точные формулировки — без воды, без эмоций, без лишних слов. Абсолютно юридические, абсолютно безупречные:
предоставить историю болезни пациента К., умершего от инсульта; предоставить балансовый отчёт по медицинскому оборудованию за три года; предоставить инвентаризационные ведомости; предоставить характеристику и сведения о назначении и.о. главного врача Касьянова.
Подписала. Поставила отметку: «направлено срочно». Отнесла дежурному лейтенанту.
Тот посмотрел на бумагу так, будто она вручила ему гранату с выдернутой чекой.
— Це… это же… прокуратура?
— Да, — спокойно сказала Варя. — Экспертный запрос. Отправьте нарочным немедленно.
— А генерал?..
— А генерал увидит вечером. Не волнуйтесь — он умеет читать.
Лейтенант отправил. Сам… Лично… Как нарочный…Потом долго крестился глазами.
***
В шесть вечера отдел напоминал склад списанного настроения. Скотников ушёл «к начальству», пообещав вернуться.
Жеглов, как человек, который умел праздновать даже собственные осечки, поставил на стол две бутылки коньяка, одну — плохо закрученного — виски, и маленькую рюмку, которую он называл «спасибо, доктор».
— Ну что, служивые, — сказал он, откручивая пробку. — У нас сегодня праздник. Новый человек в отделе. Секретарь, эксперт, кофе-шеф и головная боль генерала.
Шарапов, уже снимая китель, рассмеялся:
— Только генералу не говори.
— Генералу? — Жеглов налил ему полстакана. — Генералу мы скажем правду. Но после. Когда будет поздно что-то менять.
Варя стояла у двери, скрестив руки, и пыталась выглядеть строгой. Но в глазах была смешинка: ей было приятно, что её «взяли в стаю».
— Вы это серьёзно? — спросила она. — Пить в отделе?
— Мы серьёзно живём? — уточнил Жеглов.
— Иногда, — ответила Варя.
— Вот и повод нарушить традицию, — объявил он. — Садись.
Варя села. Шарапов разлил. Они выпили — сначала аккуратно, потом менее аккуратно, потом уже вообще без уважения к рюмкам.
Через сорок минут атмосфера изменилась: мужики окрепли, Егорыч стал философом, Шарапов — поэтом.
— Варя… — сказал Жеглов, подпирая щёку кулаком, — ты у нас кто теперь? Секретарь или суперкриминалист?
— Полставки, — улыбнулась она.
— Полставки, — повторил он, глядя на неё так, будто это пароль. — Значит, вторую половину ставки получим в виде сюрпризов.
Шарапов вылил остатки в стакан:
— Варя у нас умная. Она нам ещё жопы спасёт.
— Ты сказал «жопы»? — Варя хмыкнула. — Очень научно.
— Да! — объявил Жеглов. — У нас научный коллектив. Мы анализируем жопы по всему городу и его жалким окрестностям..
Она рассмеялась — тихо, но искренне.
Именно в этот момент дверь распахнулась.
***
Генерал Скотников вошёл как буря. Как бульдозер. Как стихийное бедствие, которое решило, что этого района и так слишком много.
Он остановился на пороге. Посмотрел на стол. На рюмки. На бутылки. На Варю. На Жеглова. На полураздетого Шарапова.
Пауза.
Очень долгая пауза.
Шарапов тихо сказал:
— Н-но мы… это… отмечаем…
Скотников медленно, очень медленно закрыл дверь за собой. Как большая хищная зверюга, запирающая вход в логово, чтобы никому не сбежать.
— Ага, — сказал он. — Значит… отмечаем.
Жеглов попытался взять ситуацию на юмор:
— Товарищ генерал, мы так рады новому сотруднику, что…
— Ты заткнись, — сказал Скотников.
Жеглов заткнулся.
— И ты заткнись, — сказал он Шарапову.
Шарапов заткнулся.
Скотников повернулся к Варе. Та сидела ровно, как будто и не она — инициатор прокурорских запросов.
— А вы, — сказал он медленно, — что скажете, Синичка?
Варя встала.
— Я скажу, товарищ генерал, что работа сделана. Запросы отправлены. Материал будет у нас через два дня.А сейчас — они хотели отпраздновать моё назначение.
Скотников прищурился.
— Запросы? Какие запросы?
Варя достала копию, заранее приготовленную.
Генерал взял листы. Медленно прочёл. Лицо перестало быть агрессивным. Стало… задумчивым.
— Это вы от прокуратуры подали? — спросил он.
— Да, — кивнула Варя.
— Не поехали в психушку?
— Нет, товарищ генерал.
— Почему?
— Потому что проверять оборудование ногами глупо. Проверять документы — умно. А вы сказали, что уважаете умных только после дела.
Скотников долго молчал. Очень долго.
Потом сказал два слова, которые в его устах звучали как государственная награда:
— Правильно сделала.
Шарапов ахнул. Жеглов поперхнулся алкоголем и закашлялся.
Скотников посмотрел на стол, потом на их лица.
— Но за пьянку я вас уничтожу завтра. Список взысканий уже в моей голове.
Пауза.
— А сегодня…— Он снял китель, бросил на стул. —Сегодня…— он взял рюмку Жеглова —я с вами.
Жеглов перекрестился. Шарапов заплакал от счастья. Варя тихо улыбнулась.
Генерал поднял рюмку.
— За работу, блин. И за тех, кто делает её башкой, а не ногами.
Они выпили.
И вечер действительно вышел из-под контроля — но впервые за долгое время в хорошую сторону.

Глава 6 Санитар пришел пешком

Утро в отдел пришло раньше, чем сотрудники отдела. Половина города ещё спала, другая половина боролась с последствиями вчерашнего, а в коридоре отдела уже стоял человек в белом халате.
Санитар.
Настоящий. С биркой «ПСИХОНЕВРОЛОГИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА №14».С папкой под мышкой. С таким внимательным взглядам, будто он умеет определять степень дебильности по одному чиху.
Дежурный безымянный лейтенант увидел его — и чуть не выронил кружку с чаем.
— Эээ… вы… вы кто?
Санитар кивнул вежливо:
— Нарочный. Документы. В отдел генерала Скотникова. Срочно.
— Нарочный? — лейтенант моргнул. — Пешком? Из психушки?
— Пешком, — подтвердил санитар. — Автотранспорта не было. Да и быстрее так. Ну и… — он смерил взглядом лейтенанта, — вы, наверное, не тот человек, кто должен задавать много вопросов.
Лейтенант сглотнул:
— Я… я дежурный…
— Вот и дежурьте. Где генерал?
— Пока нет…
— Тогда отдам любому оперативнику. Где они?
Лейтенант покраснел:
— Они… эээ… на месте. Но… болеют.
— Чем?
— Праздником.
Санитар понимающе кивнул.
— Да, такое лечится рассолом и временем. Где кабинет?
Лейтенант ткнул в конец коридора. Санитар пошёл уверенно, словно это он здесь — начальник отдела.
***
Жеглов лежал на диване, как человек, который сражался с ночью, проиграл, но сохранил честь. Шарапов сидел на стуле, обхватив голову руками, и шептал молитвы всем богам, включая тех, которых не существует.
Варя была единственной живой. Она сидела за столом, пила воду и делала пометки в блокноте, как будто вчерашний вечер прошёл в шахматном клубе.
В дверь постучали.
Шарапов не поднял головы:
— Если это жизнь… пусть подождёт…
Жеглов хрипло сказал:
— Если это смерть — пусть войдёт.
Дверь открылась. Вошёл санитар.
Белый халат. Белая папка. Белый взгляд, который намекает: вам пора в палату №6, ребята.
— Опера? — спросил он.
Жеглов поднял голову:
— У кого форма ближе к форме человека — тот и опера.
Санитар протянул папку Варе.
— Ответ на ваш запрос. Полный пакет документов: история болезни, балансовые ведомости, инвентаризация, характеристика на и.о. главврача.
— Уже? — удивилась Варя. — Но я направляла вчера вечером.
— У нас… — санитар разжал губы в странную улыбку, — …есть свои методы оперативности. Наш главврач, между прочим, очень не любит прокурорские запросы. Поэтому он предпочитает отвечать быстро. Чтобы не продолжали спрашивать.
Шарапов застонал:
— Можно сначала рассол? А уже потом документы?..
— Рассол вам не нужен, — сказал санитар с профессиональным холодком. — Вам нужен диазепам и неделя сна.
— А нельзя без диазепама, но с рассолом? — спросил Жеглов.
— Нет. До свидания.
И санитар ушёл, закрыв дверь так тихо, что стало только страшнее.
Тишина.
Шарапов прошептал:
— Варя… пожалуйста… скажи… что там нет ничего серьёзного…
Варя открыла папку.
Оба опера выглядели так, будто она сейчас вынет оттуда топор.
***
В это время генерал Скотников входил в отдел.
Он был бодр, свеж и зол. Сочетание редкое, но в его исполнении смертельно эффективное.
Он прошёл по коридору, мрачно кивая каждому, кто попадался под руку. Его взгляд говорил: вчерашний вечер я запомнил, падлы.
Он открыл дверь своего кабинета. Вошёл.
И замер.
На его столе — в центре, аккуратно разложенные, будто кто-то хотел, чтобы это выглядело эстетично — лежали женские колготки.
Чёрные. Мягкие. Холеные. Явно — не его размер.
Скотников повёл бровями. Затем челюстью. Затем всеми мышцами лица.
— Я вас… — тихо сказал он, — …убью.
Он схватил колготки двумя пальцами — как трофей или улику — и пошёл в сторону кабинета оперов.
Каждый шаг отдавался в коридоре, как выстрел.
Шарапов услышал приближение первым.
— Он идёт, — прошептал.
Жеглов сел ровно.
Варя закрыла папку.
Дверь распахнулась.
Скотников вошёл. Медленно. С достоинством церемониального палача.
— Это что? — спросил он. И потряс колготками.
Жеглов открыл рот:
— Это не наше.
— Я ЗНАЮ! — взорвался генерал. —Я ЗНАЮ, ЧТО НЕ ВАШЕ!У ВАС НОГИ НЕ ТЕ!
Шарапов закашлялся от стыда.
Варя спокойно сказала:
— Это мои.
Скотников замер.
— Простите? — переспросил он.
— Мои, — повторила Варя. — Я переодевалась вчера, когда разлили кофе. Случайно оставила на вашем столе. Простите. Больше не повторится.
Скотников молчал. Три секунды. Пять. Десять.
Он осторожно положил колготки на край стола.
— В следующий раз…— сказал он медленно, —…если вы оставите мне на столе что-то……что можно принять за личную провокацию, я закрою весь отдел на профилактику.
Варя кивнула.
— Поняла, товарищ генерал.
Генерал кивнул… и наконец заметил папку.
— Это что?
— Ответ по психушке, — сказала Варя.
Скотников взял документы. Пробежал глазами. Застыл.
— Так…— сказал он медленно. —Инвентаризация…Лакуна в оборудовании…Аппарат, которого не должно быть…Пациент умерший…И характеристика на Касьянова…
Он закрыл папку. Посмотрел на Варю.
— Синичка… это мы точно в отдел не зря тебя взяли.
Пауза.
— Но колготки со стола убирай сразу. У меня сердце не железное.
И ушёл.

Глава 7 Психотроника по-русски

На столе лежали четыре пачки документов — толстые, тяжёлые, как три года бюрократической лени.
Жеглов листал историю болезни, Шарапов ковырялся в инвентаризации, а Варя аккуратно выстраивала улики в голове.
Скотников сидел в углу. Молча. Скрестив руки, как скалистые горы. И слушал. Слишком внимательно.

— Так… — пробормотал Шарапов, тыкая пальцем в таблицу. —В «балансовом» за позапрошлый год — 67 единиц оборудования. В прошлом — 66. А в этом — 67 снова.
Жеглов поднял бровь:
— Чудо техники? Оборудование размножается делением?
— Или само возвращается, — Варя тихо сказала.
— Ага, — согласился Жеглов. — Возвращается. На лапках. По ночам. С вещмешком за спиной.
Шарапов ткнул в строку:
— «Аппарат электро-диагностический. Тип: ПП-47. Учётный номер отсутствует. Происхождение не указано.»
Жеглов прыснул:
— ПП-47?Психотрон Поселковый, сорок седьмой раз собранный? Да они там из железа, что в заборе нашли, приборы делают!
Скотников ухмыльнулся одной половиной рта. Только одной. Это было хуже, чем крик.
Варя протянула им историю болезни.
— Вот это интереснее. Смотрите: «ЭЭГ пациенту К. проведена 14 раз в течение года». Но психушка такого оборудования не имеет.
Жеглов почесал подбородок:
— Да, у них в лучшем случае тонометр времён русско-турецкой войны. А тут — «ЭЭГ серия N-2», «сегмент IV», «аномальный пик активности». Кто проводил?
— Подпись нечитаемая, — сказала Варя. — Похожа на «Кас…». И оборвана.
— Кас…ьянов, — подсказал Шарапов. — Новый и.о.
Жеглов хмыкнул:
— Идеальная парочка: психушка и и.о. «Исполняющий обязанности» — это когда человек ещё не знает, что от него хотят, но уже знает, что его виноватым назначат заранее.
Варя открыла характеристику Касьянова:
«Склонен к перегрузке пациентов диагностическими процедурами, не всегда отражёнными в журнале наблюдений.»
Жеглов откинулся в кресле:
— О-о-о, пошло тепло. Не отражёнными, говорите? Вот это по-нашему. Лишняя процедура — она как лишняя жена: лучше не упоминать, но очень любит мстить.
Скотников шевельнул бровью. Опасно.
— А вот и то, что пахнет плохо, — сказала Варя. —Журнал наблюдений за год №2 отсутствует.
Шарапов уставился:
— Исчез?
— Да. В описи стоит, но физически нет. И никто не знает, куда делся.
Жеглов усмехнулся:
— Электромагнитный психотрон, блин… Он у них журналы жрёт. По ночам. С кетчупом.
Шарапов добавил:
— У них там всё жрёт всё. Эти стены видели людей, которые разговаривают с розетками.
— А теперь розетки начали отвечать, — добавил Жеглов. — Сами посмотри на документы.
Скотников вздохнул. Громко. Так громко, что в соседнем кабинете упал карандаш.
Варя раскладывала бумагу за бумагой. И вдруг остановилась.
— Вот…— сказала она тихо.
Опера подошли ближе.
На листке — медицинская запись, написанная неровным, странным почерком:
«Пациент К. утверждает, что слышит голоса.
Говорит, что его “проверяют сигналом двадцать пять”.
Пациент слово пишет как “пять-двадцать-пять”.»
Жеглов замер. Шарапов похолодел.
— Случайность? — выдохнул он.
Варя покачала головой:
— Пациент умер три года назад. А Пять-двадцать-пять появился…почти в то же время.
Жеглов тихо сказал:
— Значит, цепочка была длиннее, чем мы думали.
Скотников поднялся из угла. Тяжело, медленно, как человек, который понял, что сейчас ему придётся делать вид, что он всё это предвидел.
Он подошёл к столу.
— Значит…— сказал он. —Психотрон, блин… Ага. Психотрон у них. В больнице. А у нас что? У нас — два клоуна с похмельем и женщина, которая обставила всех за один вечер.
Жеглов поднял глаза:
— Товарищ генерал, мы всё слышали.
— Я знаю, что вы всё слышали, — тихо сказал Скотников. —Я всё слышал тоже.
Он посмотрел на Варю. Долго. Жёстко. Но уже без злости.
— Синичка…— произнёс он. —Если это дело и правда связано с вашим… этим… Пять-двадцать-пять…то ты вляпалась.
Жеглов добавил:
— А вместе с ней — и мы.
Скотников кинул документы обратно на стол.
— Ладно. Работаем. Но предупреждаю: если это дерьмо — больше, чем кажется…
Пауза.
Генерал улыбнулся. Тонко. Опасно.
— …я вас всех убью.И начну со старшего.
Жеглов поднял рюмку с рассолом:
— Товарищ генерал, тогда начинайте тренироваться уже сейчас. Дело пахнет не психотроном. Дело пахнет… прошлым.
Варя тихо добавила:
— И теми, кто из прошлого не ушёл.
Пауза.
Скотников выдохнул:
— Чёрт с вами. Кофе мне делайте. И готовьтесь.
Он вышел, хлопнув дверью.
Шарапов взглянул на Варю.
— Варя…это уже не проверка. Это — приглашение в ад.
Варя закрыла папку.
— А мы когда-то работали в другом месте?

Глава 8 Герда, которая пришла зря

Скотников не любил ждать. А ждать людей из психушки — особенно.
Он вызвал Касьянова «для объяснений», что в переводе на его язык означало: «приезжай и попробуй мне соврать — я узнаю сразу».
Но вместо Касьянова в приёмную вошла она.
Высокая. Строгая юбка. Очки без оправы.
— Я — Герда Горская, — сказала она, бросив взгляд на дежурного, как будто он был подпольным мебельным грибком. — Юрисконсульт психбольницы №14.Прибыла вместо главного врача. Дежурный показал на дверь.
— Генерал… внутри. Но… лучше бы вы…
Она уже открывала дверь, не дослушав.
Генерал поднял голову. Увидел Горскую.
Скотников никогда не делал круглых глаз. Но сейчас он был близок.
— Вы кто?
— Юрист, — ответила она. — Касьянов занят. Он не обязан лично откликаться на подобные запросы, так что ведение диалога будем осуществлять в правовом поле.
Скотников медленно положил ручку на стол. Настолько медленно, что Жеглов в соседнем кабинете почувствовал запах грозы.
— В каком… поле?
— В правовом, — повторила Герда. — Я здесь для защиты прав учреждения и его сотрудников. Я требую ознакомить меня с основаниями вызова, письменными подтверждениями и перечнем вопросов. Без этого вы не имеете—
Скотников поднял палец.
Она замолчала автоматически.
Палец был не угрожающий. Палец был хуже — предупреждающий.
— Госпожа Горская, — сказал он тихо. — Вы плохо понимаете, куда пришли. Вы в отдел внутренних дел, а не в дискуссионный клуб. Я вас вызвал? Нет. Вы приехали сами. Значит, слушаете.
Герда расправила плечи:
— Если вы продолжите общаться со мной в подобном тоне, я—
— Вы что? — Скотников наклонился вперёд. —Вы мне судебным иском пригрозите, девочка? Может, психотроном своим? Вы понимаете, что я могу прислать к вам проверку из трёх инстанций одновременно? И каждая будет задавать вопросы, которые вам не понравятся?
Она попыталась улыбнуться:
— Мы учреждение специализированное, мы будем защищены—
— Да вы вообще не защищены! — рявкнул Скотников. —Вы — дырявый мешок с документацией. У вас оборудование исчезает, журналы испаряются, пациенты умирают как мухи. И вы хотите поговорить со мной о правовом поле?
Герда почувствовала, что заход провалился.
Очень.
Она холодно сказала:
— Тогда мы будем молчать. Пока не получим официальный запрос от прокуратуры.
Скотников усмехнулся:
— Уже получили. Вчера.
Она вздрогнула так, будто кто-то ударил в колокол у неё в голове.
— Кто… кто отправил?..
— Наш эксперт, — ухмыльнулся генерал. —Синичка.
Горская вышла из кабинета как человек, которому вежливо объяснили, что он — мебель.
В приёмной сидела Варя. Ждала.
Герда остановилась, смерила её скептическим взглядом от туфель до прически.
— Это вы? Вы отправили прокурорский запрос? Беспрецедентное превышение полномочий!
Варя подняла глаза — тихо, спокойно, как хирург перед операцией.
— Превышение? Нет, Герда Сахипзадовна. Это называется «уметь работать».
Юрист прищурилась:
— Вы понимаете, что вмешались в деятельность медицинского учреждения?
— Да, — кивнула Варя. —Потому что ваше учреждение вмешалось в деятельность уголовного дела.
Герда фыркнула:
— Вы — никто. Секретарь.Полставки. И позволяете себе…
Варя встала. Очень медленно. И подошла ближе.
Она сказала негромко, но так, что Герда побледнела:
— Я — та, чьим запросом ваш главврач сегодня потерял сон. Я — та, из-за которой вам пришлось ехать сюда, а не ему. Я — та, кто увидел ваши пропавшие журналы. И я — та, кто первым прочитал: «Пациент К. слышал “проверку сигналом пять-двадцать-пять”.»
Герда вздрогнула.
Варя продолжила:
— И если вы ещё раз назовёте меня «никем» — я попрошу провести комиссию от Минздрава. И вас будут проверять на предмет профессиональной пригодности. Поняли меня?
Герда открыла рот, закрыла, снова открыла…Слова не выходили. Ни одно.
Варя сказала мягко, почти ласково:
— Можете идти.
Горская вышла в коридор — не видя, куда идёт.
На улице Герда дрожащими пальцами набрала номер.
— Алло… Касьянов?!Где ты был?!
Пауза.
— Нет! Нет, я не буду сидеть за тебя! Ты меня слышишь?!Это ты проводил эти ЭЭГ! Ты! А я не собираюсь объяснять генералу, куда делся журнал номер два! И что это за «прибор» без учётного номера! Я сказала — я за тебя не сяду!!!
Прохожие оборачивались.
Герда не замечала.
Телефон трясся в её руке, как живой.
— Разбирайся сам, Касьянов. С этими психами из отдела я больше разговаривать не буду! И с этой маленькой, выскочкой…Нет! Сиди сам, понял?!Сам!
Она отключила. И впервые в жизни заплакала от страха.

Глава 9 Допрос, который пахнет страхом

Касьянов приехал не сразу.
Сначала долго звонил, уточняя, «наличие процессуальных оснований», «форму вызова» и «объём вопросов».Но Скотников ответил коротко и ласково:
— Или приезжаете сейчас — или завтра вас привезут. В наручниках. И не факт, что сухими.
Через сорок минут в отдел зашёл мужчина лет пятидесяти пяти — худой, лысеющий, с глазами человека, который всю ночь убеждал себя, что всё будет хорошо, но не очень убедил.
На нём белый халат поверх куртки. Он был похож на врача, которого разбудили в шесть утра и сказали: «Пойдём, тебя ждут. Но не радуйся».
Его провели к Скотникову. Генерал сидел за столом, как медведь на троне. Рядом — папка с документами психушки.
Скотников даже не поднялся.
— Проходи, Касьянов. Не бойся. Я сегодня добрый.
По выражению лица генерала было ясно: самое страшное — когда он добрый.
Касьянов сел. Сел плохо, неловко, как человек, не уверенный, что стул под ним выдержит.
Скотников раскрыл папку.
— Знаешь, что это?
— Документы по запросу… — начал Касьянов.
Генерал ударил ладонью по папке.
Так, что в приёмной кто-то ойкнул. — Это, Касьянов… характеристика. На тебя.
Касьянов вздрогнул.
Скотников поднял лист и, глядя прямо в врача, начал читать вслух:
«Склонен к избыточному применению диагностических процедур. Нередко проводит исследования вне графиков. Отмечены случаи отсутствия записей в журналах. Ведёт документацию неряшливо».
Генерал отрывается от чтения:
— Ты знаешь, что такое слово «неряшливо»? Это не «ошибка». Это — «человек, который прячет грязь». Часто — свою.
Касьянов сглотнул.
— Там… там сильно преувеличено… — пробормотал он.
— Угу, — сказал Скотников. —А это?
Он поднял второй документ.
«Работает с оборудованием, которое отсутствует в учёте. В частности — диагностический прибор ПП-47, происхождение которого сотрудники объяснить не могут».
Генерал посмотрел на него как на рецидивиста:
— Это что за хрень у тебя такая?«ПП-47»?Психотрон почтово-поселковый? Пылесос, который думает? Ты где его взял?
Касьянов замотал головой:
— Это старый энцефалограф! Очень старый… его списали, но мы… нашли… в подвале…
— В подвале? — переспросил Скотников. —Ну конечно. Лучшие приборы у нас растут не на деревьях — они растут в подвалах. Их находят такие, как ты.
Врач попытался объяснить:
— Он рабочий… был. Мы… мы использовали только в сложных случаях…
— Как с пациентом К.? — спросил генерал.
И вот тут Касьянов осел. Прямо физически — будто из него вынули кость.
— Он… Он был тревожным пациентом…
— Он умер, — жестко сказал генерал. —А теперь слушай.
Он раскрыл историю болезни, ткнул пальцем в запись.
— «Пациент слышит голоса. Говорит, что его проверяют сигналом двадцать пять. Пишет это цифрой — пять-двадцать-пять.»
Скотников поднял голову.
— Объясни.
Касьянов дрожал:
— Это совпадение… просто бред… пациенты иногда повторяют фразы… услышанные случайно… у санитаров… в телевизоре…
— В телевизоре? — переспросил генерал.— В каком? В том, который «не работает десять лет», согласно вашим ведомостям?
Касьянов побледнел.
Скотников медленно подошёл к нему и наклонился:
— Слушай, доктор. Я буду говорить один раз. У меня есть: пропавший журнал, пропавшие учётные номера, энцефалограф из подвала, мертвый пациент и связь его бреда с человеком, который за три года сделал нам больше проблем, чем вся ваша больница вместе взятая.
Касьянов закрыл лицо руками.
— Я… не хотел… чтобы так вышло…
— ЧТО «так»? — рявкнул генерал.
— Он не был сумасшедшим! — выкрикнул вдруг Касьянов. —Не полностью! У него были… всплески. Необычные. ЭЭГ показывали… странные пики. Мы думали — эпилепсия. Но там… не было эпилепсии.
Пауза. Тяжёлая, давящая.
Скотников сел напротив:
— Продолжай.
Касьянов дышал часто.
— Он говорил… что кто-то подаёт ему сигналы. Что кто-то испытывает на нём… систему. Он называл это числом. Пять-двадцать-пять. Он говорил, что это не код. Это — имя. Что тот…кто его «проверяет»…живет не в больнице. А в городе. И что этот человек…тоже был пациентом. Когда-то.
Скотников застыл.
Тон врача изменился — он говорил уже не как специалист, а как человек, которому страшно вспоминать.
— Он кричал по ночам, что тот «двадцать-пятый» видит его сны. Что тот… учится через него. Испытывает на нём… импульсы. И что однажды…придёт за ним.
Пауза.
Жуткая.
Скотников сказал медленно:
— И пришёл?
Касьянов прошептал:
— Пациент умер через две недели. Без причины. Мозг — как будто перегорел.
Скотников выпрямился. Словно понял что-то, что ему очень не понравилось.
— Значит, Пять-двадцать-пять…тренировался. Три года назад. На больных.
Касьянов дрожащим голосом:
— Это… звучит неправдоподобно…
Генерал буравил его взглядом:
— А мы здесь давно не работаем с правдоподобным.
Он взял характеристику Касьянова, разорвал её пополам и бросил на стол.
— Так. Слушай сюда, доктор. Если ты сейчас же не расскажешь мне всё, что знаешь…Про приборы. Про «пики». Про пациента К.И про того, кто приходил к вам ночью…я сделаю твою жизнь настолько короткой и яркой, что ты будешь молиться попасть обратно в психушку. В палату к тем, кто разговаривает с розетками.
Касьянов закивал, быстро, судорожно.
— Я расскажу… я всё расскажу…Только…не отдавайте меня Герде…Она… она меня убьёт…
Скотников тихо хмыкнул.
— Герду мы тебе оставим. Пусть тренируется.
И, уже совсем мягко, почти ласково:
— А теперь — начинай с самого начала. Как вы нашли прибор.

Глава 10 Комната, которой нет

Касьянов говорил долго. Слишком долго. И слишком путано — так рассказывают не очевидцы, а люди, которые надеются, что туман спасёт им шкуру.
— Значит так… — нервно начал он. —Прибор ПП-47… он… не совсем прибор… в смысле, он не… ну… не работал как… ну, как прибор…
Скотников прищурился:
— Ты сейчас говоришь или пытаешься выиграть время?
— Говорю! — пискнул Касьянов. —Он… ну… мы нашли его… точнее… он стоял в одной из старых палат… то есть не палат… а помещения…Раньше это была «комната диагностики»…Но она давно закрыта…Ну как закрыта…Официально закрыта…Но…Иногда туда… заходили.
— КТО? — спросил Скотников.
— Ну… — Касьянов сглотнул. —Санитары… иногда. И ещё…иногда…люди…которых я не знал.
Генерал нахмурился:
— Люди — это что? Мужчины? Женщины? Сотрудники? Пациенты?
Касьянов пожал плечами:
— Они были… в масках.
— В каких, мать твою, масках?! — рявкнул Скотников.
— В медицинских, — ещё тише сказал Касьянов. —Таких, как… как хирурги носят. Но…они приходили ночью.
Скотников медленно откинулся в кресле.
Жеглов (который уже не выдерживал слушать) тихо шепнул Шарапову:
— Нормальные люди ночью спят, но не в психушке, брат.
Касьянов продолжал, путая всё ещё сильнее:
— Прибор… он… ну… он был разборный. Я… я его включал иногда…Он давал… ну… шум. Ну… как бы… не шум… а… гудение. Но потом я понял, что оно идёт не от него… а словно… из стены.
Скотников закрыл глаза. Три секунды. Четыре. Пять.
Потом поднял голову:
— Ты можешь назвать хоть ОДИН факт?
— Факт? — переспросил Касьянов. —Ну… факт такой: комната есть… но её нет. По документам она — склад. На деле — пустое помещение. Но там стоял ПП-47.И… люди туда заходили ночью. А пациент К.… туда часто просился. И говорил, что там «его проверяют».
Скотников медленно потер лицо ладонью, как будто хотел стереть с него усталость и раздражение.
— Отлично. Просто великолепно. То есть комната есть — но закрыта. Прибор есть — но никто не знает, что он делает. Люди есть — но без лиц.   Звуки есть — но источник неизвестен. И пациент был — но умер.
— Д-да… — едва выдохнул Касьянов.
Скотников повернулся к оперскому дуэту:
— Ну что, мои дорогие аналитики? Может, вы поняли, что он сказал?
Жеглов пожал плечами:
— Я понял одно: надо ехать. Пока он ещё что-нибудь не «рассказал».
Шарапов кивнул:
— И смотреть своими глазами.
Скотников резко встал. Решение оформилось мгновенно.
— Так. Хватит. Слушайте меня внимательно.
Он ткнул пальцем в обоих оперов, затем — в Варю:
— Едете втроём. В психушку. Сейчас.
Варя подняла брови:
— Как? Мы же не имеем—
— Имеете, — перебил генерал. —Я вас оформляю как работников санитарно-эпидемиологической комиссии. С проверкой. Оружие и рации получите в оружейке.
Жеглов ухмыльнулся:
— Мы — СЭС? Товарищ генерал, да вы нас балуете. Я давно хотел вломиться куда-нибудь «под видом контролёров».
Шарапов нахмурился:
— Но там могут быть опасные люди.
— Так вы и поедете трезвые, — рыкнул Скотников.— Синичка — пишет акт проверки. Шарапов — ведёт разговор. Жеглов — смотрит под ноги и под кровати. Если найдёте этот их ПП-47 — не трогать. Отмечать. Фотографировать. И ждать меня.
Он наклонился над столом и тихо сказал:
— Психушка — не место, куда стоит соваться без плана. Там сейчас кто-то работает…не по вашей части. И очень не хочет, чтобы его нашли.
Он ткнул пальцем в Касьянова:
— А ты остаёшься под «домашним арестом» в отделе. Пока я не пойму, виноват ты… или просто идиот.
Касьянов тихо пробормотал:
— Идиот…
— Не обижайся, — буркнул Скотников. —Идиоты — это не преступники. Но иногда — их лучшие друзья.
Генерал поднялся.
— Всё. Время.
Жеглов усмехнулся:
— Товарищ генерал, под видом СЭС мы выглядим убедительно?
Скотников смерил его взглядом:
— Жеглов…под видом кого угодно ты выглядишь так, будто пришёл арестовывать. Это у тебя талант.
Жеглов кивнул, довольный.
Варя уже собирала документы. Шарапов застёгивал китель.
Скотников подошёл к ним и тихо сказал:
— И запомните: если эта комната существует —значит, кто-то очень не хочет, чтобы вы её нашли.И если прибор работает —значит, кто-то его включит. Если вы приблизитесь.
Пауза.
— Делайте всё быстро. И — не по одному.
Он открыл дверь.
— Всё. Свободны. Санэпиднадзор, мать его.

Глава 11 Чужие руки в наших делах

Телефон на столе Скотникова взвыл так резко, будто ему делали электрошок.
Генерал взял трубку.
— Скотников.
Голос на другом конце был чиновничий, масляный и мерзко-спокойный:
— Генерал, Министерство здравоохранения. Просим вас НЕМЕДЛЕННО освободить и.о. главного врача Касьянова. Вашими действиями превышены полномочия. Уже поступила официальная жалоба.
Скотников закатил глаза:
— Жалоба? На что — на то, что он три года не может найти собственные журналы?
Голос стал жёстче:
— Жалоба составлена юрисконсультом учреждения — Гердой Горской. Разослана в Минздрав, прокуратуру и Совет по защите медицинских работников. Копии поступают прямо сейчас.
Скотников стиснул зубы так, что хруст слышали даже в приёмной.
— Горская…А… Понятно. Ладно. Пусть идёт.
— Немедленно, генерал.
— Пошли вы немедленно, — процедил Скотников и бросил трубку.
Он вышел в коридор.
Касьянов сидел на лавочке, обняв свой халат как бронежилет.
— Доктор, вставай, — сказал генерал. —Ты свободен. Пока.
Касьянов вскочил, не веря:
— Это… всё?
— Пока, — повторил Скотников. —Но не надейся, что надолго. Уедешь — и я буду знать, куда. Скоро дело продолжится.
Врач кивнул быстро-быстро, словно заведённый.
Варю, Жеглова и Шарапова Касьянов встретил уже внизу, у вращающейся двери.
Он посмотрел на них взглядом человека, который уверен: «Всё это — их вина».
Жеглов, не стесняясь, ответил ему таким же.
Шарапов — более интеллигентно, но тоже ледяным взглядом.
Варя просто стояла, будто смотрела сквозь него.
Столкновение получилось коротким, но ядовитым.
Касьянов прошипел:
— Из-за вас я чуть не потерял место.
Жеглов ухмыльнулся:
— Потеряешь — так будет честнее.
Касьянов дёрнул подбородок, оглядел всех и сказал:
— Я поеду отдельно.
— Отлично, — сказал Шарапов. —Мы не собирались вместе.
Снаружи стояли две машины.
Первая — легендарная, уставшая, потрёпанная Волга ГАЗ-24,которую в отделе называли «панихида на колёсах».
Вторая — чёрный, блестящий, как хирургический скальпель,Mercedes-Benz E-Class W212,выглядевший так, будто он стоит дороже всей психушки вместе с пациентами.
Касьянов сел в свой «Мерседес». Двигатель взревел, колёса сорвались с места, и он рванул вперёд, оставив на асфальте две чёрные полосы.
Шарапов посмотрел ему вслед:
— Ага. Гонщик.
Жеглов хмыкнул:
— Гонщик — это когда улица пуста и жизнь длинная. А у него — ни того, ни другого.
Они втроём втиснулись в Волгу.
Шарапов за руль. Жеглов рядом. Варя сзади, с папками.
Мотор завёлся со второго раза, кашлянув.
Жеглов пробормотал:
— Ещё немного — и она потребует пенсию по инвалидности.
Варя глянула в окно:
— Зато незаметная машина.
— Угу, — сказал Шарапов. —Настолько незаметная, что никто не поверит, что она ещё живая.
Они тронулись.
Волга ползла, как старая черепаха. По дороге её обогнал троллейбус, потом грузовик, потом даже велосипедист, который презрительно посмотрел в окно.
Жеглов вздохнул:
— И как мы будем изображать СЭС на этом… экспонате?
Варя уже собиралась ответить — и тут машину повело.
— Что за… — сказал Шарапов, осторожно удерживая руль.
Волгу качнуло. Потом дёрнуло. Шарапов тормознул.
Они вышли.
Левое переднее колесо — спущено. Но не просто спущено. На боковине торчало отверстие настолько аккуратное, что оно не могло появиться само.
Жеглов присел, потрогал пальцем.
— Это не гвоздь. Это — шило.
Шарапов поднял брови:
— Само собой не пробивает.
Варя, глядя на дыру, сказала тихо:
— Нас не хотят видеть в психушке.
Жеглов выпрямился:
— Значит, мы им особенно нужны.
В этот момент мимо проехал автобус — а следом Касьянов в своём «Мерседесе»,который даже не притормозил, чтобы спросить, что случилось.
Жеглов ему вслед показал самый профессиональный жест, который знал.
Шарапов устало сказал:
— Ладно. Меняем колесо. Быстро.
Варя оглянулась. И впервые сказала серьёзно:
— Ребята…нам нужно делать это вдвоём.
Жеглов спросил:
— Почему?
Она посмотрела в сторону дороги. И сказала:
— Потому что кто-то нас уже опередил.

Глава 12 Падение и подъём

Когда они поменяли колесо и готовились ехать дальше, радио в Волге неожиданно ожило. Старый «Р-105М», который обычно хрипел как курильщик на пенсии, вдруг подал сигнал — чистый, звонкий, тревожный.
— «Волга-24»… приём…— голос дежурного лейтенанта звучал слишком бодро для такого утра. —У вас там… тихо?
Жеглов взял рацию:
— Пока тихо. Почему спрашиваешь?
— В психушке ЧП, — сказал лейтенант. —Завскладом Сокольчук провалилась в канализационный колодец. Живая. Но ноги сломаны. МЧС там. И телевизионщики.
Шарапов вздохнул:
— Конечно. Только мы туда — и сразу «санитарный апокалипсис».
— Это ещё не всё, — добавил дежурный. —Говорят… Сокольчук не просто упала. Её как будто кто-то подтолкнул. Будьте осторожны.
Рация затихла.
Жеглов выключил её и прорычал:
— Там явно кто-то не хочет свидетелей.
Варя тихо добавила:
— Или хочет новых.
Они тронулись.
***
У ворот психушки стоял голубой фургон МЧС, за ним — машина телеканала «Город+», с оператором, который тигриным глазом высматривал кадры похлеще.
На дорожке — красная лента. Санитары шептались, переглядывались, словно боялись собственных теней.
И — как бы вишенка на торте —к ним вышел Касьянов.
Бодрый. Улыбающийся. Почти сияющий.
— Дорогие коллеги из Санэпиднадзора! — расплылся он в улыбке. —Проходите! Мы так рады сотрудничеству. Просто счастливы!
Жеглов тихо сказал Шарапову:
— Всё. Нам хана. Он стал слишком добр. Значит, уже врёт.
Шарапов кивнул:
— Улыбается — значит боится. Улыбается широко — значит очень боится.
Варя лишь отметила про себя: у Касьянова трясутся пальцы.

Психушка была на нервах.
Пациенты — заперты по палатам. Санитары — бегают. Зам.главврача — потеет. Медсёстры — переходят на шёпот, хотя все двери закрыты.
Варя сразу ушла туда, куда её тянуло профессионально: в архив. Проверять истории болезни тех, кто умер «от инсульта» за последние два-три года.
Касьянов повёл остальных:
— А теперь… прибор ПП-47… покажу.
Жеглов скривился:
— Веди. Только помни: я слежу за твоими руками. Если потянешься выключить что-нибудь, чего мне не видно — уткнешься локтем за затылок.
Касьянов сглотнул.
Они подошли к старой, металлической двери с облезлой табличкой «Склад 3-Б».
— Это здесь, — прошептал врач, озираясь.
Он открыл дверь ключом. Дверь скрипнула так, будто её не открывали лет десять.
Внутри — темно, холодно, запах плесени и металла.
И в углу — аппарат.
Старый. Ржавый. С проводами, похожими на кишки.
Жеглов подошёл ближе.
— Это и есть ваш «ПП-47»?
— Ну… — занервничал Касьянов. —Да. Только… ну… у него нет бирки…и панель… сломана…И конденсатор кто-то… вынул.
Жеглов ткнул пальцем в пустую дыру, где должен был стоять блок разрядника.
— Его не «вынули». Его выдрали. С мясом.
Касьянов моргнул:
— А… ну… да… возможно…
— Это не энцефалограф, — сказал Жеглов. —Это аппарат ЭСТ. Электросудорожная терапия.Старинная штука. Сейчас такими никого не лечат. И уж точно не тренируются «посылать сигналы».
Касьянов нервно хихикнул:
— Ну вот видите… ничего страшного…
Жеглов провёл рукой по корпусу.
И нашёл странный след — ровный, как от инструмента. Не от времени. Свежий.
Чуть-чуть блестящий.
Как будто кто-то пытался вскрыть аппарат. Недавно.
Жеглов тихо сказал:
— А это… что?
Касьянов побледнел.

Шарапов пошёл осмотреть территорию, где упала Сокольчук.
Но Сокольчук уже увезли.
И он вдруг заметил, что в третьем корпусе открыто окно. На третьем этаже.
И под ним — трава примята. Очень свежо.
Шарапов вздрогнул. Подошёл.
И увидел.
Тело.
Мужчина. Пациент.В больничной рубахе. Лежит на спине. Глаза — открыты в небо. Под головой — тёмное мокрое пятно, которое уже впитывается в землю.
Шарапов выдохнул:
— Твою ж мать…
Он оглянулся — никого. Даже санитаров рядом нет.
Он присел, проверил пульс — пусто.
Пациент умер недавно. Очень недавно.
— Эй! — крикнул он. —Кто-нибудь здесь?!
Тишина.
Он поднял голову и увидел в окне тень.
Человеческую. Скользнувшую назад.
Шарапов сжал кулаки.
— Вот это… уже не совпадение.

Жеглов стоял над старым аппаратом. Смотрел на свежий след. Сжимал челюсть.
Шарапов шёл к ним быстрым шагом, бледный как известка.
Варя в архиве замерла над историей болезни пациента, умершего три года назад. И внезапно поняла, что нечто в записях совпадает с почерком в другой истории. Той, что была считалась «чистой».
И у всех троих в этот момент была одна мысль:
Здесь кто-то работает параллельно с нами. И работает быстрее.

Глава 13 Электрик, которому всё равно

Жеглов стоял над аппаратом, всё ещё рассматривая блестящую ровную царапину на корпусе. Она казалась слишком свежей. Слишком аккуратной. Слишком… осмысленной. Ему было неприятно. Слишком много совпадений.
И тут за его спиной раздалось:
— Э-э-э… мужики… чё вы тут смотрите?
Голос был пропит до последней буквы.
Жеглов повернулся.
В дверях стоял человек: лет сорока, в синей робе, в тапочках, с лицом цвета усталой курицы-гриль с проводом, который он держал как лассо.
— Кто такой? — спросил Жеглов.
— Я? — электрик ткнул себя большим пальцем в грудь. — Я — Гена Каблуков, электрик, блин. А вы… чё, это… проверяете? Ха. Правильно делаете.
Он подошёл к аппарату, пошатываясь икнул, и неожиданно уверенно ткнул пальцем в ту самую царапину.
— Я её и сделал.
Наступила тишина.
Жеглов моргнул.
— Ты… её сделал?
— Ну да, — кивнул Гена, будто речь шла о том, чтобы купить семечки. —Мы тут, короче, проводку меняли. Я был тут, Петька был тут… ну Петька — санитар… И… ну… мы водку пили.
Шарапов, услышав из коридора слово «водку», появился в дверях.
— Вы водку пили… здесь? В комнате, которую официально закрыли?
— А где ещё пить? — удивился электрик. — Тут тихо. Свет есть. Стол есть. Розетка… ну, розетка иногда бьётся током, но это ж психушка — тут всё бьётся.
Жеглов сжал переносицу:
— И что было дальше?
— Та-а-ак… — Гена задумался, покачнувшись. — Нууу… я ставлю бутылку… Петька открывает… Я отворачиваюсь, чтобы отвертку подобрать… И — жах! Бутылка скользит, падает… и я её ловлю… Отвёрткой.
Он показал жест, как ловит бутылку остриём инструмента.
— Вот отсюда царапина, — сказал он гордо, словно речь шла о произведении искусства. — Я ж спас бутылку! Это вам не шутки.
Жеглов был нем. Шарапов тоже.
Даже Касьянов, стоящий в углу, не смог выдавить ни слова.
Первой заговорила Варя, появившаяся на пороге с папкой историй болезней:
— То есть… вы уронили бутылку водки… на аппарат электросудорожной терапии… и спасли её отвёрткой… оставив резаную отметину длиной семь сантиметров?
Гена кивнул. — Ну… если длиннее — значит длиннее. Это уж как вышло.
Жеглов уставился на след. Потом — на Гену. Потом снова на след.
— То есть… это… Не след вскрытия? Не попытка ремонта? Не вмешательство?
Гена оскорблённо фыркнул:
— Да какое вмешательство? Он же не работает. Мы на него бутылки ставим. Кто на него покусится-то? Он тут стоит… как… тумбочка.
Варя закрыла глаза и тихо сказала: — А мы думали, что это след преступления.
Гена развёл руками: — Да какое там преступление. Пили мы. Вот и преступление.
И, смерив аппаратуру взглядом профессионала-алкоголика, добавил:
— А вообще… если вам интересно… этот аппарат жужжит сам по себе. Иногда. Ночью.
Жеглов поднял голову: — Ночью?
Гена кивнул: — Ну да. Но это не мистика. Это ж железо. У него там… конденсатор выбит… Вот оно и… от перегрузки…ну… как бы… отголоски идут.
Шарапов нахмурился: — Отголоски?
Гена почесал голову: — Ну. Гудит. Как холодильник старый, если провод перегрызли.
— И когда последний раз гудело? — спросил Жеглов.
— Ночью, — сказал электрик. — Вчера. Часов...  в два короче.
Жеглов, Варя и Шарапов переглянулись.
Гена не знал, что ровно в это же время в психушке кто-то пытался выбросить пациента из окна —и что второй раз ему это удалось.
Но теперь все трое знали: случайных совпадений стало слишком много.
Жеглов поблагодарил Гену.
Гена ушёл, забрав провод, напевая что-то бессвязное. И едва не врезавшись в дверной косяк.
Варя закрыла блокнот.
— Камрады… если ночью аппарат гудел, если пациент кричал про «проверку», если кто-то наблюдал за нами в окне, и если уже второй человек падает вниз — то кто-то здесь работает параллельно.
Шарапов выдохнул: — Пять-двадцать-пять?
Жеглов покачал головой:
— Или тот, кто считает себя его наследником.
Варя сказала тихо:
— А может быть… тот же самый человек. Только под другим именем.
Все трое посмотрели на аппарат. Ржавый. Ободранный. Вроде бы пустой.
И всё же — в нём было что-то неправильное. Очень неправильное.

Глава 14 Жу-жу-жу

Психушка гудела. Не в метафорическом смысле — а буквально.
Поначалу звук был тихим — будто где-то в стене просыпается старая муха. Но потом он разросся, набух, стал вибрацией, которая словно проходила по полу, по батареям, по нервам.
Жеглов остановился в коридоре:
— Вы это слышите?
Шарапов прислушался:
— Да. Это… всё?
Варя приложила ладонь к стене. Вибрация прошла по пальцам, как пульс.
— Это идут импульсы, — сказала она. —Одновременные.
Постепенно всё вокруг превратилось в акустический кошмар: гудели аппараты ЭКГ, пищали старые мониторы, жужжали лампы дневного света, даже кнопки у двери издавали тонкий треск.
Пациенты начинали суетиться, ворочаться в палатах, кто-то стучал в дверь, кто-то жалобно выл.
Варя открыла рот, чтобы сказать что-то — но в этот момент раздался крик.
Сначала один. Потом второй. Потом ещё.
Санитар вылетел из бокового коридора:
— Доктора! Там… там опять! Падает!!!
Жеглов рванул вперед. Шарапов — следом. Варя — за ними.
Окно было открыто.
Пациент — молодой мужчина с испуганными глазами — уже стоял на подоконнике. Его руки дрожали, но он тянулся вперёд, словно к чему-то невидимому.
— Не подходите! — кричал он. —Они зовут! Я слышу их! Они… там… сверху…Я должен выйти!
Жеглов вытянул руку:
— Спокойно! Спрыгивать — это не выход. Это — тупик! Давай поговорим, а?
Пациент покачнулся. Ветер ударил в окно. Гудение усилилось.
И тут Шарапов услышал — изнутри стены — будто краткий токовый щелчок.
Пациент дернулся. Шагнул вперёд — в воздух.
Жеглов рванулся, схватил его за одежду — в последний момент. Ткань треснула, но выдержала.
Шарапов прыгнул следом и схватил за пояс.
Троих качнуло. Окно жалобно скрипнуло.
Санитар стоял как памятник, ни на что не годный.
Кто-то заорал сзади:
— Держите его!!! Держите!!!
И наконец опера втянули пациента обратно в палату.
Тот дышал рвано, как загнанный зверь.
— Они…они меня звали… — прошептал он.— Это… это было очень громко…
Жеглов посмотрел ему в глаза:
— Кто звал?
Пациент тихо сказал:
— ПЯТЬ…ДВАДЦАТЬ…ПЯТЬ…
Когда всё улеглось, в палату вошёл новый человек.
Средних лет. В очках.В белом халате, который сидел на нём так безупречно, будто он сам его стирал и гладил. В руках —папку и какой-то старый советский прибор для эпиднадзора.
Он осмотрел палату как шахматист доску.
— Что здесь у вас? Кто опять летал?
Жеглов повернулся:
— А вы кто?
— Вакулин, — сказал он. —Эпидемиолог. Специалист по средовым факторам. Аналитик эпидотдела.
Шарапов шепнул Вари:
— Он выглядит… умнее, чем нужно.
Жеглов ухмыльнулся:
— С такого рождаются только два типа людей: учёные и преступные гении.
Шарапов добавил:
— Значит, «доктор Мориарти».
Новый эпидемиолог остановился, поднял бровь:
— Я слышу. И да, я, возможно, умнее, чем нужно. Иначе бы работал в другом месте.
Он подошёл к прибору у стены и приложил к нему маленький датчик.
Стрелка дрогнула.
— Так… — сказал Вакулин. — У вас тут резонанс сетевого поля. Импульсное воздействие. Не локальное.
Варя подошла ближе:
— Все приборы психушки гудят одновременно.
— Да, — согласился Вакулин. — И это… жу-жу-жу… как вы выразились…совсем не спроста.
Вакулин обошёл палату, проверяя розетки, батарею, окна.
— Уровень вибрации повышен. Поле нерегулярное. Это не короткое замыкание. Не перепад. И не авария сети.
Жеглов усмехнулся:
— Ну, спасибо, Шерлок. А что это?
Вакулин повернулся, глядя неожиданно серьёзно:
— Кто-то создаёт искусственные импульсы. Ритмические. Настроенные под частоты нервной регуляции. Именно такая нагрузка может вызвать у впечатлительного пациента чувство… что его зовут.
В палате стало тихо.
Очень.
Шарапов медленно спросил:
— То есть…кто-то играет со всей психушкой… как с музыкальным инструментом?
— Если хотите так называть, — кивнул Вакулин. —То да. Только инструмент — не стены. Инструмент — мозги пациентов.
Он снова приложил датчик к стене.
Стрелка прыгнула, будто отскочила от невидимой стены.
Вакулин тихо добавил:
— И если это продолжается…значит, кто-то рядом. Кто-то, кто знает, где проходит слабое место. Кто-то, кто точно понимает, что делает.
Варя тихо спросила:
— Вы думаете… это может быть… Пять-двадцать-пять?
Вакулин снял очки, протёр их, надел обратно.
И ответил:
— Я думаю, что у нас два варианта: или это сумасшедший феномен…или человек, который был связан с пациентом К. Три года назад.
Тишина.
Потом он добавил:
— А может… оба варианта одновременно.

Глава 15   Падения по расписанию

Жужжание оборвалось так резко, будто кто-то выдернул вилку из всей психушки разом.
Коридор провалился в тишину. Неестественную. Смертельную.
И в этой тишине раздался вопль.
— Э-э-э-эййй!!!Худо наааааааа!!!
Крик был чужой, звонкий, протяжный. Не русский. Не похожий на голос пациента.
Все трое — Жеглов, Шарапов и Варя — одновременно посмотрели в окно.
И увидели, как с крыши главного корпуса. Через все  три офисных этажа падает человек.
В оранжевом жилете. С инструментальным поясом. В каске, которая слетает прямо в воздухе.
— Джамшут! — заорал санитар. —Это ж наш ремонтник!!!
Тело хлопнулось о мягкий газон — а психушка в один момент ожила.
Санитары побежали. Пациенты заголосили. Кто-то включил сирену пожарки — то ли по ошибке, то ли из паники.
Шарапов выругался:
— Да сколько ж можно?!
Жеглов хмуро сказал:
— Это уже не случай. Это — серия.
Через двадцать минут у ворот психушки уже стояла чёрная машина с наклейкой «Город. Факт».
Журналисты были молодые, лихие, злые и голодные до сенсаций. Они вышли как спецгруппа: оператор, дикторша в зелёном пальто, и тип с микрофоном, который выглядел так, будто спит в нём.
— Мы пишем о странных падениях, — сказала дикторша. —Скажите, это правда, что здесь уже три случая за сутки?
Шарапов перекрестился:
— Давайте ещё им статистику за пятилетку дадим…
Жеглов поднял ладонь:
— Господа журналисты, идёт проверка. Информацию даёт только руководитель учреждения.
— А где он? — прищурилась дикторша.
И тут из-за угла коридора показался Касьянов. Потный. Взъерошенный. Похожий на человека, которому снится кошмар, но он в нём живёт.
— Это провокация! — выпалил он. —Мы… мы оказываем помощь пострадавшему! Он просто… потерял равновесие…Это несчастный случай!
Журналисты переглянулись: так плохо врут только виноватые.
Вакулин стоял в тени лестницы, смотрел на хаос и тихо расчёсывал свою рабочую папку, словно скрипку.
Варя подошла к нему:
— Вы это видели?
— Я вижу всё, — сказал он сухо. —Падения происходят слишком часто. Слишком координировано.
Шарапов вспыхнул:
— Эй, доктор Мориарти…а вы вообще точно врач? А не… местный? Так сказать… клиент?
Вакулин повернул голову:
— Клиент чего?
— Психушки.
Жеглов кивнул:
— Вы так спокойно ходите…посторонний человек так себя не ведёт. У вас даже пропуска не было.
Вакулин поправил очки:
— Вы хотите сказать, что я псих с правом выхода в коридор?
— Ну… например, — сказал Шарапов.
Вакулин вздохнул:
— Пожалуйста. Хотите я вам перечислю список болезней, которые можно диагностировать по вашему лицу прямо сейчас?
Шарапов смутился:
— Не надо.
— Вот и хорошо, — сказал Вакулин.— Тогда слушайте. Все эти падения — не хаос. Это структура. Есть импульсный центр. Есть источник. Есть оператор. И этот оператор действует с точностью — как по расписанию.
Жеглов спросил:
— Центр где?
Вакулин холодно ответил:
— Если вам повезёт — вы его найдёте. Если не повезёт — он найдёт вас.
Он повернулся к окну, которое ещё дрожало от сквозняка.
— А знаете, что самое страшное? Сейчас не гудит ничего. Полный ноль. Затишье перед фазой.
— Перед какой фазой? — спросила Варя.
Вакулин улыбнулся той редкой улыбкой, которая бывает у людей, знающих слишком много:
— Перед фазой активации.
Тут же в коридор влетел Касьянов — взбешённый, покрасневший, с глазами, бегущими в разные стороны.
— Вакулин!!!Срочно ко мне!!!
Вакулин повернулся:
— У вас вопросы по вибрационной активности?
— У меня вопросы по дизентерии!!! — взвыл Касьянов.— В третьем отделении карантин, и если вы сейчас же не пойдёте туда брать анализы, я вас сам туда занесу! Вместе с вашими… приборами!
Жеглов тихо сказал Шарапову:
— Он его боится.
Шарапов кивнул:
— А значит… Вакулин не местный псих.
Касьянов схватил эпидемиолога за рукав:
— Живо! Вы у меня эпидемиолог или кто?!
Вакулин терпеливо снял его руку:
— Не кричите. Я слышу отлично.
Повернулся к операм:
— Мы ещё поговорим. И скоро. И вам не понравится.
И ушёл вслед за Касьяновым — спокойный, как человек, который идёт не на работу, а на шахматный поединок.

Глава 16 Центр тяжести

Варя сидела в маленькой ординаторской за столом, который давно перестал быть столом и превратился в нечто среднее между складом, мусорницей и алтарём безумия — одноразовые стаканчики, марлевые салфетки и толстая тетрадь учёта вскрытий соседствовали так непринуждённо, как будто выросли друг у друга из спин. Она чертила, склонившись, с серьёзностью инженера, которому поручили укрепить дамбу перед мировой катастрофой: линии падений — первое тело под окном третьего корпуса, второе — в тени старой пристройки, и Джамшут на газоне у главного здания — соединялись, пересекались, сходились, как стрелки на карте судеб, пока наконец образовали точку, странно аккуратную и тревожно логичную.
— Семь… — сказала Варя, стуча карандашом по центру пересечения. —Седьмое отделение. Не крыша, не подвал. Именно оно.
Шарапов наклонился над её плечом:
— А с учётом того, что в семёрке даже птица сидеть боится, — мы туда поедем сейчас?
Варя подняла глаза:
— Вы вдвоём. Я здесь останусь. У меня вопрос к журналам смертности.
Жеглов усмехнулся, но устало:
— Ты хочешь сказать, что тебе нравится здесь? В этой психо-электро-мясорубке?
— Не нравится, — спокойно ответила Варя. —Но полезно. А вы вдвоём там нужны.
Шарапов бросил взгляд на Жеглова: оба уже знали — решение принято.
Седьмое отделение стояло на окраине территории, как дальний зуб мудрости, от которого жизнь не ждёт добра. Старые стены, облезлая краска, решётки на окнах — но решётки странные, будто поставленные не снаружи, а внутрь, для того, чтобы не выпустить кого-то, кто не должен гулять по земле.
Жеглов первым заметил:
— Окно на третьем этаже…Решётка — погнута. Как будто её выгибали руками.
Шарапов вздохнул:
— Ну, если тут живёт медведь — пусть скажет честно.
Но внутри было тихо.
Слишком тихо.
Медицинская тишина — та, что наступает не потому, что все отдыхают, а потому что никто не хочет дышать.
Они спустились в подвал — сперва по узкой лестнице, потом через длинный коридор, освещённый двумя голыми лампочками, которые мигали, словно в них сидела маленькая, но очень нервная душа.
И только в конце коридора, у двери, покрытой табличками трёх эпох — «Физиокабинет», «Склад», «Посторонним вход воспрещён» — стоял человек.
В плаще. Смешном, старомодном, но чистом. В ботинках, которые явно полировали дольше, чем носили.
И мужчина улыбнулся им так мягко, как будто встречал гостей на приёме, а не в подвале психушки.
— Здравствуйте, господа хорошие. Вас ждали.
Шарапов, по инерции схватившись за кобуру, буркнул:
— Кто ждал?
Мужчина приложил палец к груди:
— Я. Мартиросян. Психокинетик.
Жеглов хмыкнул:
— Ну всё, приехали. Очередной прибор с самовозбуждением.
Но Мартиросян не обиделся.
Он ещё мягче улыбнулся:
— Я всё слышал. И про падения тоже. И про гудение. Ох, если бы вы знали, как оно на самом деле выглядит изнутри…
— Откуда знаете? — спросил Шарапов, пытаясь понять, стоит ли мужчина крепко на ногах или только на иллюзиях.
Мартиросян развёл руками:
— Потому что я не псих. Я — регистратор. Наблюдатель. Я вижу то, что спрятано. То, что люди не замечают, даже когда на них падают тела.
Жеглов шагнул вперёд:
— А по конкретнее? Хотя бы одну фразу, которую поймёт нормальный оперуполномоченный.
Мартиросян вздохнул:
— Хорошо. Если по-простому…Падения — не случайны. Ударные точки — не хаос. Волновые всплески идут не от аппаратов, не от стен. Они идут от человека. От Ума. От личности, которой здесь нет… но она здесь есть.
Шарапов присвистнул:
— Прекрасно. Теперь точно маньяк-фантом.
— Фантомов не бывает, — спокойно сказал Мартиросян. —Но бывают люди, которые оставляют следы — как метеоры. Так вот… ваш метеор живёт в голове. Не своей. Чужой.
Жеглов поднял бровь:
— То есть убийца сидит в психушке?
— И одновременно нет, — ответил Мартиросян. —Он не там, где тело. Он там, где мысль. И мысль у него — очень плохая.
И тут появился третий голос. Взвинченный, визгливый, обидчиво-властный:
— Так! Хватит мне тут устраивать спиритические сеансы!
Касьянов вваливается в коридор так резко, что лампочка над ним вздрогнула.
Лицо — красное. Пальцы — дрожат. Взгляд — бегает.
— Что вы здесь делаете?!Это закрытое помещение! Это… это служебное помещение! Мартиросян! Сколько раз я просил вас НЕ лазить по подвалам?!
Мартиросян мягко наклонил голову:
— Я не лазил. Я стоял.
Жеглов шагнул вперёд, между ними:
— Успокойтесь, доктор. Мы проводим следственные мероприятия.
Касьянов задергался:
— В присутствии этого… этого…экземпляра?!
— В присутствии свидетеля, — сказал Шарапов.
Касьянов прошипел:
— Он вам сейчас такое наговорит… что вы потом неделю разбираться будете, где правда, где бред…
Мартиросян мягко, почти печально сказал:
— Я никогда не вру. Я — описываю.
— Ты описываешь ТУМАН! — взорвался Касьянов.— У тебя в голове ветер, а во рту облака!
Жеглов тихо усмехнулся:
— Да ладно, доктор. Мы и с худшими беседовали.
Касьянов выдохнул, пытаясь восстановить контроль:
— Послушайте, господа оперативники… Вам нужен криминал. Здесь — психиатрия. Это разные океаны.
— А иногда океаны объединяются, — сказал Мартиросян.— Особенно когда кто-то управляет приливами.
Касьянов закрыл глаза:
— Идите отсюда. И — он показал на Жеглова —выводите его. Я вам запрещаю разговаривать с ним.
Шарапов холодно ответил:
— Сначала вы запрещали журналистам. Теперь нам. Может, вы кому-то ещё запретите — пациентам, например? Чтобы не падали?
На мгновение в коридоре стало опасно тихо.
Касьянов отвернулся, но уголки губ дрогнули.
— Я… — сказал он, собираясь с остатками достоинства, —вызываю вам проводника наверх. Там… — он замялся, —были странности.
Жеглов кивнул:
— Были — это мягко сказано.
Но именно в этот момент Мартиросян тихо сказал:
— А странности будут дальше. Потому что вы подошли к центру. Прямо к нему. Но ещё не вошли.
Шарапов обернулся:
— И где же вход?
Мартиросян указал на старую дверь, за которой было темно, как в кармане у ночи:
— Там. Но предупреждаю: если туда зайдёте — назад выйдет только один из троих.

Глава 17 История болезни

Касьянов не просто увёл их — он вытолкал, как будто боялся, что если Мартиросян скажет ещё одно слово, то оно прорежет воздух до костей и вывалит наружу то, что Касьянов всю жизнь прятал под слоями халатов, инструкций и отчётов.
Он шёл быстро, почти бегом, а по пути всё оглядывался — то ли проверял, не слышит ли кто, то ли ждал, что из-за поворота снова вынырнет вежливый, странно спокойный психокинетик в плаще из театрального архива.
В кабинете Касьянова пахло валерьянкой, бумагой и страхом. Много страхом — старым, сухим, въевшимся в стены, как мышиный помет.
Он закрыл дверь, дёрнул шторы так, что они чуть не оторвались, и сказал:
— Садитесь. Вам… это надо знать.
Жеглов сел на стул, который подозрительно скрипнул под ним, будто протестуя. Шарапов сел осторожнее, но стул всё равно скрипнул — у него, видно, было своё мнение о посетителях.
Касьянов достал толстую папку — ту самую, из которой обычно вырастают самые неприятные сюрпризы.
Папка была подписана аккуратно, ровным почерком медсестры: МАРТИРОСЯН А. С. История болезни. Том I—IV.
Жеглов приподнял бровь:
— Четыре тома?Он у вас что, кандидатскую пишет?
Касьянов вздохнул:
— Хотел бы он. Он же… — он постучал пальцем по папке, —особенный.
Шарапов сухо хмыкнул:
— Мы уже заметили.
Касьянов раскрыл первый том с той торжественностью, с какой священник открывает Евангелие на похоронах.
— Вот, смотрите. Запись первичная. «Поступил три года назад. Диагноз предварительный — параноидная шизофрения. Обострённое бредовое состояние. Тема: психокинез, манипуляция материей, телепатический контакт с энергетическими полями». Видите? Это не вчера началось.
Жеглов наклонился:
— А что было до того?
— А до того… — Касьянов перелистнул пару страниц, —он был артист эстрадных фокусов. Выступал под псевдонимом «Арто Марио». Манипуляции, карточные трюки, левитации — ну знаете, эти псевдочудеса, когда ассистентка под куполом, а зрителям кажется, что ноги у неё сами по себе висят.
Шарапов усмехнулся:
— «Арто Марио»… неплохо. Я бы посмотрел.
Касьянов мрачно продолжил:
— Потом — участие в двух сезонах телешоу «Битва экстрасенсов». Скандал. Срыв. С жалобой на то, что его способности «искажают объективность эксперимента», и что он «способен передвигать предметы усилием намерения». После чего он подрался с режиссёром проекта — прямо в гримёрке.
Жеглов ухмыльнулся:
— Сильно дрался?
— Сильно, — честно сказал Касьянов. —Режиссёр до сих пор не любит, когда перед ним двигают стулья.
Шарапов прочитал запись:
— «Наблюдается устойчивый бред воздействия. Считает, что может влиять на предметы, события и людей. Говорит, что слышит импульсы».— Он поднял взгляд. —Импульсы? Точно так же, как сегодня.
— Да, — сказал Касьянов, —он всегда об этом говорил. Это его фиксированная идея. Он уверен, что не просто слышит — он распознаёт. А иногда — управляет.
Жеглов закрыл папку:
— Ну, прекрасно. У нас, значит, на территории ходит фокусник-манипулятор с диагнозом, который считает, что ведёт переговоры с мировой энергетической сетью, а на деле живёт в подвале и общается с лампочками.
— Именно, — сказал Касьянов облегчённо.— Поэтому… прошу вас…не воспринимайте его слова всерьёз. Он не опасен. Он… своеобразен. Он артист. Фантазёр. Но не более.
Шарапов задумчиво потер подбородок:
— Доктор, но вы же видели, что он говорит не хуже любого дознавателя. Иногда даже… точнее.
— Параноидный интеллект — острый, — буркнул Касьянов. —Речь — связная. Ум — сохранён. Но логика… логика у него не наша. Она у него своя, внутреннее лазерное шоу.
Жеглов поднялся.
— Ладно. Пусть шизофреник. Пусть артист. Пусть битва экстрасенсов. Но объясни мне, доктор: как он узнал, что мы шли именно в подвал? И почему он стоял прямо у двери?И почему гудело именно перед его словами?
Касьянов открыл рот. Закрыл. Открыл снова:
— Это совпадение. Чистое совпадение.
Жеглов посмотрел на него долгим взглядом, от которого обычно признаются даже те, кто ни в чём не виноват.
— Ага, — сказал он тихо. —Конечно. Совпадение.
Шарапов встал, поправил кобуру.
— Мы посмотрим семёрку. И подвал. И чердак. И всех, кто там прописан. И вашего фокусника — тоже.
— И, доктор… — добавил Жеглов уже у двери. —Если вы нам не всё рассказываете — лучше начните.
Касьянов тяжело сел в кресло, как будто его только что ударили словом по голове, и тихо сказал:
— А что если…он не врал?..
Но опера уже вышли.
И коридор снова наполнился той тревожной, густой тишиной, из которой обычно выпадают не люди — а страшные открытия.

Глава 18  План, которого не должно быть

Архивная комната психушки — та, что по идее должна хранить аккуратные папки, каталогизированные журналы и истории болезни, — на деле выглядела как три поколения санитаров одновременно собирались устроить здесь склад ненужной справочности и потом передумали, оставив всё как есть: коробки с надписью «НЕ ВСКРЫВАТЬ», коробки без надписей, коробки с надписями, перечёркнутыми трижды, и два шкафа, накренённые друг к другу так, будто рассчитывали упасть обнявшись.
Варя решила не пугаться. Пугаться она будет потом, когда прочитает, что в этих документах спрятано.
Она много лет работала с бумажным хаосом и знала простой закон: если в архиве что-то лежит безумно криво, — значит, там точно спрятано самое важное.
И она нашла.
Большую, пожелтевшую, склеенную скотчем картонную тубу с надписью «План корпусов. 1961».
Она раскрутила её прямо на полу, расправила края стаканчиком из-под чая и ахнула.
Перед ней развернулся не просто план.
Перед ней был план психушки — ГОРОДОК.
Со всеми корпусами. С переходами. С подстанцией. С котельной. И — самое главное — с подземными ходами, исчерченными густой чёрной тушью, как будто их рисовал человек, который точно знал: это не просто инженерные каналы. Это — система.
На последнем листе красовалась подпись: «Утверждаю. Л. Берия».
Варя застыла.
А потом тихо сказала:
— Ну… ребята…
Пауза. Потом — вторая.
И только после этого она, как человек, у которого хватило профессионализма пережить внезапное открытие, буркнула:
— …плохо вы фальсифицируете документы, товарищи.
Она подняла лист к свету. Следы типографской подделки были видны даже без лупы — подпись нанесена не пером, а трафаретом; бумага— из 70-х; штамп — неправильный.
Но коммуникации — коммуникации были настоящие.
Их не было в БТИ. Не было в нынешних планах. Не было в реестрах инженерных сетей.
Не было — вообще нигде.
И это значило одно: кто-то когда-то сделал всё возможное, чтобы это спрятать.
И — возможно — кто-то до сих пор этим скрытым пользовался.
Она забрала тубу, прижала к себе, как ребёнка, и побежала искать оперов.

Они смотрели на развёрнутые листы с таким лицом, будто Варя принесла им не бумагу, а карту сокровищ, на которой крестиком отмечено место, где лежит маньяк.
Шарапов присвистнул:
— И это всё… под нами?
— И между корпусами тоже. — Варя провела карандашом по линии, уходящей из третьего корпуса под землю, затем — в сторону седьмого, а потом — в старую котельную. —Здесь тоннель. Здесь второй. Здесь вентиляционный ход. Они все сходятся вот тут — под семёркой.
Жеглов пробурчал:
— У нас, значит, маньяк с инженерным образованием. Ну это хоть что-то объясняет.
Варя показала ему точку на плане:
— А вот это… непонятная площадь. Похоже на помещение. Закрытое. Без доступа. Без обозначения назначения. Стекировано внутри шахты.
Шарапов выдохнул:
— То есть комната под землёй. Которую никто не учитывает. И которая связана с корпусами.
Варя кивнула:
— Центр. Если у психушки есть центр управления — он там.
Жеглов поднялся, свернул план, как боевой знамённый лист.
— Всё. Идём в подвалы. Найдём вход. Вытащим оттуда всё, что туда натаскали эти инженеры прошлого века. И посмотрим, кто сейчас этим пользуется.
Шарапов надел фуражку:
— А если там вода?
— Пройдём вплавь. — сказал Жеглов, — Нам ведь платят не за комфорт.
Варя подала им фонари:
— Если кто-то там был…он знал об этих ходах. Он использовал их, чтобы перемещаться невидимо. И падения сверху — это не случай. Это воздействие, которое идёт через стены, через коммуникации, через точки давления. И всё это — вот тут, под землёй.
Опера переглянулись. В глазах у обоих мелькнул тот самый неприятный, но профессиональный блеск — когда опасность наконец принимает форму.
— Ладно, — сказал Жеглов. —Семёрка так семёрка. Подвалы так подвалы.
Шарапов кивнул:
— Пошли искать тени.

Подвал третьего корпуса встретил их запахом сырости, плесени и беспорядка, многолетнего, стабильного, как хроническая болезнь.
Лампочки горели, словно стыдясь. Коридоры тянулись низко, крысы шуршали уверенно — они здесь были ветеранами.
Жеглов остановился перед бетонной стеной с ржавой дверцей, похожей на маленькую шахту.
— В планах её нет, — сказал он.
Шарапов подсветил:
— А вот вентиляция к ней есть.
За дверцей действительно была шахта. Старая. Грязная.Но с явным следом — чьи-то ноги недавно прошли по пыли и оставили отпечатки.
— Кто-то тут был, — прошептал Шарапов.
— Не кто-то, — сказал Жеглов. —Кто-то, кто знал, что мы придём.
Он взялся за ручку.
И дверь сама дрогнула.
Из глубины подвала, откуда тянуло холодом, раздался голос:
— Господа…как же долго вы шли. Я устал ждать.
Шарапов замер.
Жеглов напрягся.
А из темноты медленно вышел силуэт.
Шёл ровно. Уверенно. С выпрямленной спиной.
И когда свет фонаря ударил по лицу — стало ясно:
Это был Мартиросян.
Тот самый.
Странный.
Фокусник. Шизофреник. «Психокинетик».
Он улыбнулся:
— Добро пожаловать в подземный мир. Я думал, вы придёте раньше. Но ничего. Теперь уж поговорим… серьёзно.
Жеглов и Шарапов переглянулись.
Ох, поговорят.
И, возможно, не один раз.

Глава 19 Психокинетика по инструкции

В ту секунду, когда Мартиросян сделал шаг вперёд — чуть слишком плавный, чуть слишком уверенный, как будто он не просто вышел из темноты, а выскользнул из неё, как персонаж собственного фокуса, — Жеглов и Шарапов обменялись коротким взглядом. Той особой разновидностью взгляда, которая между опытными операми означает одно: дальше мы играем по жёстким правилам.
Мартиросян остановился в двух шагах от них, раскрыл ладони, словно показывая, что он безоружен, и произнёс с театральной скорбью, куда больше подходящей для оперы, чем для подвала психушки:
— Господа… ну зачем же вы так напряжены? Мы же идём к истине. А истина — она нежная. Её нельзя хватать руками…
Жеглов шагнул вперёд и резко перехватил его за кисть:
— А тебя, Арто Марио, можно. И нужно.
Шарапов не отстал — подхватил вторую руку, дёрнул вниз, и через секунду Мартиросян стоял, согнувшись,  а кисти его были уже стянуты за спиной на скорую руку — ремнём и обрывком верёвки, сорванными с подвального гвоздя.
— Ох… — выдохнул Мартиросян с обидой оскорблённого гения. —Опять… грубая сила…Вы так не войдёте в резонанс…
— А мне твой резонанс знаешь где? — сказал Жеглов, подтягивая ремень. —Вот ровно там, откуда у тебя ноги растут.
Шарапов подтолкнул пленника вперёд:
— Пошёл, профессор. Будешь нам звезду изображать — отведём в отдел, там тебя к электрочайнику подключат, поймёшь, что такое настоящая энергетика.
— Это нарушение прав пациента! — крикнул Мартиросян, уже теряя остатки сценической выдержки. — Это грубое, непрофессиональное, аморальное и абсолютно неэффективное действие!
— Неэффективное — это твоя «битва экстрасенсов», — заметил Жеглов. —А у нас — оперативная необходимость.
Они повели его по подвалу. С каждым шагом он комментировал:
— Вы ошибаетесь. Вы заблуждаетесь. Вы идёте не туда. Вы слышите зов — но неправильно его интерпретируете. Вы отвергаете проводника, и туман поглотит вас…
— Сейчас туманом станешь ты, — буркнул Шарапов.
Когда они поднялись на первый этаж, Мартиросян уже перешёл на тон истеричного пророка:
— Вы не понимаете! Я вам нужен! Я — ключ! Я — интерфейс! Я настроен на частоту! Я отличаю истинные импульсы от ложных!
— Сейчас ты отличишь кровать металлическую от деревянной, — сказал Жеглов. —Потому что в инфекционке они все  разные.
Инфекционный изолятор, как принято во всех старых больницах, пах хлоркой, кислым потом и ощущением, что здесь человеческие судьбы сидят в очереди к микробам и спорят, кто следующий.
Дежурная медсестра — женщина с лицом суровой санитарки, которая могла бы остановить пожар взглядом, — посмотрела на связанного Мартиросяна и сказала:
— Опять? Сюда? Скажите спасибо, что у нас мест нет — я бы его в процедурную отправила.
Жеглов коротко бросил:
— Временное содержание. Под нашим наблюдением. Доктор сказал — изоляция нужна.
— Конечно нужна, — сказала санитарка. —Он тут вчера чуть каталку не «поднял силой мысли». Поднимать он умеет, только руками — и то плохо.
Мартиросян попытался сохранить достоинство:
— Мне нужно вернуться в подвал! Срочно! Там всё движется! Там сейчас…
Дверь изолятора закрылась перед его носом.
Жеглов вздохнул:
— Ладно. Разобрались с артистом. Теперь — настоящая работа.
Шарапов поправил фуражку:
— Возвращаемся в подвал?
— В подвал, — согласился Жеглов. —Пока этот идиот опять что-нибудь не «почувствовал» и не начал бегать по стенам.
— А может, пусть бегает? — предложил Шарапов. —Меньше болтать будет.
— Нет, — отрезал Жеглов. —Пусть сидит. Там безопаснее. Для него — и для нас.
Когда они снова спустились вниз, подвал встретил их не просто тишиной — а такой, от которой зубы начинают звенеть, будто в воздухе висит невидимая струна.
Шарапов включил фонарь:
— Ты слышишь?
Жеглов остановился.
— Да. Слышал бы и глухой.
И правда — из глубины подземного коридора шёл звук. Совсем не гул. Не вибрация. Не то жужжание, что мучило корпуса час назад.
Это был звук, похожий на далёкое дыхание огромного, старого механизма. Ровный. Густой. Нечеловеческий.
— Арто Марио был тут недавно, — тихо сказал Шарапов. —Или…
— Или кто-то другой, — добавил Жеглов. —Кто-то, кому этот подвал нужен.
Он направил фонарь в темноту. Коридор уходил далеко, очень далеко, и казался длиннее, чем мог существовать в реальности.
— Ладно, — сказал Жеглов. —Пойдём. Только без фокусников. Сами.
Они двинулись вглубь.
И чем дальше шли, тем яснее становилось — а Мартиросяна они связали вовремя.
Потому что если бы он был рядом…он бы сказал:
«Вот-вот… сейчас начнётся… сейчас…»
А оно — действительно начиналось.

Глава 20 То, что ждет за дверью

Подземный коридор, казавшийся бесконечным, упирался в тяжёлую металлическую дверь, покрытую старой промышленной краской, местами облупившейся, и именно перед ней, как будто выросшие из бетонного пола, стояли двое — Касьянов, в позе человека, который тут, по его мнению, главный и неприкасаемый, и Вакулин, скрестивший руки так, что становилось ясно: он стоит здесь не просто так, а из принципа и, вероятно, из вредности к конкретному лицу, что находилось справа от него.
Касьянов первым поднял взгляд — нервный, ощетинившийся, как у человека, которого застали за чем-то неподобающим:
— Вам здесь нечего делать! — резанул он голосом, который, видимо, предназначался для подчинённых, но годился разве что для испуганных санитарок. — Это закрытый участок! Это техническая зона! Проход строго запрещён!
Вакулин, не меняя положения рук, тихо и почти ласково сказал:
— А вам, Илья Петрович, тут, насколько помню, тоже нечего делать, — и улыбнулся той своей сухой, аналитической улыбкой, которая почему-то выводила из равновесия всех, кто работал в психушке дольше трёх месяцев.
Жеглов шагнул вперёд, не повышая голос, потому что его и так знали:
— Мы по делу. Нам нужно осмотреть подземный ход.
— Которого нет! — взвился Касьянов. — Эти схемы устарели! Это фантазии! Архивные ошибки!
Вакулин мягко кивнул:
— Да, да. Фантазии. Ошибки. Какие совпадения — как только дело касается подземного этажа, всё внезапно становится фантазией.
Шарапов, держа фонарь, хмуро оглядел их обоих:
— Вы двое стоите так, будто охраняете государственную тайну. Или, не дай Бог, что-то похуже.
Касьянов вспыхнул:
— Потому что я отвечаю за безопасность учреждения! И я не позволю—
— Позволите, — холодно перебил Жеглов, — потому что сейчас тут работает следствие. И если вы хотите выглядеть так же убедительно, как ваши отчёты, то лучше перестаньте закрывать нам проход.
Вакулин тихо добавил:
— И не забывайте, Илья Петрович, что следствие в отличие от ваших отчётов читает ещё и между строк.
Теперь Касьянов покраснел так, будто в подвале внезапно включили инфракрасные лампы.
— Вы… вы… стоите тут и думаете, что знаете лучше меня?! — он повернулся к Вакулину, так резко, что халат вздулся, как напуганный чайник. — Вы, эпидемиолог с аналитическим уклоном, пытаетесь вмешиваться в работу врача-практика?!
— Нет, — спокойно сказал Вакулин. — Я просто стою в правильном месте, в правильное время, и наблюдаю, как вы нервничаете. Это, знаете ли, позволяет делать выводы.
— Да что вы вообще понимаете?! — сорвался Касьянов. — Это закрытая зона! Там нет ничего! Ничего!
Жеглов посмотрел на дверь, потом на него:
— Тогда вы не возражаете, если мы убедимся в этом лично?
Касьянов сглотнул.
— Нужен допуск…
— Допуск, — повторил Шарапов, — у нас с собой. В четырёх экземплярах. Мы.
Вакулин тихо фыркнул, будто улыбнулся внутренней мыслью, и отступил в сторону:
— Я не возражаю. Я, напротив, считаю необходимым осмотр. Он даже позволил себе короткий кивок оперативникам.И столь же короткий — Касьянову. Этот был особенно обидным.
Касьянов метался глазами между дверью, оперативниками и Вакулиным, как человек, который ищет кнопку «отмена» на включённой уже стиральной машине, но не находит:
— Я… я не могу вас пустить… это нарушение. Серьёзное нарушение…
Жеглов наклонился к нему почти вплотную:
— Нарушение — это когда доктор что-то очень хочет скрыть от следствия. И знаете что? Это заметно.
После этой фразы дверь словно сама потеряла сопротивление. Касьянов выдохнул, опустил руки, сдался:
— Хорошо… только вместе. И ничего не трогать. Ничего не двигать. Ничего не открывать!
— Не волнуйтесь, — сказал Вакулин.— Мы постараемся не нарушать ваше чувство внутреннего порядка, хотя это будет сложнее, чем пройти по коридору.
Варя смотрела на эту сцену с лёгким раздражением, но, в отличие от мужчин, понимала, что её здесь держать нечего.
— Я поеду в управление, — сказала она. — Скотников ждёт документы. Если я задержусь, у нас будет ещё один подвал, куда вход строго запрещён — его кабинет.
Жеглов кивнул:
— Забирай истории. И план. Скажи, что осмотр начали.
— И что вы живы? — искренне спросила она.
— Пока что, — сказал Шарапов.
Скорая, возвращавшаяся с вызова, притормозила у служебного входа, фельдшер узнал Варю и кивнул, и она, сжимая папку с историями болезни и старый план БТИ, забралась внутрь, устало опустившись рядом с носилками, будто ехала по делам, которые ей предстояло объяснять не хуже, чем диагнозы.
Когда машина тронулась, оставив оперативников под землёй, Вакулин произнёс:
— Ну что, господа? Открываем дверь в то место, которого, по официальным данным, не существует?
Шарапов щёлкнул фонарём.
Жеглов взялся за ручку.
Касьянов закрыл глаза.

Глава 21  О том, что падает само — но не само по себе

Скотников сидел за столом так неподвижно, как умеют сидеть только люди, которые привыкли командовать не голосом, а самим фактом своего присутствия, и Варя, поставив перед ним толстую папку с историями болезни, заметила, что генерал, не двигаясь, всё же умудрялся производить впечатление человека, которому докладывают о вещах крайне для него несвоевременных.
— Значит так, товарищ генерал, — начала она, открыв папку. — По психушке за последние недели прошёл целый ряд странных происшествий. Все — связанные с падениями.
Скотников поднял бровь, взглядом давая понять, что «странности» — это слишком мягкое слово, когда речь идёт о медицинском учреждении, где, по логике жизни, люди должны лечиться, а не выпадать наружу.
— Давай, Синичкина. Кратко, но понятно. Без твоих… как это… эмоциональных украшений.
Варя кивнула, хотя рассказ предстоял такой, что эмоциональность в нём сочилась сама.
Она раскрыла первый лист, пометила пальцем:
— Случай первый. Пациент Лозовой. Палата на третьем этаже. Тихий, вменяемый, бухгалтер в прошлом. Свидетель — санитар Пахомов, тот что лысый как лампочка, сообщает: «Он сам вылетел. Как стрекоза. К форточке прилип — и хлобысь!»
Скотников закатил глаза так, будто стрекозы были последним, чего он сегодня ожидал.
— Формулируй нормально, — буркнул он. — Человек выпал. Что сказал?
— Перед прыжком он произнёс: «Меня тянут». Не уточнил — кто и куда.
Скотников стукнул пальцами по столу:
— Ладно. Дальше.
Варя перевернула лист:
— Случай второй. Зав. складом Валентина Егоровна Сокольчук. Женщина крепкая, опытная, привычная к борьбе за каждую банку тушёнки — словом, не из тех, кто падает просто так. Однако провалилась в канализационный колодец во дворе. Доклад: несчастный случай.
— Несчастный… — повторил генерал, словно пробуя слово на вкус.— Крышка как?
— Закрыта. Изнутри.
Скотников откинулся, выдохнул сквозь зубы и коротко произнёс:
— Чудеса в решете.
— Сантехник сказал, что крышку поднял кто-то маленький, но сильный.
— Прекрасно, — проворчал генерал. — Теперь у нас ещё и «маленькие». Кто следующий?
Варя перелистнула дальше:
— Случай третий. Джамшут. Штукатур, мигрант. Падение с крыши корпуса №4.Выжил по чуду, отделался переломами. Повторял только одно: «Сила тянула… плохой взгляд… очень плохо, начальник…»
— Взгляд? — уточнил Скотников. — Сила?Ты мне тут мистика не разводи, Синичкина. Это следствие, а не клуб «Что? Где? Когда?».
— Я не развожу, товарищ генерал, — спокойно возразила Варя. — Я цитирую.
Скотников кивнул, словно признавая, что цитаты иногда бывают хуже мистики.
— Четвёртый? — спросил он, закрывая глаза, будто заранее понимал, что история также не принесёт радости.
— Пациент Павел Морозов, — подтвердила Варя. —Считает себя «воздушным хищником». Вышел на подоконник, шагнул в пустоту и… прошёл по воздуху три секунды.
— По воздуху? — Скотников привстал. — Ты уверена, что это в отчёте?
— Да. А потом — упал. Другой пациент заявил, что Морозову «кто-то сказал, что он может». То есть — был «голос».
Генерал закрыл папку двумя ладонями, как закрывают крышку над коробкой, где лежат вещи, к которым страшно прикасаться.
Долго молчал. Потом спросил:
— Ты это всё всерьёз?
— Документально — да. И, на мой взгляд, все случаи объединяет одно: все падения происходят независимо, пациенты почти не связаны между собой, но везде фигурируют слова «тянет», «сила», «голос». И ни один прыжок не выглядит добровольным. А теперь… — Варя вынула из папки старый план. — Нашлась ещё одна деталь. План подземных коммуникаций образца 1961 года. В нём коридоры, которых нет ни в одном современном плане БТИ.
Скотников поглядел на чертёж, и лицо его стало более хмурым, чем прежде.
— Какие ещё коридоры?..
— Именно те, куда сейчас ушли Жеглов, Шарапов и Вакулин, — пояснила Варя.
— С кем? — переспросил генерал. — С Вакулиным? Вот этого мне не хватало — эпидемиолога в подвалах.
Варя собрала папку.
— Я поехала сразу к вам, как и велели. Они продолжат осмотр. Но, товарищ генерал… это уже не похоже на случайность.
Скотников медленно встал, положил обе ладони на стол и произнёс:
— Если в больнице кто-то начинает людей «тянуть», «звать» и «советовать шагать по воздуху» — значит, Синичкина…значит, у нас дело не медицинское. И не бытовое. И, боюсь, даже не уголовное в обычном смысле. Это что-то, что надо выявить быстро. Пока не полетело больше.
Он поднял глаза:
— Скажи им… пусть на связь выходят каждые полчаса. Если под землёй что-то есть — оно само себя не покажет. Но мы его найдём.
Варя впервые улыбнулась — коротко, тревожно, но уверенно.
— Передам.
На этом разговор закончился.

Глава 22 О том, что вспоминают те, кто слишком много видел

Варя уже собралась выходить, когда Скотников, не поднимая головы от документов, произнёс тоном, который не терпел вопросов:
— Постой. Синичкина, вернись.
Она замерла на пороге, вернулась, тихо спросила:
— Да, товарищ генерал?
Скотников не ответил сразу. Он листал папку, но не так, как это делают чиновники — быстро, раздражённо, — а ровно, вдумчиво, словно в каждом листе мог скрываться ответ, который он, возможно, не хотел найти, но обязан был увидеть.
— Вот это, — сказал он наконец, постукивая пальцем по фотографии, — ты видела?
Варя наклонилась.
На снимке с видеокамеры наблюдения — третье окно третьего этажа. Кадр сделан в сумерках, когда тени на стенах ещё держались за свет, но уже начинали сливаться в тёмные силуэты. И в этом окне — действительно чернел силуэт человека.
Скотников тихо произнёс:
— Это не призрак. И не наблюдатель…и уж точно не та “сущность”, которой пугают эпидемиологи-теоретики.
Он щурился на фото, словно вспоминал лицо.
— Это Пахомов, — сказал он уверенно. — Санитар. Даже профиль его видно — ухо торчит, как у старого будильника. Зачем он там стоял? Это уже другой вопрос.
Варя кивнула.
— Значит, “чёрный наблюдатель”, которого видел Шарапов…
— ...обычный санитар, который решил, что его никто не заметит, — завершил генерал. — А Шарапов увидел. У него глаз на такие вещи крепкий.
Скотников листнул дальше.
— Теперь — вот это.— Он поднял карточку с надписью «Пять-двадцать-пять».
Варя уточнила:
— Может быть, кличка? Или код? Или...
— Или радиопередача, Синичкина. Станция «Маяк». Программа «Опять двадцать пять». — Он устало отбросил карточку на стол.— Ты когда-нибудь слышала, на что способны пациенты, если им по радио что-нибудь особенно запомнится?
— Да… — Варя осторожно улыбнулась. — Они могут включить в бред всё, что прозвучит громче нужного.
— Во-во, — Скотников кивнул. — И Касьянов тут, как ни странно, прав. Хотя я и не люблю это признавать. Пациент услышал передачу, вырвал из слов половину, приложил к своей картине мира — вот тебе и “Пять-двадцать-пять”.
Он перевернул ещё пару листов — и вдруг остановился.
Лист был старый, тонкий, с машинописным шрифтом. Внизу — подпись: Б.Ч.
Скотников замер.
Варя, увидев, как изменилось его лицо, осторожно спросила:
— Вам что-то знакомо?
— Слишком, — тихо произнёс генерал.
Он провёл пальцем по инициалам, будто касаясь чего-то, что давно похоронил в памяти.
— Б. Ч.…Большой Человек. Так его называли. Негодяй… но умный, зараза, как сто чертей. Мы с ним пересекались, когда я ещё не генерал был…— Он чуть усмехнулся.— Опером был. Чекистом. Внедрялся в троцкистскую ячейку. Работа такая была — грязная, но нужная.
Варя тихо присела на край стула, чувствуя, что говорит он далеко не о бумагах.
Скотников вздохнул — тяжело, с каким-то далёким сожалением.
— Большой Человек…Тёмный человек. Он всегда что-то строил в подвалах. Любил подземные комнаты. Тоннели. Секреты. Эти планы, — он постучал по листам, — его манера. Точно его.
Он замолчал. Потом вдруг поднялся слишком резко, будто подброшенный воспоминанием.
— Да что ж такое… — буркнул он. — Синичкина… налей.
— Чего?
— Коньяку. Он в холодильнике. В правом, с замком. Ключ под папкой «Шифры и отпуска».
Варя нашла, налила немного — ровно столько, чтобы сбить дрожь в голосе, но не больше.
Скотников выпил. Выдохнул. Расправил плечи.
И улыбнулся — впервые за весь день. Улыбкой усталого человека, который снова собрал себя.
— Молодец ты, Варвара, — сказал он тепло.— Работать умеешь. Не боишься вопросов. И голова у тебя на месте.
Варя смутилась, но промолчала.
Скотников вернулся к документам, постучал по ним ладонью:
— Ладно. Пусть там, под землёй, творится что угодно — но мои ребята туда полезли, значит, они должны быть на связи. Чётко и регулярно.
Он поднял на Варю твёрдый взгляд:
— Скажешь им: пусть выходят на связь каждые полчаса. Каждые. Поняла?
— Поняла, товарищ генерал.
— Вот и хорошо. А теперь — иди. И передай им, что подвал может быть старым, но мы — ещё старше. Мы знаем, как разговаривать с тем, что прячется в темноте.
Варя улыбнулась — коротко и с уважением.
И вышла.
А Скотников ещё долго стоял над столом, прислушиваясь к далёкому эху прошлого, которое вдруг снова постучало в дверь настоящего.

Глава 23 Телефонограмма, которая дошла не туда

Варя позвонила в психушку сразу после разговора со Скотниковым — не откладывая, не думая, что жизнь умеет бросать стёбные сюрпризы ровно в те моменты, когда ты рассчитываешь на простое действие: “передать телефонограмму дежурной части”.Но психушка — учреждение особого рода, и законы там действовали свои — иногда медицинские, иногда мистические, а чаще всего бюрократически-абсурдные.
Трубку сняли после третьего длинного гудка.
— Приёмная, слушаю, — прозвучал голос, в котором было что-то оскорбительно сладкое, как у человека, который улыбается только языком, но не глазами.
Варя моментально насторожилась:
— Это не секретарь?
Голос вздохнул — с таким надрывом, будто Варя только что задала вопрос, от которого рушится мировоззрение:
— Ах, если бы…Но, увы, секретаря только что уволили. Третьего дня. А я… да, я… временная сотрудница. Так сказать, исполняющая обязанности исполняющей обязанностей.
Варя прищурилась:
— Герда?
Пауза. Три вдоха. И очень неубедительное:
— Какая… Герда? Нет, нет, вы ошиблись номером. Здесь нет никаких Герд. Одни ангелы.
Варя спокойно произнесла:
— Герда Сапихзадовна Горская, юрист психбольницы. Голос и манера — узнаю из тысячи. Передайте трубку дежурной части.
С той стороны трубки зашуршало, кто-то демонстративно сопнул, потом раздалось:
— Ой, что-то связь… пропада-а-аает…Тут у нас… помехи… очень сильные… ой, кто-то подошёл…Погодите, мне… не слышн…
И вдруг — громкое, нарочито театральное:
— КХ-Х-ХРРРХРР.— Ы-Ы-ЫГХ.— Уфф… простите, давление.
— Герда, — сказала Варя, уже не скрывая усталой строгости, — если вы думаете, что я поверю, будто у вас в приёмной поставили трактор вместо телефона, то вы очень меня переоцениваете.
С той стороны снова сопение, но теперь уже менее уверенное:
— Хорошо, допустим. Это я. И что? Вы позвонили — я ответила. Всё честно. Говорите свою телефонограмму — я, как временная секретарша, передам оперу.
Варя коротко вздохнула, решив не тратить время:
— Передайте: опера должны выходить на связь каждые полчаса. По распоряжению генерала Скотникова. Повторяю: каждые полчаса.
— Каждые полчаса… — протянула Герда. —Я записываю… записываю… Так…«По распоряжению генерала Скотникова…»
И прямо в трубке раздался звук, очень похожий на то, как кто-то вырывает страницу из блокнота.
— И… готово! — сказала Герда с победной бодростью. —Телефонограмма передана!
Варя услышала фальш ещё до того, как спросила:
— Что вы передали?
— Всё как просили! — запела Герда.— «Проверить материалы по списанию…»— Она сделала деловой кашель. —«…ссан…»Она запнулась:— “…хм… старых матрасов, за последние пять лет. Немедленно. Генерал велел».
Наступила тяжёлая тишина.
Варя медленно, очень медленно произнесла:
— Герда. Вы понимаете, что подменили телефонограмму?
Герда без тени стыда:
— Я слегка… интерпретировала. Опера должны заниматься делом. Матрасы — дело. Связь — отвлекающий фактор. К тому же… — она оживилась, — матрасы — тема крайне актуальная! У нас их списывали больше, чем пациентов выписывали!
— Я перезваниваю, — сказала Варя ледяным тоном.
— Пожалуйста! — защебетала Герда. —Но я же могу случайно не услышать…Случайно ронять трубку…Случайно уходить на обед…Случайно закрыться в архиве…
— Герда! — Варя впервые повысила голос. —Если из-за вашей «интерпретации» опера в подвале не выйдут на связь — отвечать будете вы.
Герда мгновенно переменилась — вздохнула, как актриса, которая внезапно поняла, что перепутала реплику:
— Хорошо… хорошо… я всё передам как надо…Правильную версию, без матрасов. Но — только потому, что вы сказали. Только потому, что вы мне симпатичны. И только потому, что ваша дикция выгодно отличается от дикции вашего генерала.
— Спасибо, — сухо сказала Варя. — Передайте им сейчас же.
— Конечно, — пропела Герда. —Как только закончу жевать конфету.
И трубку повесили.
Варя закрыла глаза, сосчитала до пяти, глубоко вдохнула и направилась к Скотникову — сообщить, что телефонограмма передана, но сделана это была, по её собственному ощущению, примерно так же надёжно, как запирать хранилище спичек на конфетную бумажку.
А в психушке, между тем, опера продолжали обследовать подземелье, понятия не имея, что какой-то человек в приёмной только что почти отправил их расследовать матрасы вместо своего же спасения.

Глава 24 Телефонограмма, которая дошла туда, где её не ждали

Герда Сапихзадовна Горская сидела над трубкой ещё минуту после того, как Варя повесила телефон, и даже не притворялась, что думает о чём-то возвышенном: она думала исключительно о пакостях, но пакостях юридически безупречных, эстетически законченных и вызывающих у неё аккуратное, почти художественное удовольствие.
— Ах, Синичкина, — пробормотала она себе под нос, снимая очки, — ну почему вы все такие прямые? Вам говорят: «секретаря нет», а вы всё равно наивно верите в порядок вещей. Эх вы, оперативная молодёжь.
Она ещё немного посопела, погладила ладонью обложку журнала телефонограмм — большой, толстый фолиант, в который попадает всё: и истерики, и распоряжения, и случайные звонки от сантехников, и угрозы родственников пациентов. Журнал — живой организм, хаос, который держался на тех, кто умел держать ручку твёрдо.
Герда включила лампу, взяла ручку, открыла журнал на сегодняшней дате и произнесла торжественно:
— Так, телефонограмма номер... ну, допустим, восемнадцать. От кого? Синичкина Варвара, представитель следствия. Содержание? Опера должны выходить на связь каждые полчаса.— она написала аккуратно, разборчиво, словно положение статьи уголовного кодекса,— Подпись. Дата. Всё. Записано. Передано. Никаких претензий ко мне быть не может. Даже если вы все провалитесь в подземелье целиком.
Она поставила точку, полюбовалась строкой, затем спокойно вытянула из стопки вторую, поддельную телефонограмму — ту самую, что создала в минуту вдохновения: «Проверить материалы по списанию матрасов за последние пять лет».
— Так… — сказала она, уже вполне довольная собой, — а вот это…вот это надо использовать с умом. И с элегантностью.
Она поднялась, расправила плечи и позвала через дверь:
— Курьер! Курьер, милый, подойдите-ка!
Появился худой молодой санитар с лицом человека, который считает себя «временно исполняющим обязанности судьбы». На груди бейдж: Илья Петрович. На лице — усталость, на руках — заусеницы.
— Чего надо, Герда Сапихзадовна?
— У меня к вам просьба… нет, поручение… нет, миссия.— Она протянула ему поддельную телефонограмму.— Необходимо немедленно доставить это в отделение №17.Знаете, в каком районе?
— Это… то, что за рекой? С трамваем? Там ещё склад старый…
— Да-да, именно, — кивнула она.— Данное сообщение крайне важно, требует безусловного исполнения, и… — она сделала паузу, понизила голос, чтобы звучать значимо, — лучше бы вам не спрашивать, почему.
Курьер нахмурился:
— А кому передать?
— Всем, кому попадётся. Там разберутся. Там всегда разбираются. Главное — в руки. И под роспись.— Герда прищурилась. — Понимаете?
Курьер кивнул, хотя было видно, что понимает он не то, что нужно, но главное — понимает, что противиться бессмысленно.
— Передам, — сказал он. — Под роспись.
— Очень хорошо, вот тут в журнале за получение распишитесь, — сказала Герда, мягко, как будто благословляет на важный поход.— И помните: никаких задержек. Матрасы — это… серьёзно.
Когда курьер ушёл, она вернулась к столу, закрыла журнал официальной телефонограммы, положила сверху тяжёлую чернильницу и удовлетворённо выдохнула:
— Вот и порядок. И следствие довольное, и бюрократия — живая, как всегда. А там, в отделении семнадцать…Они ведь такие исполнительные…Им скажи «инвентаризация матрасов» — они будут считать до посинения.
Герда хмыкнула, надела очки и снова села за работу.
Она любила порядок. Но ещё больше — любила создавать его так, чтобы вокруг происходил аккуратный, тонкий, интеллектуальный хаос.
И пока опера спускались всё глубже в подземный коридор, в другом конце города целое отделение уже раскрывало запасы, готовясь искать матрасы, которые никому, кроме Герды, не были нужны вовсе.

Глава 25 Санитары из подземелья

Подвал психбольницы дышал сыростью. Казалось, что стены там медленно сдвигаются, живут своей жизнью, слушают шаги и запоминают голоса.
Шарапов остановился перед тяжёлой металлической дверью. На ней — выцветшая надпись: «Переход служебный. Посторонним вход воспрещён».
Жеглов тихо свистнул:
— Вон оно как. Значит, врёт ваш и.о. главврача, что коридор был законсервирован. Дверь недавно открывали.
Действительно — на ржавых петлях свежие следы.
и.о. главврача сзади вздрогнул:
— Товарищи… Я же говорил… этим нижним ярусом никто не пользуется…
— Не пользуется? — Жеглов ткнул пальцем в полустертый след ноги сорок девятого размера. — Это кто у вас тут, Карлсон на заработки прилетал?
Дверь подалась со скрипом, и их накрыло запахом: смесь хлорки, старого белья и чего-то ещё — металлического, почти кровавого.
Коридор вёл вниз, свет тусклый, лампочки лопнувшие. На стенах — отметины, похожие на следы от дубинок или сапог.
— Вот здесь, — тихо сказал Вакулин, — по ночам ходят санитары. Не те, которых вы видите днём. Другие. Их в штатной численности нет.
— Теневая бригада? — спросил Шарапов.
— Скорее… спецгруппа, — ответил доктор. — Их использовали для «работы» с отрицальщиками. У больных же бывает: отказываются от лечения, от приёма препаратов. Вот… их и «успокаивали».
У поворота стояли двое.
Санитары. Настоящие.
Лица — массивные, будто вытёсанные грубо, как деревянные болванки. У одного — широкий нос, сломанный старым ударом. У второго — глаза узкие, недоверчивые, как у дворовой собаки.
Не испугались. Не удивились. Просто стояли и смотрели.
— Граждане хорошие, — начал мягко Шарапов, — предъявите документы.
Левый санитар медленно улыбнулся. Это было неприятно — тёмная, хищная улыбка.
— А у нас нет документов, товарищ майор, — сказал он. — Мы по особому списку. Нам документы ни к чему.
— Зато нам — к чему, — Жеглов шагнул вперёд. — Кто разрешил вам лазить ночами по подвалам?
— Работа такая, — сказал второй санитар. Голос — тихий, но с хрипотцой, будто горло прожёг керосином. — Людей держать в рамках.
Вакулин поднял фонарик, осветил стены. На штукатурке — тёмные пятна. Вмятины. Неровности.
— Здесь вы их «успокаивали»? — спросил врач ровным голосом.
— Здесь, — подтвердил первый. — Вы же знаете, доктор. Согласие пациента не всегда возможно.
Шарапов резко подошёл ближе.
— А Мартиросян? Вы его тоже «успокаивали»?
Санитары переглянулись. Взгляд — короткий, нервный.
— Мы… — начал один.
Но дальше не дал Жеглов.
— Зря стараетесь, ребята. Мы уже знаем, кто включил машину. И что вы его боялись. До дрожи боялись.
Санитар побледнел. Он сжал кулаки — огромные, костистые, будто молоты.
— Он… — сказал он, и по голосу стало понятно: правда там, где страх.— С ним было нельзя… связываться. Он двери открывал силой мысли. Свет отключал. Людей заставлял… Видеть… не то.
— И вы позволяли ему ходить в подвал? — спросил Шарапов.
— Он сам приходил, — тихо сказал второй санитар. — Сквозь закрытые двери. Выключал свет. А потом… говорил, чтобы мы уходили. И мы уходили.
Подземный коридор дрогнул, будто вспомнил то, что тут происходило. Где-то в глубине — шкрябанье. Ветер? Крысы? Тени?
Жеглов медленно выдохнул.
— Значит, так. Вы, орлы, сейчас пройдёте наверх и дадите показания. Все. До последнего слова. Не захотите — скажем вашему начальству, что вы сами тут устраивали ночные тренировки.
Санитар с погнутым носом поднял глаза:
— А вы… не боитесь? Он ведь… может вернуться.
Жеглов усмехнулся коротко, почти зло.
— Боимся. Но мы всё равно пойдём. А вы — пойдёте с нами. Или я лично проверю, как вы себя ведёте под действием психотрона.
Санитар сглотнул. Звук эхом разнёсся по стенам.
— Пойдём, — сказал он. — Мы всё расскажем.
Когда они вышли из подземелья, Шарапов стряхнул с куртки пыль.
— Ну что скажешь, Глеб Егорыч? — спросил он.
Жеглов закурил. Огонёк спички на секунду осветил его лицо, и стало видно, что он не злой — просто очень устал.
— Скажу одно, — ответил он. — Эта больница держится не на врачах. И не на замах по ГО. Она держится на страхе. А страх — вещь ненадёжная. Сегодня он работает на вас, завтра — против.
Он выпустил дым.
— И если бы такой психокинетик попался не нам — тут бы уже не пациенты летали. Тут бы стены ходили.

Глава 26 Допрос Мартиросяна

Кабинет для бесед в инфекционном изоляторе был маленьким и пах хвоей — полы мыли, но запах въелся в стены так же прочно, как старые дела в память Жеглова. Стол — железный, холодный. Стул — неудобный. И человек напротив — опасный.
Мартиросян сидел спокойно. Слишком спокойно. Руки сложены на столе. Пальцы длинные, чувствительные, как у пианиста. Или как у хирурга, который вскрывает не тела — сознания.
Жеглов прислонился к стене, не спеша садился.
— Ну что, иллюзионист, — начал он тихо, — давай разговаривать. Не хочу тянуть. У меня другие дела. Ты мне скажи честно: зачем?
Мартиросян улыбнулся почти ласково.
— Глеб Егорыч… вы же умный человек. Разве вы не видите? Там, где люди видят больницу, вы видите тюрьму. Там, где врачи видят диагноз, я вижу свободу.
— А где я вижу четыре трупа? — перебил Жеглов.
Мартиросян чуть наклонил голову, как будто любуется собственным отражением в словах следователя.
— Жаль, конечно. Но знаете… иногда, чтобы человек понял, что он может летать, ему нужно сделать шаг из окна.
Жеглов медленно подошёл к столу, наклонился так, что глаза их оказались почти на одном уровне.
— А иногда, чтобы человек понял, что он убийца, — ему нужно встретиться со мной.
Мартиросян чуть прищурился, как кошка, которой щекочут нервы.
— Вы… пугаете меня?
— Пока нет, — сказал Жеглов. — Пока просто разговариваю.
Пауза тянулась, как резина. Тишина была напряжённой — будто каждый вдох должен решиться на чью-то сторону.
— Расскажи мне про машину, — сказал Жеглов. — Как ты её нашёл.
— Не нашёл, — сказал Мартиросян. — Услышал. Он говорил спокойно, словно читая лекцию.— В подвале такие вещи не молчат. Орудия мысли… всегда шумят. А я, пожалуй, человек, который слышит больше, чем должен.
Жеглов сел, наконец, но взгляд не отводил.
— Значит, услышал. И включал, когда хотел?
— Не всегда, — сказал Мартиросян. — Иногда машина сама просила. Он сделал медленный вдох.— Знаете, Глеб Егорыч… больницы — прекрасные места. Там люди полностью обнажены. Я имею в виду — не тело. Сознание.— Ты мне это брось, — оборвал Жеглов. — Не философствуй.
Мартиросян чуть вздохнул, но покорно продолжил:
— Люди в больнице всегда сомневаются. А я… лишь подсказал им, куда вести сомнение. Дал направление.
Жеглов щёлкнул зажигалкой. Огонёк осветил его лицо — усталое, твёрдое, внимательное.
— Ты убил их мыслью, — сказал он. — Не руками. Но убил. Это даже хуже.
— А что такое смерть? — спросил Мартиросян, наклонив голову. — Вы же сами видели подвал. Там десятилетиями убивали тишиной, страхом, побоями. А я дал людям выбор. Веру. Свободу шага.
— Шага за окно, — холодно уточнил Жеглов.
— Иногда свобода стоит дорого, — сказал Мартиросян, и голос его был почти печален.
Жеглов резко встал. Подошёл. Положил ладонь на металлический стол.
— Слушай меня сюда, Самвелович. Ты думал, что ты особенный. Что ты умнее всех. Что можешь лезть в голову, в душу, в судьбу. Он наклонился ближе.— А я тебе скажу одно. Есть вещи, которые нельзя трогать пальцами. Даже твоими.
Мартиросян смотрел спокойно, но пальцы его дрогнули — впервые.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Я давал им шанс.
— Ты отнял у них выбор, — ответил Жеглов. — Ты решил за них. А это — всегда преступление.
В дверь постучали — тихо, но настойчиво.
— Глеб Егорыч, — сказал Шарапов, заглянув, — результаты экспертизы готовы.Он открыл папку, вынул из нее лист бумаги, заляпанный непонятными пятнами, после последней пьянки, когда на бумаге резали селедку, а помахал перед носом Мартиросяна. — На машинах, на переключателях — твои отпечатки, Мартиросян. На всех.
Улыбка психокинетика наконец исчезла. Только на мгновение. Но этого было достаточно.
Жеглов посмотрел ему прямо в глаза.
— Кончились твои фокусы, артист.
И впервые Мартиросян отвернул взгляд.
— Я… не хотел… — пробормотал он.
Жеглов погасил сигарету о металлическую пепельницу.
— Поздно.
Когда дверь закрылась за конвоем, Шарапов подошёл к столу.
— Как думаешь, он правда мог… ну… силой мысли?
— Думаю, мог, — сказал Жеглов. Он долго молчал, потом добавил:— Но это неважно. Важно то, что он думал, будто имеет право. А это всегда — путь к беде.
Он встал, взял папку с материалами дела.
— Пошли. Там ещё коридоры надо закрывать. Пока кто-нибудь ещё из них не решил проверить воздух на прочность.

Глава 27  Машина которая слышала

В подвал они возвращались вдвоём. Без врачей. Без санитаров. Без лишних глаз.
Лампочки дрожали, будто боялись загореться. В сырости пахло старым железом, хлоркой и чем-то ещё — чем-то, что лучше не вдыхать глубоко.
Шарапов держал фонарь. Жеглов — пистолет. Не потому, что ожидал стрельбы — потому что так спокойнее.
— Вот она, — сказал Шарапов.
В центре зала стоял «Психотрон-3».Угрюмый, массивный, похожий на аппарат, который мог бы оживить мёртвого… или наоборот, уложить живого.
Жеглов подошёл, провёл пальцами по стальной поверхности. Металл был тёплый.
— Тёплый, — сказал он. — Как будто работал полчаса назад.
— Он не мог работать, — возразил Шарапов. — Мартиросян под арестом. Ключ у нас.
Жеглов прислушался. Сквозь тишину шёл еле слышный шум — будто машина дышала. Жила.
— Слушай, — сказал он. — Ты слышишь?
Шарапов поднял бровь.
— Нет. А что?
— Мотор. Или… не знаю. Как будто кто-то внутри шепчет.
Шарапов фыркнул, но подошёл ближе. Приложил ухо.
И замер.
— Есть звук. Тихий. Но есть.
Жеглов открыл крышку блока питания. Внутри — старые трансформаторы, провода, катушки. Некоторые детали были явно заменены не позже, чем год назад.
— Смотри, — сказал он. — Это не музейный экспонат. Это кто-то обслуживал. Кто-то знал схему.
— Думаешь — санитары?
— Санитары знают, как держать человека. Но не как обращаться с машиной, которая глушит мозги на расстоянии.
Жеглов постучал по внутренней панели.
— Это инженеры делали. Военные. Или те, кто под военными ходит.
— А зачем в психбольнице такая штука? — спросил Шарапов.
Жеглов посмотрел на него устало.
— Война холодная долго не заканчивается. И некоторые документы забывают закрывать, когда эпоха меняется.

Мотор внутри аппарата затрещал. Фонарь Шарапова мигнул. На секунду погасло всё — лампы, светодиоды, даже воздух будто провалился.
— Это что такое? — резко спросил Шарапов.
Жеглов вдохнул глубоко и сказал:
— Не нравится мне это. Как будто… она реагирует.
— На что?
— На нас. На разговор. На шаги. На мысли.
Шарапов передёрнул плечами:
— Да бросьте, Глеб Егорыч. Машина. Железка.
Жеглов помолчал, потом сказал тихо, но твёрдо:
— Железка не должна включаться без питания.
Они оба повернулись к рубильнику. Он был в положении «выкл». Но машина гудела.

— Нужно вырубить её полностью, — сказал Шарапов. — Снять блок. Перерезать питание.
Жеглов медленно кивнул.
— Согласен. Только аккуратно. Мало ли что…
Они взялись за боковые панели, открутили болты. Холодный воздух прошёлся по внутренностям машины.
Шарапов осторожно взялся за толстый кабель.
— Сейчас…
— Подожди, — остановил его Жеглов. — Посмотри сюда.
Он указал на маленькую металлическую коробку внутри. На ней было написано: «Реактивный усилитель поля. Модуль внешнего контроля».
— А это ещё что за чертовщина? — выдохнул Шарапов.
Жеглов нахмурился.
— Внешний контроль… значит, кто-то мог управлять машиной дистанционно.
— Но как? С семьдесят первого года?
— Не обязательно с семьдесят первого. Могли модернизировать. Поставить новое. Видишь — крепёж свежий.
Шарапов поднял фонарь. Луч света скользнул по тёмной решётке вентиляции.
За решёткой что-то блеснуло.
— Глеб Егорыч… — тихо сказал он. — Там… камера.
Жеглов не удивился. Только устало вздохнул.
— Ну вот. Теперь картина ясна. Кто-то следил. Кто-то включал. Кто-то наблюдал, как люди сходят с ума и шагают в пустоту.

Он достал нож и резким движением перерезал главный кабель.
Машина вздрогнула. Гул оборвался на полуслове. В подвале стало тихо. Слишком тихо.
— Всё, — сказал Шарапов. — Конец спектаклю.
Но Жеглов не спешил уходить. Он смотрел на погасший аппарат долго, серьёзно, будто проверял — не фальшивая ли тишина.
— Знаешь, Володя, — сказал он наконец, — я тебе что скажу. Он затушил сигарету о металлический кожух.— Мартиросян — опасный человек. Но он не главный.
— Как это — не главный?
Жеглов поднял глаза.
— А ты подумай. У него нет доступа. Нет знаний. Нет навыков инженера. Он включал то, что уже было готово. Пользовался тем, что сделали другие.
— Значит… кто-то ещё? — спросил Шарапов.
Жеглов кивнул.
— Кто-то, кто очень хорошо знает, что эта машина умеет. И кому выгодно поддерживать её в рабочем состоянии. Даже сейчас, в двадцать первом веке.

Они поднялись по лестнице. Когда дверь подвала закрылась, машина в темноте снова тихо щёлкнула — почти неразличимо.
Словно вздохнула.
Словно ждала.

Глава 28 Последние часы Мартиросяна

Камера для этапируемых была узкая, как чужая память. Сырая. Холодная. С лампой под потолком, которая потрескивала, будто кого-то ругала.
Мартиросян сидел на койке. Не на краю — в середине. Будто центр комнаты находился там, где он решил.
Руки у него были наручниками стянуты, и всё равно казалось, что это он держит металл, а не металл его.
Дверь скрипнула. Вошли двое — Жеглов и Шарапов.
Жеглов — с усталыми глазками игрока, который три суток подряд сидел за столом и никому не верил, даже себе. Шарапов — прямой, как удар головой в правду.
— Ну что, артист, — сказал Жеглов, хлопнув дверью так, что лампа моргнула, — собрался в путешествие? Воздух смени, пока бесплатно.
Мартиросян не поднял головы:
— Вас тоже позовут. Туда же.
— Куда — туда? — хмыкнул Шарапов. — На этап? Не переживай, система работает. Она редко кого теряет.
Арта улыбнулся. Тонко. Резко. Как будто лезвием кожу надорвал:
— Система — не работает. Ею работают.
Жеглов щёлкнул языком:
— Слышь, Глебыч, а он глубокомысленный. Интеллигент с уклоном в бездну.
Шарапов подошёл ближе:
— Перед этапом тебе полагается сказать, хочешь ли ты…
— Молчать? — перебил Мартиросян, поднимая голову.— Или говорить? Или покаяться? Майор, перестаньте. Вы уже всё записали. Всё — ложь. А правда вам не нужна.
— Почему это? — спросил Жеглов, присев на край стола, будто пришёл в гости к знакомому сумасшедшему.
— Потому что правда, — тихо ответил Арта,— не любит протоколов.
Молчание повисло. Тяжёлое, как старый противогаз.
Жеглов вздохнул, потер переносицу:
— Слушай, , давай без вот этого мистицизма. Нам нужны факторы, обстоятельства, связи, фамилии… ну ты понял направление мысли.
— Я понял. Но вы не поняли, что ищете, — ответил Мартиросян.
Шарапов наклонился, глядя прямо в глаза:
— Мы ищем тех, кто дал тебе доступ к агрегату.
— Агрегат нашёл меня сам.
— Скажешь тоже… железка нашла! — усмехнулся Жеглов.
— Не железка, — медленно проговорил Мартиросян. — Резонанс. Пустоты. Страх. То, что делает из человека струну.
Шарапов постучал пальцами по столу:
— Хорошо. Давай проще. Кто тебя пустил в секретное крыло?
Арта глянул на него с такой жалостью, будто смотрел на ребёнка, который просит объяснить устройство мира через три кубика и старый мяч.
— Вы уже встречались с ним.
— С кем? — синхронно спросили оба оперуполномоченных.
— С Большим Человеком.
Жеглов криво ухмыльнулся:
— Ну пошло поехало. Володя, я ж говорил — у него справка на пять листов.
Но Мартиросян не улыбался.Он смотрел так, будто видел сквозь стены, сквозь ночь, сквозь людей.
— Большого Человека не ищут. Его боятся. Он везде, где страх сильнее разума.
Шарапов выпрямился:
— Имя. Фамилия. Должность.
Арта медленно поднял руки с наручниками — так, будто что-то взвешивал.
— Когда вы идёте по подземному коридору, вы слышите шаги за спиной? Тяжёлые. Гулкие. Как будто кто-то большой идёт рядом, но вы не видите его?
Жеглов хмыкнул:
— Это трубы. Старые. Там всё грохочет.
— Нет, — тихо сказал Мартиросян.— Это он. Он всегда идёт рядом. Он любит слушать. Он любит выбирать. Людей. Стены. Судьбы. И когда он выберет вас, вы не заметите, как начнёте падать.
Шарапов нахмурился:
— Ты угрожаешь?
— Предупреждаю.
Жеглов кивнул двери:
— Этап готов. Пошли, балабол.
Двое конвоиров вошли. Один — широкоплечий, второй — с глазами-наживками, которые всё время бегали.
Когда они потащили Мартиросяна к выходу, он обернулся.
Смотрел не на Шарапова. Не на Жеглова.
А куда-то за них.
— Он уже здесь.
Дверь захлопнулась.
Звук был короткий, как удар ножом по дереву.
Жеглов выдохнул:
— Ну его к чёрту…Володя, у меня от него мурашки как от холодного душа.
Шарапов стоял молча. Долго. Потом сказал:
— Он боится не этапа. Он боится, что его заберут раньше, чем этап начнётся.
— Кто? — спросил Жеглов.
Шарапов посмотрел на лампу, которая снова дёрнулась — будто от сквозняка, которого не было.
— Видимо… тот самый Большой Человек.

Глава 29 Автозак. Круг безумия.

Автозак дрожал, как старый застуженный пес. В узких стенках гулял сквозняк, пахло мокрой резиной, потом и чем-то больничным, стерильным, но липким, как дурная мысль. За решёткой сидел Мартиросян Артавазд Самвелович — сутулый, с проваленными глазами, будто внутри черепа кто-то выел свет. Руки в наручниках лежали на коленях, словно чужие.
— Ну что, экстрасенс, — сказал конвоир слева, переглядываясь с напарником. — Доездился?
— Я не экстрасенс, — тихо произнёс Мартиросян. — Я — проводник. Вы сами не понимаете, кому служите.
— Ох ты ж… — второй конвоир хмыкнул. — Началось. Только этого нам и не хватало — проводника с третьего этажа.
Машина вздрогнула, повернула через старую аллею больничного парка, где кривые берёзы стояли, как свидетели, которых никто не слушает.
Мартиросян поднял голову.— Вы везёте меня по кругу.
— Тебе-то какая разница? — буркнул водитель. — Куда скажут — туда и возим.
Но у напарника задёргалось веко.— Подожди… А ты откуда знаешь, что по кругу? Ты же не видишь.
Мартиросян улыбнулся — чуть, еле заметно.— Вижу. Я всегда вижу. Особенно когда никто не хочет, чтобы видел.
Конвоиры переглянулись. Один фыркнул, но как-то нервно. В машине стало тише, будто воздух поглядывал по сторонам.
Через пять минут автозак снова подъехал к тому же КПП.
— Чёрт… — водитель понизил голос. — Нам что, маршрут не тот дали?
— Маршрут тот, — сказал конвоир слева, — просто мы везём его туда, где у дороги нет конца.
КПП распахнулся. На дворе — бетонный корпус с выцветшей табличкой: отделение № 17. Ни слова про режим. Ни слова про назначение. Только холод, сырость и тень. Здесь всё говорило за себя.
Конвоиры вывели Мартиросяна. Он оглянулся на корпус, будто видел не стены, а что-то за ними.
— Это не больница, — сказал он. — Это ловушка.
— Хватит разговаривать, — бросил старший. — Шагай.
Коридор встретил их запахом хлора и декабрьской могилы. Стены выкрашены в зелёное, облезлое — как уставшие от жизни скулы. Каждый звук отдавался эхом, будто внизу под полом кто-то шевелился.
У боковой двери стоял Касьянов Илья Петрович — замглаврача исполняющий обязанности главного врача . Сухой, как канцелярская скрепка, взглядом делящий мир на «надо» и «не надо».
— Доставили? — спросил он.
— Как видите, — ответил старший конвоя.
Касьянов приподнял бровь, разглядывая Мартиросяна, будто тот был не человеком, а неисправным прибором.
— Мартиросян Артавазд Самвелович, — произнёс он ровно, — вам назначена судебно-психиатрическая экспертиза. Особый порядок. Особый режим.
— А психотронный агрегат тоже по особому режиму у вас? — спросил Мартиросян мягко, почти ласково. — Или вы решили, что он вас слушается?
Касьянов на мгновение замер — ровно настолько, чтобы кто-то внимательный заметил.
— Переведите в одиночную, — произнёс он, будто не слышал. — И отключите электрический блок. Пусть посидит без стимуляции. Он уже достаточно поупражнялся в своём… влиянии.
Конвоиры подтолкнули Мартиросяна. Он шёл молча, только иногда косил глазами на стены — как будто там, под вкрашенными слоями зелёной краски, шевелилось что-то живое, тяжёлое.
Камера была узкая, как чехол от скрипки. Один матрас, прикрученный к полу; решётка; лампочка под металлическим кожухом. Никаких отражающих поверхностей. Никаких электроприборов. Всё рассчитано на то, чтобы «психокинетик», как шептались медсёстры, не мог «подцепиться» к энергии.
— Удобства, как в санатории, — сказал конвоир, закрывая дверь. — Наслаждайся, артист.
Дверь захлопнулась так, что дрогнула лампочка.
В тишине Мартиросян сел на матрас. Провёл ладонью по металлу стены.
— Вы боитесь не меня, — сказал он тихо. — Вы боитесь того, что уже разбудили.
Где-то вдали щёлкнул выключатель. Шаги уходили прочь. Металл стены был холоден, но глубоко под пальцами чувствовалась вибрация — тонкая, почти неуловимая.
— Алькотрас… — произнёс он еле слышно. — Здесь всегда круг замыкается.
Он закрыл глаза, и пространство вокруг будто чуть, едва заметно, дёрнулось.
Тюрьма дышала.
И ждала.

Глава 30 Воспоминания Мартиросяна о подземных санитарах (ФЛЕШБЭК №1)

Одиночка давила тишиной, как мокрым одеялом. Лампочка под решёткой потрескивала, будто старалась выжечь из воздуха последнюю тень. Мартиросян сидел на матрасе, скрючившись, — и память сама потянула его вниз, туда, под корпус, где пахло известью, старой кровью и чем-то сырым, как сырость подземелий древней тюрьмы.
Он прикрыл глаза — и каменная мгла зашевелилась.
Коридор тянулся вглубь, как кишка чудовища: узкий, низкий, неровный. Штукатурка облезла целыми пластами — кое-где торчала голая кирпичная кладка. На стенах — тёмные пятна разного возраста, будто сама больница плакала ржавыми слезами. Глаз подмечал — вмятины, сколы, следы от тяжелых ботинок, от ударов — и не только по стенам.
Лампы под потолком мигали, словно боялись смотреть на то, что здесь творилось.
И рядом — они. Тайная смена санитаров, которых на поверхности никто не видел.
Из было трое: Тимоха «Зуб», рыхловатый мордоворот с жёлтыми зубами, как у старого барбоса. Лысина блестит, будто её натирают хозяйственным мылом. На руке — наколка «НЕ ЗАБЫВАЙ», на шее — «НЕ ПРОЩАЙ». Запах от него — смесь дешёвого табака, старой шинели и плохих решений.
Говорил он хрипом, будто в гортани у него жил маленький пьяный демон.
Паханчик «Костыль», высокий, кривой в плечах, левую ногу тянул, отчего прозвище приросло намертво. Усы — тонкие, как бичи на сквозняке. Глаза — мутные, рыбьи, совершенно пустые. Курил «Беломор» так, будто этот дым спасал ему душу, которой давно не осталось.
Лёва «Хирург», самый тихий — но именно он пугал больше других. Худой, с лицом монаха-отшельника, но руки крепкие, сухие, жилистые. Шёпотом говорил всегда вежливо, но от этих «вежливостей» мороз шел по костям. У него был складной резиновый жгут — «успокаивающий инструмент», как он называл.
Так они именовали тех, кто отказывался от процедур, таблеток, уколов. «Отрицалы». Их приводили сюда, в подземный ход — «для разъяснительной работы».
Мартиросян помнил тот день отчётливо.
Трое санитаров тащили худого паренька — пациента, который ещё вчера смеялся, рассказывал о море, о снах, о жизни за забором.
Теперь он был мокрым, как выжатая тряпка, и хрипел:
— Не надо… я сам… я выпью… всё выпью…
Тимоха «Зуб» рассмеялся так, что стены задрожали.
— Слышали? Сам выпьет! Ты, брат, себя в зеркале видел? Ты ж дрожишь, как собака на морозе!
Парень ещё что-то пытался сказать, но Костыль толкнул его в стену — в то самое место, где от старых ударов штукатурка была выщерблена, как кора замёрзшего дерева.
— Тише, соловей, — сказал он с сигаретой в зубах. — Щас Тимоха тебе объяснит правила игры.
Тимоха наклонился к Мартиросяну, который стоял рядом — тогда ещё просто «пациент с вопросами».
— А ты чё глядишь, Артаваздыч? — прошипел Зуб. — Думаешь, книжки свои умные в голове держишь? Тут не книжками работают. Тут — чтоб стену слушать. Слышишь, как она стонет? Это она тебя предупреждает.
Костыль выпустил облако дыма.— Да брось ты. Он у нас особенный. Видит всё, что не надо. Правда, Мартирос?
— Я вижу только то, что есть, — спокойно сказал Мартиросян. — А то, что вы творите — это страх. Больницы и вашей.
Лёва «Хирург» усмехнулся — едва.— Философ нашёлся. За философию тут отдельный тариф.
Пациент, которого они тащили, застонал.— Пожалуйста… я не отрицал… я только спросил…
— О-о-о, — протянул Зуб, — спрашивать тут нельзя. Это у вас болезнь такая — любопытство!
Он поднял резиновую дубинку. На стене трещина расходилась, как старый шрам.
Первый удар был глухим, как если бы били по мокрому мешку. Второй — звонче.
Парень осел на пол. Костыль пнул его под рёбра:— Ну что, доходит? Или ещё пояснить?
Мартиросян почувствовал, как воздух вокруг дрогнул — тогда он впервые осознал свою силу. Но не использовал. Он только смотрел — и запоминал.
Лёва «Хирург» наклонился к уха пациента.— Ты главное помни: мы тебе только добра желаем. Чтобы не мучился.
— Добра… — прохрипел тот. — Ублюдки…
Зуб прыснул:— О, загорался! Живой значит. Нормально. Сейчас погасим.
Он поднял дубинку ещё раз — и ударил в стену рядом, оставив новую, свежую вмятину.
— Чтобы память была, — добавил он. — Для истории.
Воспоминание растворилось, как дым «Беломора», и Мартиросян открыл глаза.
Камера одиночки снова стала тесной, холодной. Но теперь — живой. Лампа мигнула, словно узнала его мысль.
— Они думали, что держат подземелье, — прошептал он. — Но подземелье держало их.
Он провёл ладонью по стене, где бетон был гладок, как кость.
— И я всё помню, — сказал он тихо. — Всех по именам. Всех по голосам. По запаху. По стукам в штукатурке.
Лампочка вспыхнула резче, будто испугалась.
— Вернётся время, — сказал он. — И коридор заговорит снова.
И он улыбнулся — так, что любому человеку стало бы холодно.
Потому что память подземного хода проснулась вместе с ним.

Глава 31 ФЛЕШБЕК №2. Допрос. Ночной рейд. Первое применение

 Одиночка по-прежнему давила на виски, но воспоминания шли сами, как вода из лопнувшей трубы — мутные, холодные, неизбежные.
В ту ночь его привели в «кабинет» — комнату с голой лампочкой, столом из фанеры и запахом, который мог бы свести с ума вегетарианца: смесь белизны, мочи и дешёвого одеколона «Шипр».
Касьянов сидел, повернув стул спинкой вперёд, как плохой педагог, которому поручили слишком сложный класс. Белая рубаха мятая, воротник пережат, глаза — пустые, как у человека, который слишком долго слушал собственную ложь.
— Ар-та-вазд Сам-вель-о-вич… — Касьянов растягивал каждую гласную, словно жевал их. — Вы же умный. Ну зачем вы всё это устроили?
— Я ничего не устраивал, — сказал Мартиросян. Голос ровный, как линейка. — Это у вас здесь устроено. Подземные коридоры. Санитары. Ночные визиты.
Касьянов вяло ухмыльнулся.
— Санитары? Где вы их видели? — он постучал карандашом по столу. — Вам показалось.
Дверь открылась.
Вошёл Лёва «Хирург», вежливый, худой, настороженный как кот, который уже знает, где ваша печень.
— Эксперт по памяти пришёл, — сказал он тихо и почему-то почти ласково.
Касьянов встал.
— Ну что, Артаваздыч. Скажете нам, что у вас в голове? Или мы заставим?
Мартиросян молчал. И в этом молчании уже слышался будущий взрыв.
Этой же ночью его решили «успокоить». Вернее — проверить.
Лёва, Тимоха «Зуб» и Костыль явились в камеру так тихо, будто были тенью одной туловищной кошмарной зверюги.
— Подъём, магистр, — шепнул Тимоха. — Пора загонять тебя обратно в стадо.
Мартиросян сидел на кровати, руки на коленях, голова чуть наклонена — как у человека, который слушает не их, а что-то другое.
— Ты знаешь, — Лёва говорил спокойно, будто приглашал на чай, — что сопротивление не приветствуется. Тебе уже объясняли.
— Мне недостаточно ваших объяснений, — тихо ответил Мартиросян.
И тут — стены дрогнули. Не сильно. Едва заметно. Но лампа мигнула так резко, будто её дёрнули пальцами.
Тимоха обернулся:
— Эй! Чё за хрень?
Костыль выругался:
— Да чтоб вас… Опять проводку не починили.
Но Лёва сузил глаза:— Это не проводка.
Мартиросян поднял взгляд.И тогда Тимоха схватился за голову:
— Чёрт! Как будто… как будто череп сжимают!
Он рухнул на колени.
Костыль побледнел, бормоча:
— Зуб? Ты чего?.. Эй! Живой?..
Но Лёва уже понял. И прошептал:
— Это он. Через стену.
И отступил — впервые в жизни.
Ночной рейд закончился тем, что санитаров вытащили из камеры на носилках. Двое — в истерике. Один — в полной тишине, с пустыми глазами.
Тогда Мартиросян ещё не знал, что в подвале есть аппарат. Но чувствовал его. Как чувствуют сквозняк до того, как открыли окно.
Аппарат был старый, с советской табличкой, где буквы стирались, как память у пьяницы: ПСИ-РЕЗОНАНСНЫЙ МОДУЛЬ П-4.
Они включали его на пациентах. Аппарат вибрировал. Воздух дрожал. Слабые умы ломались.
Но Мартиросян — наоборот — становился сильнее. Аппарат давал ему проводимость.
И в ту ночь он впервые нажал «кнопку» — ту, что была в его голове.
***
Завскладом Сокольчук тогда орала на повара:
— Я сказала, чтобы картошка была до шести! До шести, млять!
Она всегда ругалась. Привычка.
Но в тот момент в её мозгу вдруг что-то запульсировало, будто кто-то щёлкнул выключатель.
Она покачнулась.Сделала шаг. Потом ещё.
И — прямо в открытый канализационный люк, где кишели тараканы-мутанты, как солдаты роты химзащиты.
Хлопок. Всплеск. Крик, похожий на визг чайника.
Мартиросян в одиночке поднял голову — он чувствовал, как она падает.
***
Тихий бухгалтер Лозовой ничего как всегда не подозревал. С серым лицом, серым голосом, серой жизнью.
Вечером он вышел в коридор третьего этажа, посмотрел на окно и сказал санитарке:
— Меня тянут.
Санитарка хмыкнула:
— Куда тянут? В кино?
Но Лозовой шагнул на подоконник.
— Я могу… идти… по воздуху…
Он сделал шаг вперёд.
Окно хрустнуло, как тонкий лёд.
Падение было коротким, как матерное слово.
В кусты он влетел, разогнав листья, как стаю испуганных куриц, и пробормотал:
— Млять…— живой? — крикнул кто-то сверху.— Да вроде… — хрипло ответил он. — Но это… не я… это меня толкнуло…
И где-то в одиночке Мартиросян тихо сказал:
— Я не толкал. Я только убрал руку.

Глава 32 Первый заход в Алькотрас

Дверь спецбольницы — тяжёлая, зелёная, со следами старого сварочного шва — закрылась за ними так, будто проглотила.
Шарапов поморщился:— Место… тягучее. Жеглов ответил:— Это тебе не опергруппа на гастролях. Здесь даже стены прячутся от того, что слышат.
Их встретил Касьянов — белый халат, измятый, будто им вытирали пол; глаза — хитрые, сытые; губы — тонкие, змеевидные.
— Коллеги, — сказал он, — правила знаете. Камер не открывать без моего разрешения. С заключёнными — только через меня. Техника безопасности.
Жеглов показательно огляделся:— У вас тут, Илья Петрович, техника безопасности напоминает инструкцию «как не лезть в розетку пальцем».— Мы стараемся, — скривился Касьянов. — Но контингент у нас… своеобразный.
Коридор Алькотраса был длинным, как долговая расписка. Плитка — местами разбитая, как зубы старых боксёров. Лампочки — подмигивали, будто посмеиваясь.
Таких мест не бывает просто так, подумал Шарапов. Их строят под что-то. Или под кого-то.
Мартиросян сидел за столом, руки сложены аккуратно, как у школьника, которого вызвали к директору. Лицо — тонкое, восточное, глаза — настороженные, но спокойные. Одиночка давила на него, но держался он лучше, чем многие сотрудники.
Жеглов встал напротив, опершись кулаками о стол.
— Мартиросян Артавазд Самвелович.— Я, — сказал тот.— Подозреваешься в трёх эпизодах. Два — с тяжкими последствиями. Один — с идиотскими.
Шарапов мягко кашлянул:— Мы сейчас всё уточним. Просто расскажите, что происходило в отделении.
Касьянов вмешался:— Простите, но время допроса ограничено. И я прошу… вопросы только согласованные.
— Согласованные? — Жеглов улыбнулся, как снайпер перед выстрелом. — Вы мне ещё скажите, какие ответы вы хотите от подследственного.
Мартиросян тихо сказал:— Они боятся, Володя. Жеглов приподнял бровь:— Кто «они»?— Те, кто ходит ночью под нами.
Касьянов тут же взвился:— Прекратить бред! У него патология. Эпилептоидный синдром, галлюцинаторно-параноидный комплекс…
— Это мы сами как-нибудь отличим, — Шарапов мягко перебил.
Вдруг из коридора донёсся хряск — такой, что даже стены завибрировали.
Касьянов нахмурился:— Вот же… я предупреждал их!
Он выскочил наружу.
Шарапов и Жеглов, переглянувшись, вышли следом.
Картина была такая, что её можно было рисовать на обложку МВД-шного журнала «Не дай бог»:
Двое «принудчиков-отрицал» — худые, с лицами, которые видели слишком много и поняли слишком мало — сцепились с двумя санитарами.
Один санитар — Гриша «Молот» — махал резиновой дубинкой так, будто бил морских котиков. Второй — Федька «Колун» — был вооружён своим «инструментом» — железной балкой-подпоркой, на которую он навесил липкую изоленту для удобства хвата.
— Стоять! — рявкнул Жеглов.
Но в ту секунду один из отрицал вцепился Федьке в халат, Федька развернулся, и его собственная балка описала дугу…Хруст был мерзкий, как ломающееся дерево.
Федька упал.
Глаза — пустые. Лицо — как серый пластилин. Инструмент — рядом, выпачканный кровью, будто покрасили наполовину.
Касьянов взвыл:— Ну вы… ну вы видите?! Вот почему нельзя допросы проводить! Вот почему я против!
Жеглов кивнул на труп:— Этот не из-за допроса умер, Илья Петрович. Этот — из-за дури.
Отрицалы стояли, опустив руки, как проштрафившиеся школьники. Один пробормотал:
— Он сам себя… это не мы… он махнул, а я… я только увернулся…
Шарапов нахмурился:— Странная амплитуда удара. Слишком необычная.
Жеглов:— Слишком ровная траектория. Как будто ему кто-то помог рукой. Невидимой.
Они оба посмотрели на камеру Мартиросяна.
Когда вернулись — Мартиросян сидел, прижав кулаки к вискам.
— Уберите… звук… — прошептал он.
— Какой звук? — спросил Шарапов.
— Вибрация… давит… из подвала… под нами… — он начал задыхаться. — П-психотрон… вы не понимаете… он уже включён…
Он упал на пол и начал биться — эпилептический припадок, жёсткий, с пеной на губах, с выгнутой спиной.
Касьянов, не скрывая злорадства:— Ну вот! Вот! Я же говорил — нестабилен! Вам надо уходить!
Жеглов наклонился к Шарапову:— Это не истерика, Володя. Это реакция. Реальная.
Шарапов сжал губы:— И что делаем?
Жеглов:— Уходим. До того, как нас сделают виноватыми.
Когда они выходили через двор, по асфальту пронёсся ветер — резкий, как удар мокрой тряпки.
Из окна третьего этажа корпуса № 3 показалась фигура — худой парень в больничной рубахе.
Павел Морозов. Тот самый, что считал себя «воздушным хищником».
Он поднял руки, как крылья.
— Я могу! — закричал он. — Я умею! Я ЛЕЧУ!
Шарапов дёрнулся к зданию:— Стой! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!
Но Павел уже шагнул.
Три секунды воздух держал его — или казалось, что держал. На четвертой земля напомнила о себе.
Глухо. Тяжело. Без надежды.
Жеглов тихо сказал:
— Кажется, нас ждёт долгая ночь, Володя…

Глава 33 Павел Морозов — второй полёт. Герда Горская. Касьянов — тихий дирижёр хаоса.

Из корпуса «Алькотраса» веяло запахом перекиси, старых бинтов и того, что обычно не называют вслух. Шарапов втянул воздух, поморщился:— Попахивает халатностью, Володя. В прямом и переносном смысле.
Жеглов сунул руки в карманы и посмотрел на окно третьего этажа, где вчера дежурный санитар, икнув, рассказывал им, что «воздушный хищник» Морозов только что вернулся после рехаба. — Пахнет не халатностью, — буркнул он, — пахнет разводкой. И кто-то нас держит за болванов.
Но болваны не успели договорить — из приёмника третьего корпуса выбежал мальчишка-санитар, бледный как простыня:— Товарищи… начальство… он… он опять…— Кто «он»? — нахмурился Шарапов.— Морозов… из окна… снова… на асфальт… головой…
Жеглов перекосился так, будто укусил железо:— Да вашу мать! Он же вчера этим уже занимался! С гарантией!
Скорая, суетящиеся медсёстры, фельдшер, бормочущий что-то про «клиническую картину», и на асфальте — тёмная лужица, глухо блестящая под тусклой лампой двора.Морозов лежал, как сломанная кукла. На этот раз без шансов.
Шарапов присел рядом, глянул на раздвинутые пальцы покойного.— Как он снова оказался на третьем этаже, когда после попытки суицида таких в нижний блок переводят?..
— Потому что кто-то туда его поставил, Владимир. Ножками поставил. И сказал: “Прыгай, птица.” — Жеглов выпрямился, хрустнув плечами.
Они поднялись на этаж. Всё говорило о спешке. Документация? Беспорядок. Журнал наблюдений — как после драки у слесарей: перечёркнутые записи, исправления карандашом, подписи, похожие на следы куриной лапы.
Медсестра тараторила:— Я ничего не знаю, это всё по приказу и.о. главного врача, Касьянова! Он сказал — оформить перевод на третий этаж. Я так и сделала. Шарапов мягко:— Почему?— А откуда мне знать? Он приказал — я оформила. Мы подчиняемся.
Санитар другой, здоровенный, лоб как табурет, возмущённо хмыкнул:— Касьянов сказал — значит так надо. Может, эксперимент какой…— Какой ещё эксперимент, дятел? — зарычал Жеглов.— Да я… это… просто так…
Жеглов повернулся к Шарапову:— Поехали за Касьяновым. Теперь он у нас птица редкая.
В кабинете дежурного врача, свет был белый, глухой, будто выжатый из поломанной лампы.
Касьянов сидел прямо, руки сложены, глазки блестят сальной, уверенностью чиновника, который привык, что бумага терпит всё.
Шарапов — ровный, добрый, почти ласковый:— Илья Петрович, объясните нам, пожалуйста, по-человечески: зачем переводить самоубийцу с третьего на третий?— Это было медицинское решение, — мягко произнёс тот.— Медицинское? — Жеглов хмыкнул. — Знаю я ваши медицины… Особенно когда они пишутся задним числом.
Касьянов не моргнул:— Все записи оформлены согласно внутренним нормативам. Если у вас есть претензии — подавайте запрос. Через департамент. В письменном виде.
Жеглов сделал шаг вперёд:— Претензии будут. И письменные. И устные. И такие, что зубы скрипеть будут.
Но дверь кабинета вдруг распахнулась, как в дешёвом спектакле. На пороге влетела женщина — высокая, худая, в серебристом костюме цвета «офисная акула». Глаза сверкали как бритвы, губы — алые до неприличия. В руках портфель, зажатый как оружие.
— Герда Горская! Адвокат! Коуч! Правозащитница! Последнее она почти выкрикнула, как боевой клич.
— Вы что творите?! — она указывала пальцем то на Шарапова, то на Жеглова, словно дирижировала оркестром идиотов. —Нарушение прав человека! 37 год! Репрессии! Я это так не оставлю! Я подключу комиссию, прокуратуру, московское бюро, международный комитет!
— Выключите звук, гражданка, а то оглохнем, — лениво отозвался Жеглов. Но она уже несла поток:— Вы наезжаете на врача! На честного специалиста! На человека, который спасает жизни! Вы угрожаете! Давите! Я требую немедленно прекратить допрос и отпустить моего клиента!
Шарапов вздохнул, посмотрел на Жеглова:— Придётся отпускать… Формально она права.
Жеглов зло сузил глаза:— Формально — да. По-человечески — нет. Он наклонился к Касьянову и тихо прошипел:— Мы тебе это припомним… И скоро.
Касьянов слегка улыбнулся, как школьник, спрятавший пачку сигарет за бачком унитаза.
Горская схватила его под локоть и почти выволокла из кабинета, громко возмущаясь и на ходу грозя всем, кто попадался на глаза.
Когда они ушли, стало тихо.
Шарапов опустился в стул, уставился на стол.— Володя… всё слишком на него указывает. Слишком… гладко.— Вот именно, — сказал Жеглов. — И когда всё слишком гладко — значит, кто-то смазывает.
Он подошёл к окну, глянул на двор, где только что увезли труп Павла Морозова.— И мне кажется, Володя, что смазывает именно этот хмырь.

Глава 34 Городские ведомости сообщают

УЧАСТИЛИСЬ СЛУЧАИ ПАДЕНИЯ С ВЫСОТЫ В ГОРОДСКОЙ ПСИХУШКЕ
(Разоблачительный очерк корреспондента А. Корчагина)
«В городском психиатрическом диспансере № 14 за последние две недели произошло четыре случая падения пациентов и сотрудников с высоты. Официальные лица учреждения продолжают уверять, что «всё под контролем», однако факты говорят об обратном.
По нашим данным, все происшествия происходили в одном и том же корпусе — так называемом «лечебном отделении интенсивного режима». Именно там неделю назад выбросился из окна пациент Лозовой, бухгалтер с безупречной репутацией, который накануне успел пожаловаться родственникам, что «в стенах кто-то шепчет и тянет его». Его смерть была списана как «острый психотический эпизод».
Через три дня заведующая складом отделения, Сокольчук, упала в канализационный колодец, хотя по инструкции доступ к техническим люкам персоналу запрещён.
Двумя днями позже мигрант-рабочий, занимавшийся ремонтом кровли, сорвался вниз при загадочных обстоятельствах. Свидетелей нет. Камеры наблюдения «почему-то не работали». Протоколы осмотров места происшествия составлены неполностью — две страницы изъяты, в оставшихся отсутствуют подписи понятых.
И наконец, на прошлой неделе пациент Павел Морозов, уже однажды упавший с третьего этажа и едва выживший, был по распоряжению и.о. главного врача переведён… снова на третий этаж, где и погиб, разбившись об асфальт. Причины перевода администрация объяснить отказалась.
Правоохранительные органы демонстрируют удивительное спокойствие, граничащее с апатией. По словам источника в здании прокуратуры, «часть вещественных доказательств по делу Морозова была утеряна», а у следователей «возникли сложности с получением видеозаписей».
Между тем в кулуарах больницы сотрудники шёпотом говорят о каких-то «подземных переходах», «закрытых комнатах» и «тайных санитарских бригадах», приходящих ночью «успокаивать отрицалов».
Неужели в центре города разворачивается драма, о которой предпочитают молчать?
Кому выгодно, что свидетельства исчезают, протоколы не подписываются, а пациенты продолжают падать?
Ответы на эти вопросы правоохранители должны были бы дать уже давно. Однако — молчание.»
***
Кабинет генерала Скотникова был похож на музей ведомственной злости. Дубовый стол, которому позавидовал бы столярный цех. Красный уголок. Карта города с флажками, как будто здесь не милиция, а штаб фронта. В углу — сейф цвета утреннего тумана и почти такой же угрюмый.
Сам генерал — массивный, квадратный, подбородок как ступенька у бронетранспортёра. Лицо налилось свёкольным цветом, словно в нём закипала каша из ярости и недоумения.
Статья лежала перед ним. Он читал, морщился, снова читал.
И когда дошёл до слов «правоохранительные органы демонстрируют удивительную апатию» — взорвался.
— Ко мне этих двоих! Немедленно! Пусть бегом! Пусть летят! Пусть по воздуху идут, как тот их летун Морозов!
Телефон взвыл под его рукой, как собака, попавшая под танк.
— Это что такое, Шарапов?! Что это за позорище?! Где вы там ходите, расследователи хреновы?! — Товарищ генерал, мы…— Молчать! Ты мне ещё объяснять будешь?! Газеты читают — я краснею, начальство краснеет, весь отдел как сборище недоумков выставили!
Он переключается:— А это кто? Жеглов? Я тебя узнаю по молчанию!— Слушаю, товарищ генерал.— Ты у меня дослушаешься! Вы что, два гения криминалистики, не можете разобраться с больницей, где люди падают пачками, как вишни с дерева?!
Трубка улетела в рычаг так, будто генерал пытался её пришибить.
Через десять минут в кабинет зашли Шарапов и Жеглов. Коридоры управления гулкие, пахнут бумагой, пылью и чужими нервами. Портреты начальства на стенах будто моргнули, когда они проходили.
Скотников встретил их взглядом, которым можно было резать консервные банки.
— Ну, соколы… или кто вы там. Объясняйте. Почему корреспондент знает больше, чем вы? Почему у меня газета вместо отчёта?!
Жеглов чуть наклонился:— Товарищ генерал, мы работаем. Просто нити ведут глубже, чем кажется.— Глубже?! — рявкнул генерал. — Это что у вас там — метро? Катакомбы? Подводная лодка?
Шарапов спокойно:— Там творится нечто странное. Документы исчезают, приказы идут через голову начальства, персонал ведёт себя… подозрительно.— Подозрительно?! — Скотников ударил кулаком по столу так, что папки подпрыгнули. — Да меня сейчас в министерстве подозревать начнут: что я крышую городскую психушку!
Он встал, подошёл к ним вплотную. В глазах — холодный блеск.
— Слушайте сюда. Лично. От меня.— Есть, — кивнули оба.— Либо вы к концу недели приносите мне отчёт, от которого даже этот ваш корреспондент обалдеет…Он ткнул пальцем в статью.— …либо я вас сам отправлю в эту психушку. В качестве пациентов. Под наблюдение.
Он выдохнул, моргнул, сел.
— Всё. Свободны. И чтоб без прессы вы меня больше не позорили.
Жеглов, уже у двери, тихо бросил:— Товарищ генерал, а мы вас любим.— Выйди отсюда, пока я тебя не прибил, — устало махнул Скотский.
Шарапов улыбнулся краем рта:— Работаем, товарищ генерал.— Работайте… пока я вас не уработал.
Они ушли по коридору, под взглядами портретов, которые будто говорили: «Ну что, ребята… попали вы».

Глава 35 «Копнуть под Касьянова»

Больничный вечер пах хлоркой, прокисшей кашей и каким-то старым страхом, который въелся в стены ещё при Хрущёве. Шарапов и Жеглов вернулись в отделение после разговора со Скотским — злые, сосредоточенные, как два пса, которых натравили на след.
Жеглов оглядел пустой коридор и хмыкнул:
— Володя… А ведь генерал прав. Нас сейчас так изобразили, будто мы с тобой два клоуна, которые ищут пропавший цирк.— Давай без истерики, Глеб Егорыч, — устало ответил Шарапов. — Надо разбираться. И начинать надо с Касьянова.— Согласен! — Жеглов ткнул пальцем в воздух. — Этот поцык давно в грязи по уши. Только натоптать надо аккуратно, чтоб брызги не назад.
Они направились в служебный архив — низкое, пыльное помещение, пахнущее переплётами, мышами и тайнами, которые давно хотели наружу.
Дежурная архивистка, седая, как актриса второго плана, сказала:
— Документов старых не хранится. Всё списано, сдано, уничтожено.— Да вы что? — Жеглов окинул её фирменным взглядом, от которого даже шкафы вздрагивали. — Прямо всё?— Ну… почти всё. Есть ещё хлам… — Она указала на дальний металлический шкаф. — Его никто не трогает.
Шарапов открыл шкаф. Скрип был такой, словно шкаф жаловался на судьбу.
Внутри лежали папки: «Больные, списанные на ВТЭК», «Дезинфекция 1974», «Мебель, пришедшая в негодность». И один потрёпанный журнал, с обложкой цвета заплесневелого солдата.
На нём стояло: «Журнал наблюдений за аппаратом N-12. 1961 год»
Жеглов присвистнул:
— Вот это уже похоже на правду.— Похоже, это первый предок нашего психотрона.— И знаешь что? — Жеглов поднял журнал. — А он тут не случайно. Такие вещи просто так не списывают.
Они листали журнал, и каждая запись была, как удар по нервам.
1961, Апрель. «Наблюдаем резонансные эффекты. Испытуемый №4 сообщил о давлении в голове и ощущении внешнего голоса».
1961, Июнь. «Поступило указание сверху не фиксировать физиологические последствия».
1961, Август. «Продолжать испытания только по заказам Большого человека».
Шарапов поднял глаза:
— Читал?— Читал. — Жеглов потемнел лицом. — И мне не нравится, что тогда уже был Большой человек.— А значит, и сейчас у Касьянова есть кто-то за спиной.— Ага. Такой, что ему даже Скотский не указ.
Они перелистали ещё несколько страниц. Там были схемы — корявые, карандашные. Нечто похожее на катушки, излучатели, какие-то «резонаторные стойки» и «модуляторные камеры».
— Слушай, — тихо сказал Шарапов. — Это же почти копия того, что мы видели в подвале в первый раз.— А теперь нет. Теперь всё вывезли подчистую.— Значит, кто-то читал эти журналы до нас.
В этот момент в архив вошёл врач-эпидемиолог Вакулин. В халате, измазанном зелёнкой и йодом, с лицом человека, который за сутки видел слишком много рвоты и слишком мало смысла жизни.
— О, — сказал он, — опять по моим владениям слоняетесь.— Мы ищем, — сказал Шарапов, — следы старой документации.— Ага, — Вакулин посмотрел на журнал и хмыкнул. — N-12? Тогда слушайте.
Он вытащил из кармана карандаш и начертил на обороте какой-то схемы кривую линию.
— Вот эта отметка, видите? — ткнул он. — Она же повторяется на карте подземных коммуникаций.— Отметка?— Символ, Глеб Егорыч. Это не просто графика — это обозначение входа.— Входа куда?— В старый подземный бункер. Он строился в сороковые, потом перестраивался, потом закрывался. Но там… — он понизил голос — …там когда-то держали эксперименты.— Психотрон? — спросил Жеглов.— Или его праотца. Так сказать, дедушку.
Вакулин поправил очки и продолжил:
— Вход должны были замуровать ещё в семидесятых. Но там есть одна хитрость: вентиляционный колодец. Официально — заброшен. На деле — ведёт аккурат туда, куда вы хотите попасть.— Где колодец?— За пищеблоком. Метров десять от забора. Внутри мусор, тряпьё, дохлые крысы, и ещё кое-что.— Кое-что?— Запах, который не перепутаешь. Запах присутствия. Там кто-то ходил недавно.
Он посмотрел на них так, как смотрят хирурги, которые знают, что больно будет всем.
— И ещё. — Вакулин понизил голос. — Касьянов туда заходил.— Недавно?— Ночью. Три дня назад.— Почему вы нам это только сейчас говорите?— Потому что... — Вакулин пожал плечами. — Я эпидемиолог. Я сначала должен был исключить инфекции. А теперь исключил. Осталось объяснить остальное. А остальное… страшнее любой эпидемии.
Жеглов тихо засвистел:
— Ну что, Володя… Похоже, мы действительно нашли хвост Касьянова.— Пора тянуть, — сказал Шарапов. — До конца.
Они забрали журнал. Вакулин уходил, чуть прихрамывая, бормоча себе под нос:
— Не связывались бы вы с этим… кто его знает, кого там называют Большим человеком…
Шарапов посмотрел на Жеглова:
— Теперь точно придётся копать.— Будем копать, — проворчал Володя, — лишь бы не закопали. Но сначала подергаем за свидетельские ниточки.
И они вышли в тёмный коридор, где лампы мигали так, будто вместе с ними подмигивал кто-то невидимый.

Глава 36 Свидетель в гипсе

Палата №27 напоминала склад: запах йода, ржавой кровати и чего-то ещё — человеческого страха, давно впитавшегося в стены. На койке, похожей на тюремный топчан, лежал Джамшут — строитель, мигрант, чудом выживший после падения с крыши. Вернее, его остатки, аккуратно уложенные в гипсовую оболочку.
— Он живой? — мрачно уточнил Жеглов.
И.о. главврача, господин Касьянов, нервно поправил очки:
— Формально — да. Сознание спутанное, язык не наш… паразитарная инвазия…
— Какая ещё инвазия? — перебил Шарапов.
Касьянов отодвинул краешек простыни. Из-под слоя гипса тонкой струйкой высыпались клопы.
Шарапов охнул. Жеглов только хмыкнул — его такими вещами удивить было трудно.
— Они туда залезли через трещины, — мрачно сказал Касьянов. — Тепло, влажность… организм ослаблен… идеальная среда…
— Хватит поэтики, доктор. — Жеглов махнул рукой. — Нам нужен допрос. Он — свидетель.
— Он не говорит по-русски, — пробормотал Касьянов. — Я… я немного знаю таджикский. То, что успел… ну… для общения с рабочим персоналом…
Жеглов подозрительно прищурился.
— Ага. Значит, переводчик. Отлично. Только учти: если хоть слово переврёшь — я узнаю.
Касьянов сглотнул.
Шарапов придвинул стул поближе к койке. Метод «хорошего следователя» у него получался естественно.
— Джамшут, — мягко начал он. — Мы хотим тебе помочь. Лёжа на крыше, ты что-то видел. Это важно. Очень важно.
Из гипса донёсся глухой, болезненный стон.
— Говорит… что ему душно… — перевёл Касьянов.
— Понятно, — сказал Шарапов. — Но нам надо знать: кто толкнул? Или что там случилось.
Жеглов шагнул вперёд и опёрся ладонью о край кровати. Стиль «плохого следователя» у него выходил ещё естественнее.
— Послушай, дружок. Не хочешь говорить — никто заставлять не будет. Подумаешь, клопы. Съедят — и дело с концом. Но если хочешь жить — вспомни, кто был на крыше. Кто тебя видел. Кто подошёл.
Джамшут зашевелился всем гипсовым коконом, как мог. Зашёлся торопливой речью, сиплой и быстрой.
— Чи… чи… коридор… дар… пин;он;… — бормотал он.
— Что он сказал? — спросил Жеглов.
Касьянов замялся.
— Ну… он… говорит, что… упал сам. Никто не толкал…
Жеглов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Переводи дословно.
Касьянов сник:
— Он сказал: “Там был человек. В маске. Он шёл из подземного коридора. Я испугался. Он поднял руку — и воздух стал тяжёлый… Я… я упал, как тряпка.”
Шарапов побледнел.
— Подземный коридор? То есть вход на крышу изнутри? Как такое вообще может быть?
— Может, — мрачно сказал Жеглов. — Если под нами настоящая кротовая система. Старая, военная.
Джамшут снова зашептал. Клопы шуршали в гипсе — звук был мерзким, как треск сухих листьев.
— “Он говорил… не своим голосом… как радио… как железка…” — перевёл Касьянов. — “Я слышал… слова… в голове…”
Жеглов резко выпрямился.
— Вот оно. Психотрон. Не Мартиросян командовал — а тот, кто ходит в маске. Он же управлял машиной. Он же и свидетелей устранял.
Шарапов нахмурился:
— Спросите его, где вход. Точный вход.
Касьянов перевёл. Джамшут сипло ответил.
Касьянов замер на полуслове.
— Ну? — спросил Жеглов.
— Он сказал… — голос переводчика дрожал. — “Под подвалом… ещё подвал… вход в морге. За холодильником для тел.”
Шарапов вздохнул.
— Понятно. Значит, туда и пойдём.
Но Джамшут, будто почувствовав, что сказал лишнее, вдруг замолотил гипсовыми руками по кровати. Из трещин посыпались клопы.
Глаза мигранта округлились. Он что-то отчаянно заорал.
— Что сказал?! — рявкнул Жеглов.
Касьянов побледнел:
— “Он приходит ночью. Тот в маске. Он знает, что я жив… Он убьёт…”
— Плевать, — сказал Жеглов. — Теперь мы знаем больше, чем он. И нам пора спуститься туда.
Он повернулся к двери.
— Володя! — бросил он. — В морг. Срочно.
Шарапов последовал за ним. Касьянов — уже не как переводчик, а как человек, которого вытянули в живой кошмар — плёлся следом.
А за их спинами, в палате №27, Джамшут снова что-то прошептал — так тихо, что разобрать было невозможно.
Но перевод уже был не нужен.
Теперь они знали, куда ведут подземные ходы. И знали — кто ходит по ним.

Глава 37  Спуск в морг и тайный коридор, метро-троллейбусов

Морг психбольницы находился в дальнем крыле подвала — там, куда даже санитаров отправляли по наряду, как на каторгу. Стены — сырые, кирпичные, пахнущие хлором и забытой смертью. Лампочки — редкие, жёлтые, тусклые, словно вот-вот погаснут.
Жеглов шёл первым, держа руку чуть приподнятой — не для пистолета, а чтобы ощупывать воздух. Иногда он делал так, когда чувствовал: впереди — не просто тьма, а опасность, которую ещё не назвали.
Шарапов шагал настороженно. И.о. главврача, Касьянов, плёлся позади, стараясь не смотреть по сторонам.
У двери морга, запертой массивной ржавой щеколдой, Шарапов остановил всех.
— Володя… — тихо сказал Жеглов. — Помни: мы ищем вход, а не приключения.
— Понимаю, Глеб Егорыч.
Они сняли засов. Дверь, как и вся больница, вздохнула, будто ей было больно.
Внутри стояли морозильные шкафы для тел — старые, серые, с облупившейся краской. Лампочка под потолком еле светилась, и тени казались живыми — длинными, дрожащими.
— Холодильник для тел №3… — прочитал Шарапов. — Сказал Джамшут — за ним.
Жеглов подошёл к шкафу, ухватился за тяжелую дверцу и дёрнул. Она открылась на сантиметр — дальше что-то удерживало её, словно пружина.
— Помоги, Володя.
Они вдвоём дёрнули сильнее. Шкаф со скрежетом отъехал — и так резко, будто сам хотел уйти с дороги.
За ним — тьма. Квадратный проём, уходящий вниз. Металлическая лестница, забрызганная чем-то чёрным.
Жеглов наклонился к самому краю.
— Запах… мазут. Электрика. И ещё… — он нахмурился. — Ожоговый пластик.
Касьянов нервно оглянулся:
— Это… может быть старый бомбоубежищный ход…
— Не умничайте, доктор. — Жеглов уже поставил ногу на первую ступеньку. — Спускаемся.
Лестница оказалась длиннее, чем казалось сверху. И чем глубже они шли, тем сильнее становился шум — низкий, вибрирующий, похожий на далёкое урчание двигателя.
Касьянов задыхался.
— Этого… не может быть… под нами же… только котельная…
— А дальше? — перебил Шарапов.
Доктор замялся.
— Дальше… старые туннели метро. Проект пятидесятых… отменён, но часть объектов замуровали. Но это… это же легенды…
Жеглов остановился:
— В жизни, доктор, легенды — это обычно то, что государство не захотело объяснять.
Он шагнул вниз на бетонный пол.
Перед ними тянулся широкий коридор. Не просто коридор — переход. Высокий, арочный, со старой проводкой на крюках, с линией рельсов. А рядом с рельсами — странные контактные штанги.
— Электротранспорт… — прошептал Шарапов. — Троллейбус в метро?!
— Как минимум — что-то гибридное, — мрачно сказал Жеглов. — В сороковые любили такие эксперименты.
Они двинулись вперёд.
Коридор расширился — и перед ними открылась целая подземная платформа, подсвеченная голубыми аварийными лампами. А в центре стоял троллейбус — старый, довоенный, с обшивкой из листовой стали, с длинными штангами, уходящими в потолок.
Но главное — он был живой. Двигатель тихо гудел. Свет в салоне мерцал.
— Он работает, — выдохнул Шарапов. — Здесь подача тока… реальная.
Касьянов зашептал:
— Это… объект спецназначения… я думал, давно закрыт…
— Не закрыт, — холодно сказал Жеглов. — Им пользуются. До сих пор.
Он направил фонарь в сторону задней части. Там висел герметичный люк. На нём была выбита надпись:
ОБЪЕКТ 17-П. ДОПУСК ТОЛЬКО СОТРУДНИКАМ ОСОБОЙ ГРУППЫ.
Жеглов постучал по люку.
— Сюда ходил тот в маске. И отсюда он управлял психотроном. Вот где его логово.
Шарапов кивнул:
— И нам придётся туда войти.
Жеглов посмотрел на врача:
— Доктор, вы с нами.
Касьянов побледнел:
— А если… если там вооружённые?
Жеглов усмехнулся уголком губ:
— Значит, будем надеяться, что стреляют они хуже, чем мы.
Он ухватил рычаг люка.
— Володя, готов?
— Всегда.
Жеглов дёрнул рычаг.
Механизм внутри глухо щёлкнул — и люк медленно начал открываться, выпуская наружу поток тёплого, тяжёлого воздуха, пахнущего озоном и чем-то химическим.
Шарапов поднял фонарь.
Жеглов шагнул вперёд:
— Ну что… посмотрим, что за зверь у нас сидит под больницей.
И они вошли внутрь.

Глава 38 Лаборатория психотрона

Люк открылся неохотно, словно с той стороны тянули его обратно — в тьму, в тайну. Жеглов шагнул первым, Шарапов — следом, Касьянов — третьим, уже почти переставший быть врачом и ставший человеком, которого ведут на правду, как на эшафот.
За люком был коридор — короткий, металлический, с узкими вентиляционными решётками и едва слышным гулом, похожим на ожившие провода. Пахло озоном и чем-то острым — будто воздух прошёл через катушку Теслы.
В конце коридора открывалась лаборатория.
— Ох ты ж… — только и выдохнул Шарапов.
Перед ними была огромная зала, вырубленная в породе. Потолок — арочный, с кабелями толщиной в руку. Стены — обиты листами металла, под которыми что-то дрожало и тикало.В центре — машина. Или комплекс. Или чудовище.
Психотрон.
Не прибор — целая установка, похожая на гибрид радиолокатора, медицинского томографа и военного прожектора. Шесть лучевых эмиттеров, направленных в одну точку. Платформа со следами ремней для фиксации человека. Пульт управления — старый, советский, весь в лампах, ручках, переключателях. На табличке: «ГИПНО-РЕЗОНАНСНЫЙ МОДУЛЬ П-14».
— Свят-свят, — прошептал Шарапов. — Это ж… оружие.
— Это не оружие, — сказал Жеглов. — Это — инструмент власти. И кому-то очень нужно, чтобы он продолжал работать.
Касьянов дрожал.
— Я… я думал, оно законсервировано… проект закрыт… сюда нельзя… Уровень допуска семь-бэтэ… Это… раньше говорили, что можно воздействовать на вегетативную нервную систему, но… никто не видел, как работает…
— Кто-то видел, — мрачно сказал Жеглов. — И использовал.
В этот момент лампы психотрона вспыхнули кроваво-красным.
— Назад! — крикнул Шарапов.
Но было поздно.
Из тени за установкой вышел человек в маске — длинное, чёрное, хирургическое лицо без глазниц.Он двигался так, будто скользил.
И поднял руку.
— Стоять! Милиция! — рявкнул Жеглов, рывком вытаскивая пистолет.
Маска не шелохнулась. Но воздух вокруг неё дрогнул, как над раскалённой плитой.Шарапов почувствовал, как что-то невидимое давит на виски, сбивает дыхание.
Касьянов застрекотал зубами.
— Он активировал поле… психорезонанс… это…
— Лечь! — скомандовал Жеглов.
Выстрел разрезал залу. Пуля прошла рядом с маской — но в последнюю долю секунды её будто отвело в сторону.Она ткнулась в стену, оставив вмятину.
Человек в маске медленно повернулся к Жеглову — будто разглядывал. Маска была гладкой, без прорезей, но ощущение взгляда — ледяного, чужого — било в грудь, будто удар кулаком.
Жеглов шагнул вперёд, несмотря на давление.
— Снимай! — крикнул он. — Снимай маску, мерзавец!
Рука маскированного качнулась, и Жеглова отбросило в сторону — не толчком, а словно его тело внезапно перестало подчиняться ему и само упало.
— Глеб Егорыч! — крикнул Шарапов.
Он бросился вперёд, но маска нацелила ладонь на него.
В одно мгновение Шарапов почувствовал, что ноги наливаются свинцом, воздух густеет, мысли делаются вязкими.
Но он сделал шаг. И ещё один.
И рванулся с разбегу, как на допросе с задержанием, — навстречу маске.
Она дёрнулась. Человек попытался отпрянуть. Но Шарапов с силой ударил его плечом и сбил с ног.
Маска громко хрястнула об пол. Человек завизжал каким-то металлическим, нечеловеческим визгом.
— Держу! — заорал Шарапов. — Глеб Егорыч, поднимайтесь!
Но в этот момент за их спинами что-то загудело. Завибрировал пол. Зала закачалась, как вагон метро при торможении.
Жеглов, поднимаясь, глухо выдохнул:
— Поздно… поздно… Он активировал транспорт…
И действительно — с платформы донёсся удар, скрежет, рёв. Троллейбус, стоящий в подземелье, загорелся светом, штанги вздрогнули, и он начал двигаться.
— Он уходит через тоннель! — крикнул Шарапов.
Но маска вдруг рванулась, выскользнула из захвата, вскочила и метнулась к двери.
Жеглов даже не стал стрелять — патроны были бесполезны. Он бросился в погоню.
Тень в маске прыгнула в сервисный лаз. И исчезла в темноте.
Жеглов и Шарапов выскочили из лаборатории. Троллейбус — старый, стальной, с потрёпанными бортами — выехал на линию и набирал скорость.
На штангах вспыхнули синие искры.
— Быстрее! — крикнул Шарапов.
Они побежали.
Платформа дрожала. Ветер от движения машины бил в лицо.
Жеглов догнал кабину, ухватился за поручень — и залез на подножку. Он повернулся к Шарапову:
— Давай руку!
Шарапов прыгнул, схватился — и втащил себя внутрь. Грохот дверей перекрыл звук человеческого дыхания.
В кабине было пусто. Управление — автоматическое. Лампы мигали в красном ритме.
— Он пустил его по маршруту уходa, — сказал Жеглов, выпрямляясь. — Машина ведёт нас к базе. Туда, где он прячется.
Троллейбус нырнул в тоннель. Стены блеснули и исчезли за стеклом. Коридор сужался — и вдруг расширился в старую, заброшенную станцию метро, утонувшую во тьме.
Шарапов сглотнул.
— Глеб Егорыч… мы… похоже, едем туда, куда никто не вернулся.
Жеглов глухо усмехнулся:
— Зато мы приезжаем по приглашению. И у меня чувство… что хозяин ждёт.
Троллейбус уносился вперёд. Темнота сгущалась. А где-то в глубине тоннеля, как эхо от другой реальности, звучал металлический смех.
Человек в маске… звал их дальше.

Глава 39 Троллейбус, метлы и Равшан

Троллейбус-лаборатория долго стонал тормозами, словно не хотел останавливаться. По тёмному подземному тоннелю шаги отдавались гулко, как в склепе. Жеглов первым выпрыгнул на бетон, поднял руку — остановить.
Не успел.
Человек в маске распахнул заднюю дверь на ходу и выпрыгнул, перекувырнувшись через рельсу служебной тележки. На миг завис в воздухе — чёрный, нескладный — и хрипло рассмеялся:
— Хо-хо-хо! Поздно, сыскари!
И исчез в боковом туннеле, словно его проглотила подземная шахта.
— Чёрт тебя забери… — прошипел Жеглов. — Ушел, гад.
— Товарищ майор, — Шарапов осветил фонарём пустоту.— Тут ответвлений штук пять. Хошь — гадай.
Троллейбус, словно сделав вид, что ничего не было, заскрежетал бронелистами и со скрипом покатил дальше, по кольцу. Через десять минут он вернулся к станции-базе — прямо под психбольницей.
Но база была пустая.
Совсем.
Лабораторию вывезли подчистую. Провода свисали с потолка, как вскрытые жилы. Осциллографы исчезли. Трансляторы — исчезли. Пульт психотрона оставил только тёмное пятно на столе.
А подвал… подвал был уже опечатан красной лентой МЧС:
«Закрыто. Нарушение противопожарной безопасности».
Шарапов потрогал ленту перчаткой:
— Вот же… оперативность. За двадцать минут такое провернуть…
— Значит, ждали, — мрачно сказал Жеглов.— Нас.
***
Наверху, у выхода во двор психбольницы, их уже поджидал и.о.главврача — Илья Петрович. Щурился, как человек, который слишком многое знает слишком давно.
— Товарищи оперативники, — сказал он мягко. — Вам бы в ФСБ съездить. За спецпропусками. Без них вниз — никак.
— А вы нам их не дадите? — спросил Шарапов.
— Ну что вы, Владимир Сергеевич!— и.о.главврача развёл руками.— Порядок есть порядок.
Он сказал это слишком быстро. Слишком легко.
Жеглов отметил.
Ему бы ещё отметить, что за спиной Ильи Петровича мелькнули две фигуры — больные, с метлами. Но оперуполномоченный повернулся поздно. Как раз в момент, когда старенькая «Волга» отдела вдруг жалобно звякнула стеклом.
— Эй! — заорал Жеглов. — Вы что творите?!
— Ми убиральнама! — кричал первый больной, размахивая метёлкой так, будто той мог снести памятник.
— Порядок делалома! Начальник гаварилома! — поддержал второй и, не разбираясь, дал по капоту.
И.о.главврача поглядывал в сторону, делая вид, что наблюдает за птицами.
Через минуту машина выглядела как экспонат из музея автомобильных катастроф.
Шарапов сглотнул.
— Пешком пойдём.
— Пешком, — подтвердил Жеглов.— Потому что машина теперь как твоя верность на первом допросе — только на чертежах.
Они уже шли к воротам, когда из-за угла показался человек в халате. Старик. Уставший. Но глаза — живые, быстрые.
— Салом алейкум, офицер-нама! — сказал он, слегка кланяясь.— Я Равшан. Отец Джамшут.
Жеглов остановился.
— Ты чего хотел, уважаемый?
Равшан оглянулся — нет ли свидетелей — и понизил голос:
— Замглавврач… плохой человекома. Он всё переводил неправильно-нама. Мой сын говорил другое-нама.
Шарапов и Жеглов переглянулись.
— Что говорил? — спросил Шарапов.
— Скажу, — Равшан приложил руку к сердцу.— Но надо допрос делать ещё разнама. Я переводчик. Я скажу как есть. А вы узнаете, кто стоит за психотрон-нама.
— За психотроном? — медленно повторил Жеглов.— Ну-ну. И что же?
Старик вдохнул, выдохнул:
— Там… большой человек. Очень большой. Не начальник больницы — выше-нама. Он в тени сидитома. Он Мартиросян использовал… и троллейбус тоже. Он боится, что вы найдёте подземный хода. Настоящий.
Жеглов повернулся к Шарапову.
— Поехали.
— Пешком? — уточнил помощник.
— Пешком, — кивнул Глеб Егоревич. — Но сначала… допросим свидетеля. Со всеми переводами.
Он обернулся к Равшану:
— Ну что, отец. Пойдём сына спасать… и страну заодно.
Равшан улыбнулся, как человек, который знал больше, чем говорил.
— Пойдём-нама, офицер. Пойдём-ома.

Глава 40 Допрос, нечистоты и собаки

Палата, где лежал Джамшут, пахла йодом, гипсом и тоской по таджикскому солнцу. Бедолага был перемотан так, что напоминал сувенир из мумие, только с глазами. Клопы, как маленькие командиры, маршировали под бинтами — это было видно по тому, как местами гипс подрагивал, будто пытаясь сбежать.
Жеглов встал у кровати, неразборчиво поправил китель и сказал своим фирменным «акцентом»:
— Ну шо, дарагой… как самочувствиена? Плохоенама?
Равшан устало вздохнул:
— Он понимает всё, офицер. Но вы говорите — он так быстрее рассказывает. Стесняется-ома.
Шарапов придвинул табурет. Допрос начался.
— Джамшут, — сказал Жеглов. — Ты вот скажи: кто тобою командовал? Кто сказал идти на крышу? Кто психотроном вертит?
Джамшут глазами сделал круг. Вверх — вниз. Влево — вправо. Потом прохрипел:
— Начальник большой-ома…
— Он не про главу стройбригады говорит, — шепнул Равшан.— Он говорит «большой человек». Очень большой. Начальник важный. Но в тени сидитома.
Жеглов хмыкнул:
— Ну конечно. Все большие у нас в тени сидят… Там просторно.
Шарапов кивнул:
— Имя есть? Или хотя бы должность?
Джамшут выдавил:
— Ман ба долон рафтам… аввал хати ронанда, баъд одам… одам… (Я в коридор ходил… сначала водитель, потом человек… человек…)
Он закашлялся. Тряска гипса подняла клопов в бунт.
Равшан пояснил:
— Говорит: сначала видел водителя троллейбуса. Потом — человека. В маске-ома.
— И? — мягко подал голос Шарапов.
— Он гуфт… (Он сказал…) — Джамшут тянул слова, будто вытаскивал их из рёбер. — Агар ту гапзани… ту мемири… (Если ты заговоришь — умрёшь.)
— Ещё один гуманист, — буркнул Жеглов. — Ладно. А куда ведёт ход? Вниз? На кольцо подземное? В какую сторону он тебя гнал?
И тут Джамшут оживился. Настолько, что под гипсом где-то в районе живота клопы запаниковали.
— Ба таври гармхона… (К теплотрассе…) — выдохнул он. — Через яма… калон… калон… (Через большую яму…)
Равшан перевёл:
— Он говорит: через колодец теплотрассы. Там вход.
Жеглов уже хотел спросить подробнее, когда вдруг что-то хлюпнуло. Сначала тихо. Потом громче. Потом очень громко.
А потом на весь коридор раздался звук, который мог бы описать только человек, присутствовавший при крушении канализации во время эпидемии дизентерии.
Из дальнего туалета выстрелило фонтаном. Хлынуло на пол. Потекло по плитке. Побежало в их сторону.
— Мамаджо-о-ма! — заорал Джамшут и попытался сбежать из гипса, но гипс не выпускал.
Жеглов отскочил к стене.
— Да чтоб мне… — не договорил он.
В коридор ворвались двое сантехников. Каждый держал вантуз как боевую булаву. Одеты были в промасленные комбинезоны, улыбки отсутствовали как класс.
Первый, низкий и квадратный, сразу сел на корточки и завопил:
— Да кто ватными тампонами унитаз забивает?! Вы чё, с ума тут посходили?!
Второй, долговязый, в резиновых перчатках до локтя, засунул руку в разорванный слив и, не глядя на оперативников, громко прокомментировал:
— Эт всё ваши спецкоридоры, мать их. Пока бомжи собачек своих бешеных в теплотрассе разводить будут — так и будет затапливать!
Жеглов поднял бровь.
— Каких ещё собачек?
Долговязый фыркнул:
— Да тех, что главврача третьего дня покусали, когда он по теплотрассе лазил. Говорят, теперь ему сорок уколов в пузо ставят, бедолаге. Да и чё он там делал ночью? Явно не грибы собирал!
Короткий добавил, не прерывая прочистку:
— Он вообще туда часто шляется. Говорят, оттуда и люк есть — в ваш секретный подземный ход. Яж не знаю… Я сантехник. Но слышу — много.
Сантехники вдвоём потянули, рыгнули унитазом, хлопнули вантузом — и поток нечистот, словно послушный, начал слабеть.
Жеглов посмотрел на Шарапова.
— Слыхал?
— Слыхал, — ответил тот, вытирая ботинок о стену.— Похоже, наш главврач — не тот, за кого себя выдаёт.
— Ага, — Жеглов глянул в сторону палаты. — Лазил в теплотрассе среди бомжей и бешеных собак. И точно знал, где вход.
Равшан наклонился к сыщикам и тихо сказал:
— Я же говорил. Большой человек в тени. Очень большой-ома.
Джамшут из гипса простонал:
— Овоз… овози калон… (Голос… большой голос…)
— Он говорит, что голос, который отдавал приказы — был именно главврача, — перевёл Равшан.
Шарапов вздохнул:
— Ну вот. Теперь у нас есть и направление, и человек.
Жеглов поправил кобуру.
— Пора идти в теплотрассу, Шарапов.
— Пора, — кивнул Шарапов.
И сантехники, отряхивая резиновые перчатки, одобрительно сказали:
— Правильно. Если что — мы тут. Засоры устранять.

Глава 41 Теплотрасса

К теплотрассе вели задние ворота психбольницы — обшарпанные, косые, с табличкой «Посторонним вход воспрещён», которая держалась на одном шурупе. Жеглов нажал на створку — та жалобно скрипнула, как старый пациент перед уколом.
Шарапов включил фонарь.
— Опять под землю, — сказал он.
— А куда ж ещё? — ответил Жеглов. — У нас вся жизнь под землёй. Всплываем только за зарплатой.
Люк теплотрассы нашли быстро: круглая бетонная плита с трещинами, вокруг — следы копоти и мусор. Несколько обрывков бинтов болтались на кустах — явно тут кто-то ночевал.
— Бомжи, — заключил Жеглов. — Душевнобольные инженеры. Всё знают, всё видят, но никому не расскажут.
Шарапов поддел крышку ломом. Люк тяжело, нехотя сдвинулся, и снизу дохнуло жаром и сыростью, смесью ржавчины, перегоревшего мазута и собачьей шерсти.
— Пахнет интересно, — сказал Жеглов. — Как в казарме после отбоя.
Они спустились по скобам вниз. Шарапов шёл первым, фонарь бил по стенам, освещая трубы — толстые, потёкшие, обмотанные стекловатой, кое-где разодранной когтями.
— Когти, — заметил он.
— Я это вижу, — сказал Жеглов. — Но медведей у нас в городе мало. Значит — собачки.
Внизу пространство расширилось. Теплотрасса была похожа на длинный, горячий тоннель: трубы гудели, шелестели эхом . На полу валялись пустые пузырьки из-под лекарств, обглоданные кости и грязные тряпки.
И тут раздалось низкое рычание.
Шарапов остановился. Жеглов тихо щёлкнул страховочным ремнём кобуры.
Из-за изгиба вылезла собака — огромная дворняга, казавшаяся скорее волком. Холка поднята, глаза отражают свет, как два зеленоватых фонаря. Потом вторая. Третья.
— Вот они, — шепнул Жеглов. — Местная охрана.
— Отступать будем?
— А толку? Они уже запах взяли.
Они медленно двинулись назад. Собаки рычали в унисон. Первая сделала шаг вперёд, показав зубы.
Жеглов тихо сказал:
— Главное, Вова, не делай резких движений. Они это воспринимают как приглашение к обеду.
Он вытянул руку.
— Ребята… хорошие… мы свои. Мы в гости к вашему начальнику. Тому, что вам кости приносит.
Собаки будто бы услышали знакомое слово. Первая недоверчиво тряхнула мордой. Вторая обнюхала воздух.
Шарапов уловил момент:
— Смотри. Кормят их. Значит, кто-то сюда ходит часто.
Жеглов кивнул:
— Я даже знаю кто. Любитель ночных прогулок по теплотрассам.
Собаки медленно отступили — не убежали, но дали пройти. Как будто знали: эти двое сейчас идут туда, куда заходят только люди посмелее или больнее обычных.
Оперативники двинулись дальше.
Вскоре стены стали более аккуратными: появились металлические скобы, таблички старой покраски, номерные отметки. Тоннель разветвлялся.
— Кто-то здесь работал, — сказал Шарапов. — Это уже не бомжёвник.
— Да кому ты рассказываешь, — буркнул Жеглов. — Это служебный подземный ход. Старый ещё. Его на плане больницы не было. Значит, очень служебный.
На повороте их ждала засада.
Из тени что-то мелькнуло — быстрый силуэт. Камень ударил в стену рядом с Шараповым, разлетелся искрами.
— Стой! — крикнул Жеглов и выстрелил вверх, в воздух.
Силуэт нырнул глубже в ответвление тоннеля, исчезнув как тень.
— Видел? — спросил Шарапов.
— В маске был, — ответил Жеглов. — Такой же, как на троллейбусе. Значит, не привиделось. И значит, сюда ходит. Часто.
Они подошли к стене, куда ударил камень. Там обнаружился лаз — квадратный, металлический, прикрытый решёткой. Оперативники её сняли.
За решёткой была дверь. А на двери — надпись старой краской:
«Техническое помещение. Вход запрещён»
— Запрещён — значит туда, — сказал Жеглов.
Шарапов посветил фонарём вниз. Там виднелась площадка, а дальше — металлический люк, на котором была едва заметная табличка с выбитыми буквами:
ГЛ.ВР.
Шарапов выдохнул:
— Главврач.
Жеглов тихо присвистнул:
— Вот тебе и сорок уколов в живот. Не зря собаки его любили.
Они переглянулись.
— Похоже, Володя, мы на верном пути, — сказал Жеглов.
— Похоже, — согласился Шарапов. — И что-то мне подсказывает… дальше будет хуже.
— О, не сомневайся.
Подземелье гудело. Собаки где-то выли.
А под ногами — впервые — чувствовался лёгкий вибрирующий ток. Как будто где-то неподалёку запускался двигатель.

Глава 42 Снова Скотников

Рация зашипела в самый неподходящий момент. Биппер верещал так, будто хотел выбить дверь и наорать лично.
Жеглов вынул трубку рации.
— Прием, Жеглов слушает, прием.
Из трубки прорезал голос, которым обычно командуют танковыми колоннами:
— Прием! Жеглов! С Шараповым! Живо — ко мне! Управление! Срочно! Прием!— Принято, выезжаем. — сказал Жеглов.
Он спрятал трубку, вздохнул и сказал:
— Шарапов, всё. Нас зовут на ковёр.
Выбравшись на поверхность земли из теплотрассы, Шарапов выпрямился, потёр переносицу.
— Сейчас только разберусь с этим товарищем… — он повернулся к и.о.главного врача, который стоял чуть поодаль мусорной кучи, состоящей из тряпья и дохлых крыс, делая вид, что нюхает гвоздику, а не наблюдает за операми.
— Эй вы! — Шарапов ткнул в него пальцем. — А ну подойдите-ка.
Тот поднял брови с хорошо отработанной смесью пренебрежения и скуки.
— Да-да? Что вам ещё от меня надо? Вы уже машину свою потеряли. Ничего, бывает. Мы предупреждали: на территории больницы — люди специфические. Дурные. Могут метлой махнуть, можем только аминазином успокоить… и то — по моему усмотрению.
Он скривил губы так, будто ему предложили съесть протокол допроса без соли.
Шарапов медленно, очень медленно вытащил пистолет. Не направил — просто прокрутил в руке. Ствол был выщерблен — следы не то от старых перестрелок, не то от жизни, полной ненужных объяснений.
И.О.главврача замолк. Сразу. Улыбка увяла, как цветок без воды.
— Ладно… — сказал он тихо. — Ну что вы сразу…Он проглотил слюну.— Провожу вас. Пользуйтесь моей машиной. «Mercedes-Benz E-Class W212».— Идёт, — кивнул Шарапов.
Жеглов, проходя мимо, хмыкнул:
— Смотри, Вова, у доктора жизнь удалась. Машина лучше нашей зарплаты.
***
Коридоры Управления встречали, как всегда: линолеум, которому сто лет в обед, лампы дневного света, мерцающие так, будто у них собственная совесть беспокойная. По пути — дежурные лица, уставшие, но любопытные.
Кабинет генерала а был на втором этаже — массивная дверь, табличка перекошена, ручка холодная. Шарапов кивнул Жеглову:
— Готов?
— А когда мы не готовы?
Они вошли.
Генерал сидел за огромным столом, заваленным делами, папками, телефоном, который тоже выглядел испуганным. Лицо у генерала было такое, будто его вечно пытались сфотографировать в момент, когда он собирался закричать. Глаза — буравчики. Щёки — каменные.
Он поднял голову.
И взорвался:
— Вы что творите, товарищи оперуполномоченные?!
Шарапов и Жеглов приготовились слушать.
— Где улики?! Где?!— Ведём работу, товарищ генерал… — тихо сказал Шарапов.
— Работу он ведёт! — передразнил . — Вещдоки утеряны! Протоколы не подписаны! Свидетели разбежались! Машину разбили! Психбольные вас метут, как мусор — а вы мне тут “ведём работу”!
Жеглов открыл рот, но не дал ни секунды.
— Вы мне больницу всю перевернули, черт знает что устроили! Он ткнул пальцем в какие-то бумаги.— Это что? Это ваша объяснительная? Это что — черновик? Или произведение юношеской графомании?
— Работа была сложная… — попытался вставить Шарапов.
— Сложная?! — снова взорвался генерал. — Вы хоть одну бумажку видели сложную? Эти бумажки — вот что сложно! Потому что их надо подписывать, заполнять, предъявлять! А не бегать по подземным ходам как два вольных сапёра!
Жеглов не удержался:
— Товарищ генерал, там… ситуация нестандартная.
Сотников замер. Медленно опустил ладони на стол. Сквозь зубы произнёс:
— Нестандартная? — Да, — сказал Шарапов. — Подземные коридоры. Психотронное устройство. Человек в маске. Собаки…
Скотников поднял бровь так высоко, что она почти покинула лицо.
— Собаки?— Бешеные, — уточнил Жеглов.
Пауза. Генерал вдохнул. Выдохнул.
— Ладно.— Товарищ генерал… — начал было Шарапов.
Но генерал перебил:
— Знаете что, орлы? Пишите объяснительные. Детально. Каждую бумажку.И чтоб к вечеру лежали отчёты. И чтобы ни одного “нестандарно” не было. Понятно?
— Так точно.
— Марш отсюда!
Кабинет был небольшой, пах старыми папками и недописанными делами. На столе — разбросанные бумаги, картотека, несвежий чай.
Шарапов сел, открыл блокнот.
— Ну что, пишем?
— Пишем, — мрачно ответил Жеглов. — Только сначала… мысль запишу. Чтоб не забыть.
Он написал на отдельном листке крупными печатными буквами:
«ЛЮК ГЛАВВРАЧА. КОЛОДЕЦ ТЕПЛОТРАССЫ. ПОДЗЕМНЫЙ ХОД. КТО-ТО ТАМ ЖДЁТ.»
Шарапов посмотрел.
— Думаешь — он?
— Уверен, — сказал Жеглов. — И генерал может кричать сколько угодно. Но туда мы всё равно вернёмся.
Он закрыл блокнот.
— Потому что эта история — только начинается.

Глава 43  Отчет для генерала

Пишущая машинка “UNDERWOOD” грохотала так, будто мстила за все годы службы. Шарапов бил по клавишам ровно, сосредоточенно, словно отстукивал телеграмму на фронте. Жеглов ходил по кабинету, читая вслух заранее нацарапанные заметки.
— Начнём с формулировки, — сказал он. — Генерал любит краткость, но чтобы казённо и с соблюдением всех оборотов.
Шарапов вставил лист, покрутил вал:
— Диктуй.
ТЕКСТ ОТЧЁТА (ОФИЦИАЛЬНЫЙ)
(Отпечатано на “Underwood”, шрифт неровный, буква «А» местами пробита сильнее остальных.)
   СОВ. СЕКРЕТНО   Начальнику Управления МВД т. Скотникову И.В.
   От оперуполномоченных МУРа    майора Шарапова Г.Е..и майора Жеглова В.А.                ОТЧЁТ О ПРОВЕДЁННЫХ ДЕЙСТВИЯХ               
по факту происшествия в ГКБ №14
Докладываем следующее.
В соответствии с устным распоряжением руководства от 23 числа с.г. оперативная группа в составе майоров Шарапова и Жеглова прибыла в ГКБ №14 для проверки сведений о возможной причастности персонала к незаконному удержанию граждан и совершению иных противоправных действий. При проведении первичных мероприятий установлено:
1. В отделении №4 психиатрического корпуса обнаружены следы использования технических устройств неизвестного назначения, предположительно – аппаратуры психофизиологического воздействия(далее условно именуемой «психотрон».
2. В ходе осмотра территории больницы отмечены:   – скрытые подземные коммуникации, происхождение которых     администрацией учреждения не объясняется;   – наличие технического коридора, ведущего в сторону теплотрассы;   – показания сотрудников противоречивы, часть персонала     демонстрирует признаки умышленного уклонения от дачи объяснений.
3. Попытка задержания неустановленного лица в маске, замеченного вблизи входа в подземные помещения, результата не дала в следствие его скрытия в технических ходах.
4. Имеют место признаки организованной группы, действующей вне рамок регламентов учреждения. Цели группы не установлены. Предположительно включает представителей администрации ГКБ №14.
На основании вышеизложенного предлагаем следующий
ПЛАН оперативно-розыскных мероприятий (Приложение №1)
.Настоящий отчёт составлен на 3 листах. Приложение №1 – на 1 листе.
Майор Шарапов ____________
Майор Жеглов   ____________23 ноября 20__ г.

ПРИЛОЖЕНИЕ №1

(Печатают уже вдвоём: Шарапов стучит по клавишам, Жеглов диктует быстро, как будто орёт на банду в переулке.)

ПРИЛОЖЕНИЕ №1 ПЛАН ОПЕРАТИВНО-РАЗЫСКНЫХ МЕРОПРИЯТИЙ
по факту выявленных нарушений в психиатрической больнице №14
1. Провести повторный осмотр подвала корпуса №3 с участием   технических специалистов Управления. Отдельно проверить   наличие скрытых дверей, замаскированных ниш и переходов   в сторону теплотрассы.
2. Установить охрану на всех выявленных подземных входах,   включая вентиляционные шахты и люки инженерных служб.
3. Произвести задержание и допрос:
– гражданина Мартиросяна А.С.; 
– зам. главврача по вопросам ГО и ЧС, он же исполняющий обязанности главного врача (Ф.И.О. уточняется);
– прочих лиц, замеченных вблизи закрытых помещений.
4. Организовать наблюдение за предполагаемым маршрутом   передвижения неустановленного субъекта в маске.6. В случае подтверждения наличия аппаратуры психофизиологического   воздействия — произвести изъятие с составлением описи.
5. Особое внимание уделить поиску подземного коридора, ведущего   к теплотрассе, и возможному использованию его в целях сокрытия   лиц, причастных к противоправной деятельности.
Начальник оперативной группы:
Майор Шарапов
Согласовано:
Майор Жеглов

Шарапов дёрнул вал, вытягивая последний лист. Жеглов взял отчёт, пролистал, хмыкнул:
— Генерал скажет: «Опять вы тут ху… фантастику мне принесли».— Пусть скажет, — устало ответил Шарапов. — Но всё написано точно. Как есть.
— Как есть, — повторил Жеглов и постучал папкой по столу.— Завтра пойдём в теплотрассу. Там, Володя, будет настоящее веселье.
Шарапов посмотрел на машинку, на отчёт, на холодную серость утра за окном.
— Думаю, веселье уже началось.

Глава 44 Засада у теплотрассы

Осень дышала мокрым железом. Ветер крутил опавшие листья, как дешёвую мишуру, и швырял их под ноги так, будто хотел предупредить: дальше — хуже.
Шарапов стоял над люком теплотрассы и морщился от запаха горячего влажного бетона. Жеглов закурил и сказал:
— Если там опять собаки — я первый не полезу. Я тебе сразу говорю. Я в милицию не за этим устраивался.
— Там никого нет, — Шарапов присел, подсвечивая фонарём. — Смотри сам.
Внутри лежала темнота. Пустая. Звенящая. С той стерильной тишиной, которой в подземельях Москвы никогда не бывает.
— Где псы? — Жеглов прищурился. — Тут же стая была. Дворняги с темпераментом крокодилов.
— Туда же делись, куда и оборудование из лаборатории, — сказал Шарапов. — В никуда.
Он спустился первым. Железная лестница дрожала под ногами и была тёплой, как труба парового отопления. Внизу пахло пылью, старой паклей и свежим цементом.
Очень свежим.
Жеглов спустился следом и сразу выругался:
— Мать-перемать… Глеб, гляди: все двери — цементом залиты. Идеально. Как будто вчера налили.
Это была правда. На каждой стальной двери — ровная серая боль от свежего раствора.Гладкая, как кожа у только что вскрытого пациента. Запах — резкий, едкий.
— Кирпичом заложено, — Шарапов потрогал стену. — Раствор ещё сырой. Тут работали ночью. Всю ночь.
— И кто? — буркнул Жеглов. — Санитары? Они даже табурет ровно поставить не могут. А тут — марочник бетон, кладка, уровень. Бригада была. Строители.
— Легальные? — спросил Шарапов.
Жеглов хмыкнул:
— В этой дыре легально только тараканы зарегистрированы.
По туннелю тянуло сквозняком. Фонарики выхватывали следы — на цементной пыли полосы ботинок. Длинные. Широкий шаг. Идти мог только мужчина. Тяжёлый, уверенный.
— Главврач, — сказал Шарапов тихо.
Жеглов не спорил. Он увидел те же следы — чуть волочащаяся левая нога. Главврач хромал после укуса собак.
— Умеет человек работать по ночам, — буркнул Жеглов. — И главное — бесплатно. И гипс не мешает. Профессия талантливая.
Впереди туннель упирался в зацементированную арку. На стене — табличка: «ЗАКРЫТО ПО ПРОТИВОПОЖАРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».
— Ты заметил? — спросил Шарапов. — Эти таблички тут никто никогда не видел.
— Ага. Вчера не было. Сегодня — висят. Заводские. С пломбой, — сказал Жеглов. — Тут, Володенька, кто-то очень хотел всё закрыть. И очень быстро.
Он осмотрелся, потом присел у пола:
— И смотри-ка… листок.
Белый. Скомканный. Затёкший влагой. Шарапов поднял его, развернул. Почерк — торопливый, но разборчивый.
«Если они вернутся — уходите в нижний ход. Я не успею задержать. Психотрон не должен попасть к ним. П.»
Жеглов присвистнул:
— «П». Почерк — главврачевский. Вот тебе и бешеные собаки. Он сам тут бегал, как школьник на физкультуре.
Шарапов сунул записку в карман:
— Значит, есть нижний ход. Его мы ещё не нашли.
— Найдём, — сказал Жеглов уверенно. — Мы же МУР, а не кружок вязания.
Из-за поворота вдруг щёлкнуло. Еле слышно. Металл по металлу. Жеглов мгновенно потушил фонарь ладонью.
— Засада? — прошептал Шарапов.
— Засада, — подтвердил Жеглов. — По голосу бетона слышу.
Они замерли. В темноте пахло опасностью.
Потом — шаги. Два. Три. Слишком лёгкие. Не мужские.
Из-за угла выкатился подросток — в грязном халате, с испуганными глазами. Больной. В левой руке — мётелка, облезлая, как хвост дохлой курицы.
— Я не хотел! — завыл он. — Замглавврача сказал: «Сиди, карауль!» Он сказал! Он всегда говорит!
Шарапов выдохнул:
— Только не это. Засада из дворников…
Жеглов схватил пацана за плечо:
— Кто тут был? Где главный врач?
Пацан затрясся:
— Ушёл, дяденьки… Ночью ушёл. Вниз. В самый низ… Там тёплый ветер. Там поёт труба…
Жеглов и Шарапов переглянулись.
В этот момент сверху — на поверхности — хлопнула крышка люка. Слышно было, как кто-то тяжело спрыгнул на землю.И медленно-медленно отошёл в сторону.
— Он нас запер, — сказал Шарапов.
Жеглов кивнул:
— А наверху… наверху сейчас будет ухмылка. Очень хитрая. У одного нашего знакомого в белом халате главного врача.
Он махнул фонарём вперёд:
— Идём, Володя. Нам надо еще опросить Сокольчук и колодец осмотреть. Тут должна быть ещё одна дверь. Её заложили, но… плохие строители всегда оставляют щель. А мы — всегда её находим.
Они пошли по туннелю, где пахло бетоном, свежей кладкой и чем-то ещё…Чем-то, что главный врач называл «нижним ходом».

Глава 45 Люк имени Сокольчук и тараканы мутанты.

Погода портилась. Серые сумерки висели над больничным двором, как мокрое брезентовое пальто, забытое на перекладине.
Жеглов откинул крышку люка, провёл пальцами по ржавому ободу и сказал:
— Ну вот, Володенька… снова вниз. Мы, видимо, не милиция, а кроты.
Шарапов аккуратно светил фонарём:
— Люк узкий. Сокольчук сюда как провалилась?
— По частям, — мрачно ответил Жеглов. — Сначала нога. Потом остальное.
Запах ударил сразу. Тяжёлый, густой, как каша из трёхдневных отходов— канцелярия его бы описала словами «стойкий фекальный аромат», но здесь он просто валил с ног.
Шарапов поморщился:
— Запах… падает вниз.
— Не удивительно, — сказал Жеглов. — Тут даже свет падает и разбивается.
Они спустились. Стены были влажные, покрытые чем-то, что не хотелось трогать — даже в перчатках. К канализационной трубе тянулся узкий переход. Низкий. Местами — заваленный.
И там…что-то шуршало.
— Крысы? — спросил Шарапов.
— Оптимист ты, Володя, — хмыкнул Жеглов. — Слушай.
Шуршание было… металлическим. Как будто кто-то точил маленькие ножки о бетон.
Фонарь выхватил первую тварь.
Жеглов присвистнул:
— Мамочки родные… тараканы. Только размером с ладонь.
Тараканы-мутанты сидели на остатках пищевых отходов, блестели панцирями и смотрели на нарушителей спокойствия так, будто собирались подать в суд.
— И вот этими… красавцами… пищеблок забило? — спросил Шарапов.
— Ещё бы, — сказал Жеглов. — Они одного поросёнка за раз сожрут.
Тараканы мгновенно разбежались по щелям — неожиданные, быстрые, как тени.
— Володя, смотри, — сказал Жеглов, подсвечивая фонарём вниз.
На дне, среди мусора, торчала картонная коробка из-под куриных окорочков. Маркировка: «Фонд лечебного питания. Не для продажи».
Шарапов поднял коробку:
— И откуда у нас это добро в канализации?
Жеглов улыбнулся криво, как опытный хирург, увидевший знакомый разрез:
— Я тебе говорил, Володенька… у каждой канализации есть свой бизнес-план.
Раскрыв коробку, они увидели… накладные. Целую пачку.
— Это что? — нахмурился Шарапов.
— Доказательства, — сказал Жеглов. — Видишь? «Окорочка — списано по причине недоедаемости больными». А дальше — подписи.
— Чьи?
Жеглов постучал по графе:
— Тётушки Скупой Ю.А., шеф-повара.
— Так вот почему её Скупой зовут…
— Потому что сдаёт в ларьки всё, что плохо лежит, — мрачно сказал Жеглов. — А картошку в мешках, небось, через забор перекидывают, прям в объятия сородичей Равшана.
— Прямо семейный подряд, — кивнул Шарапов.
И тут сверху раздался голос:
— Дяденьки… я ничего-ничего, я только смотреть…
Это был тот же санитар-послушник, который раньше сидел в засаде. Он выглядел виновато, но не удивлённо — как человек, который каждый день видит, что куриные окорочка исчезают из меню.
— Ты знаешь, что тут происходило? — спросил Жеглов.
— Всё знаю… — покаянно вздохнул санитар. — Но говорить боялся. У нас за слова… укол аминазином поощрительный.
***
Шеф-повар Юлия Александровна Скупая сидела в маленьком кабинете пищеблока, вытирая руки фартуком, будто смывала не жир, а грехи.
Жеглов сел напротив:
— Рассказывайте, Юлия Александровна. Или тараканы расскажут за вас.
Скупая вздохнула:
— Ну что… падали мы. Бывало. Но это не я. Это Сокольчук полезла в люк. Пищеблок — давит, понимаете? Давит запахами и тараканами. Она полезла проверить, почему труба булькает.
— А почему булькала? — спросил Шарапов.
Скупая с выражением вселенской тоски ответила:
— Потому что там тайник был. Мы туда картошку спрятали. На продажу.
Жеглов тихо засвистел:
— В канализационный люк? Операцию назову: «Картофельный прорыв».
— А тараканы-мутанты… — дрожащим голосом сказала она. — Они вчера как полезли из люка — как полчища! Мы кричим, а они — шуршат, летят, как чёрные птицы…
— Птицы? — переспросил Шарапов.
— Ну… почти, — вздохнула Скупая. — Тяжёлые… с шуршанием…
— А вот с этого момента, Юлия Александровна, поподробней, — сказал Шарапов.
И Юлия Александровна начала свой рассказ:
«Честно говоря, я давно чувствовала, что в этом пирожковом цехе что-то неладно. Знаете, бывает такое предчувствие — вроде бы всё как обычно: тесто бродит, пароконвектомат гудит, кастрюли поскрипывают, а внутри тебя зудит мысль: «Юля, сейчас будет цирк». Да ещё и из тех, что без клоунов — только звери.
Так вот. Зашла я тогда в цех — и сразу поняла: звери уже вышли.
Запах — сладкий, мучной, но с каким-то тёплым, подозрительно мясным оттенком. И тишина. Та самая мёртвая тишина, которой не бывает на пищеблоке, где всегда кто-то ругается, кто-то уронил противень, а кто-то обсуждает новую серию сериалов.
Я ещё шаг не сделала, как услышала шлёп.
Потом — шмяк.
Потом — ещё что-то мокрое, липкое, короткое: чвак.
Подошла ближе — и застыла.
Повар Жанна — толстая, добродушная, с лицом круглым, как булка, и умом… ну, скажем мягко — немного поджаренным временем. Стоит, наклонившись над разделочным столом, и голыми руками бьёт тараканов. Не обычных, а этих местных мутантов — сизых, с панцирями, будто их броней от врагов покрыли.
Каждый размером с половину булки.
Она их хлоп-хлоп — ладонями, как тесто выбивает.
— Жанна! — говорю. — Ты что творишь?!
А она даже не оборачивается. Только губы поджала и, не отрываясь от своего занятия, выдыхает через нос, как боров. И говорит:
— Юль, так быстрее… они ж бегут… я их ловлю…
И ещё одного — хрясь.
Меня передёрнуло. Во-первых — санитарные нормы. Во-вторых — стол для пирожков. В-третьих — Жанна. И её голые руки. И тараканы, которые после смерти ещё подрагивают лапами.
И тут я увидела и.о. главного врача Касьянова.
Он стоял в дверях, бледный, как фарш перед формовкой, и молча смотрел, как Жанна устраивает экзекуцию на производственной поверхности. Потом поднял руку — будто дирижёр — и истерически ткнул пальцем в эту картину.
— Юлия Александровна… — говорит дрожащим голосом. — Это… что… за… китайский мясокомбинат… что за рассадник заразы… или что это вообще?..
Я только плечами пожала. Мол, сама в шоке.
И тут Касьянов взорвался.
— Это санитарное преступление! Это… это… ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ?!
Голыми руками! На столе! Где пирожки! Да у них панцирь как у танка! Они же…Они же в ПИЩУ МОГУТ ПОПАСТЬ!
Он затрясся всем телом, схватил свой служебный телефон — этот видавший виды аппарат, который звонит так, будто его из погреба достали — и, набрав Вакулина, рявкнул так, что у меня зазвенело в ушах:
— ВАКУЛИН!
ТЫ ГДЕ ТАМ ХОДИШЬ, МОЗГ ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКИЙ?
У НАС ТУТ СКАЗКА «ЖАННА И ЧЕРТИ»!
ОНА ГОЛЫМИ РУКАМИ ТАРАКАНОВ-МУТАНТОВ ПРИБИВАЕТ!
НА СТОЛЕ!
ГДЕ МЫ ЛЮДЯМ ПИРОЖКИ ДЕЛАЕМ!
В трубке что-то заворчало — Вакулин явно был недоволен, что его оторвали от очередной партии шахмат или разглядывания микробов под микроскопом.
Касьянов не слушал. Он просто шёл по цеху кругами и орал:
— ПРИЕДЬ СЮДА!
ПРЯМО СЕЙЧАС!
ПОСМОТРИ НА ЭТО ЛИЧНО!
ЭТО НАРУШЕНИЕ ВСЕХ НОРМ!
ВСЕХ!
Даже тех, которых ещё не придумали!
А Жанна тем временем, устало вздохнув, вытерла руки о фартук (и стало только хуже), подняла на нас глаза и спросила:
— Юль, а пирожки сегодня с чем будут? С мясом или с капустой?
И вот в этот момент я поняла: нам всем конец.
Вакулин примчался так быстро, будто его не просто вызвали — а лично обвинили в начале новой коронавирусной пандемии. Его старенькая «Нива» влетела во двор пищеблока с визгом, словно обиженная кошка, которой наступили на хвост.
Из машины он вышел, как вспышка: каблуки отбили тревогу по бетонному полу, белый халат развевался за ним, будто флаг капитуляции, которым он никогда не собирался махать. Лицо — красное, как переспевший томат, глаза — один как прицеленный лазерный указатель, а второй, как дуло корабельного орудия, ищущего, куда бы стрельнуть с наибольшим уроном.
Когда он распахнул дверь цеха, воздух содрогнулся, как будто ветер пронёсся сквозь ту самую «жарку Жанны».
— ГДЕ ОНА?! — спросил он так, будто искал преступницу, выкрадывающую главные санитарные тайны страны по правильному мытью рук.
Жанна, огромная и усталая, стояла у стола, как древний африканский идол: неподвижная, массивная, с выражением лица «ну щас опять начнётся». В руке у неё всё ещё была тушка последнего таракана-мутанта — уныло болтавшегося, словно маленькая кожаная варежка, которую собака пережёвывала и выплюнула.
— Вот она! — заорал Касьянов, изобразив жестом такую трагедию, будто Жанна не таракана убила, а совершила ритуальное жертвоприношение. — СМОТРИ, ВАКУЛИН, САМАЯ ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА ГОДА!
Я — Юлия Скупая — только тяжело вздохнула.
Всё это напоминало спектакль, где я случайно стала заложницей бродячей труппы сумасшедших.
Вакулин подошёл к Жанне, наклонился к её рукам, к столу, к тараканьим останкам… и резко выпрямился.
Голос у него стал не громким — ледяным, как морозное стекло, по которому ведут ногтем.
— Жанна. Вы. Не. Имеете. Права. Бить тараканов-мутантов голыми руками.
Каждое слово — как падающий молоточек подмастерья кузнеца, перед тем, как кузнец грохнет по наковальне молотом.
Жанна хлопнула ресницами.
Её широкое лицо слегка порозовело, словно она внезапно поняла, что нарушила какой-то важный ритуал цивилизованного мира.
— Так они же… убегают… — неуверенно пробормотала она. — А так я их — хлоп! И всё…
— «Хлоп и всё», — передразнил Вакулин, будто цитировал древнюю мудрость, которую нужно выбросить в мусор. — Вы должны работать в перчатках. В ПЕР-ЧАТ-КАХ!
Он ткнул пальцем в воздух так резко, что я от страха почти услышала, как воздух свистнул.
— Это санитарные нормы, это правила, это… это… ЭТО ЭЛЕМЕНТАРНОЕ ЧУВСТВО ГИГИЕНЫ, ЧЁРТ ВАС ДЕРИ!
Сказал — и повернулся ко мне и Касьянову.
Касьянов выглядел так, будто ему вернули надежду:
— Вот! Я же говорил! Вот же он! Слушайте Вакулина — человек знает, что говорит!
Он уже почти ликовал, как человек, которому подтвердили страшную правду, на которую он столько лет намекал.
А я…
Я смотрела на эту троицу и думала:
«Господи, прибей меня чем-нибудь тяжёлым, только не заставляй слушать это ещё раз».
Вакулин снова повернулся к Жанне.
— С сегодняшнего дня, — прогремел он, — вы надеваете перчатки. Всегда. Для всего. Даже если просто думаете о работе — надеваете перчатки.
Жанна молчала.
Потом медленно, как стартер у морозного двигателя, начала кивать.
— Ну… ладно… — сказала она, так будто согласилась не только на перчатки, но и на полный пересмотр строения мироздания.
Я видела: она не в ярости. Не обижена.
Она просто пришла к выводу, что так теперь надо.
Как если бы ей сказали, что сахар в тесто кладут не ложкой, а лопатой — она бы тоже кивнула.
Касьянов торжествующе посмотрел на меня:
— Ну? Как тебе? Видишь? Видишь, как порядок наводится? Не видишь? Тогда всем писать объяснительные, будем проводить служебное расследование. А если что не понятно, обращайтесь к Марку Михайловичу! — И Касьянов ткнул указательным пальцем в сторону Вакулина.
Я только плечами пожала.
Порядок, хаос — всё это на пищеблоке перемешивалось в такую начинку, что никакой пирожок не выдержит.
А Вакулин стоял в центре цеха, как величественный санитарный громовержец, и завершил свою речь:
— Жанна, если я ЕЩЁ РАЗ увижу, что вы голыми руками трогаете этих… этих… ПАНЦИРНЫХ ВЫРОДКОВ, — я лично выпишу вам выговор и введу на пищеблоке эпидрежим, как при эпидемии холеры.
И тогда — клянусь всеми нормами СанПиНа — вы будете мыть столы так долго, что сможете открыть свою клининговую компанию!
Жанна снова кивнула. Смиренно. Даже слегка торжественно с легким намеком на проблески мысли в глазах.
А я подумала:
— А ведь это ещё не самый худший день. Худший — когда тараканы решат, что они тоже имеют право голоса.»
Шарапов внимательно слушал Скупую и не мог с ней не согласится - всё происходящее в больнице напоминало спектакль, где не только Скупая случайно стала заложницей бродячей труппы сумасшедших, но и он сам...
***
Касьянов, и.о. главного врача, который пытался всё скрыть, выглядел недовольным, когда пришла новость:
Сокольчук жива. В больнице. Хочет дать показания.
— Ого, — сказал Жеглов. — Не дождались похоронных речей.
Шарапов кивнул:
— Значит, завтра к ней. С показаниями. И, возможно, с дегазацией. После того, что она видела.
Из окна пищеблока вдруг выбежала стая тараканов-мутантов — крупные, тёмные, быстрые, словно маленькие танкетки.
Жеглов сказал:
— Хорошая больница, Вова. Живут богато. Даже тараканы — селекционные.
Шарапов улыбнулся:
— Полагаю, все самое интересное у нас впереди....

Глава 46 «Показания Сокольчук. Тайна мутантов.»

Сокольчук лежала под капельницей, как корабль на ремонте. Палата — изолированная, с решёткой на окне, молочного цвета стены. Запах — стерильный, до тошноты.
Жеглов сразу присел на стул. Шарапов остался стоять — как в карауле.
— Ну что, Сокольчук, — сказал Жеглов, — рассказывай. Мы не кусаемся. В отличие от ваших тараканов.
Она вздрогнула:
— Они… слышат. Они все слышат.
— Кто? — уточнил Шарапов.
— Мутанты… — шепнула она. — И те, кого кормил Аркадий Фёдорович.
Шарапов напрягся:
— Главврач?
Сокольчук кивнула. Губы у неё дрожали, как у человека, который слишком долго держал страшную тайну.
— Я упала в люк случайно, — начала она, — но запах внизу был… не такой. Не канализационный. А… как на ферме. Сладковатый. Теплый.
— Там теплотрасса, — сказал Жеглов. — Пар.
— Нет… — она замотала головой. — Там корм. Настоящий корм. Сухой. Из мешков. Я видела, как их таскали ночью. Тараканы туда не лазили… они боялись.
Шарапов нахмурился:
— Тараканы чего-то боялись?
— Там кто-то был, — прошептала Сокольчук. — Большой. Тяжёлый. Я слышала, как он дышал. С таким хрипом… как насос старый.
Жеглов подался вперёд:
— Ты его видела?
— Нет… Только тень. Но Аркадий Фёдорович — он приносил туда мешки. Кормил. Ночью. Всегда ночью.
Шарапов тихо спросил:
— И что это было?
Сокольчук закрыла глаза:
— Не знаю. Но оно… ответило. Когда он сказал: «Спокойно… я принёс». Оно… дважды ударило по трубе. Как зверь. Огромный.
— А мутанты? — спросил Шарапов.
— Это… побочный эффект, — выдохнула Сокольчук. — Они жрали то, что роняли из мешков. Остатки. Белковый корм. Он на животных действовал… странно. Не как на людей.
Жеглов сдержал смешок:
— А на людей как? Они у нас тоже мутируют. Воровство, коррупция — всё те же признаки.
Сокольчук не поняла шутки:
— Люди травились им… но не превращались. Только животные.
— Откуда корм? — уточнил Жеглов.
— От кого-то сверху, — тихо сказала она. — Главврач говорил: «Это для Большого человека. Мы в программе».
Шарапов повторил:
— Большой человек? Это кто?
Она сжалась:
— Я не знаю… Но главврач так боялся, что не мог даже фамилию произнести. Только шептал: «Он ниже. Он всё слышит». Я думала, он про кого-то из начальства. Но… он смотрел вниз. В трубный колодец.
Жеглов медленно поднялся, закуривая:
— Значит, у нас под землёй кто-то живёт. И его кормят. И он издаёт звуки. И тараканы-мутанты — цветочки.
Шарапов тихо добавил:
— И этим занимается главврач. А сверху — «Большой человек». Похоже... дело выходит за рамки психбольницы.
Сокольчук вдруг вцепилась в руку Шарапова:
— Он вернётся! Главврач! Он сказал, что скоро вернётся! Они все вернутся!
— Кто — они? — резко спросил Жеглов.
— Те, кто ходят по туннелям, — шёпотом. — Они в белых халатах. Но лица — закрыты. Маски… не как медицинские. Плотные. С прорезями. Как у сварщиков.
Жеглов и Шарапов переглянулись.
Это уже была не больничная история. Это уже пахло спецчастями. Или хуже — самодеятельностью высоких кабинетов.
Сокольчук откинулась на подушку, выдохнув:
— Я всё сказала… больше не помню… не хочу…
Жеглов поднялся:
— Хватит. Она на грани. Нам этого достаточно — чтобы испугаться.
Шарапов фыркнул:
— Я бы сказал: насторожиться.
Жеглов поправил:
— Одно другому не мешает.
И.о. главврача  стоял у двери, изображая заботу. Улыбка — масляная, как тухлое подсолнечное масло.
— Ну что? — спросил он. — Показания получили? Девочка наша бедная… испуганная…
Жеглов прошёл мимо и сказал сухо:
— Если она бедная — то вы у нас кто? Раздатчик страха или кормилец мутантов?
Касьянов дёрнулся:
— Не понимаю намёков.
— И хорошо, — сказал Шарапов. — Поймёте позже.
На выходе из корпуса ветер ударил в лицо, пахнуло мокрым асфальтом и дымом.
Шарапов тихо сказал:
— Знаешь, Глеб… всё хуже, чем мы думали.
— Нам бы хоть раз было лучше, чем мы думали, — ответил Жеглов. — Но вопрос другой: кто такой «Большой человек»? И что он делает под психбольницей?
Шарапов посмотрел на землю, где под их ногами проходили трубы, туннели, тайники:
— И почему его надо кормить?
Жеглов докурил и бросил окурок:
— Потому что голодный зверь — опаснее сытых тараканов. Пошли, Глеб. Теперь нам нужен этот нижний ход. И тот, кто его открывает.

Глава 47 Санэпиднадзор и тараканий  апокалипсис

Касьянов выскочил из пищеблока так, будто его вытолкнула сама природа. Вырвавшаяся фонтаном, из разбитого окна за его спиной, с шуршанием и сухим треском, стая тараканов-мутантов, напугала его до кишечных колик, будто внутри прокатился скоростной поезд. Они метались в воздухе, падали на асфальт, перекатывались клочьями, бились в конвульсиях — словно тёплый, живой чернозём, который кто-то опрокинул прямо из мешка.
Касьянов, бледный как простыня отделения интенсивной терапии, взвизгнул не своим голосом:
— Вакулин! Немедленно! Лучших! Всех! Сию секунду вызывай дезинфекционную бригаду! И чтобы с огнемётами!
Вездесущий эпидемиолог Вакулин, сжимая радиостанцию так, словно собирался вырвать ей позвоночник, уже набирал номер дезстанции.
— «Дезостанция-4», говорит Вакулин, позывной - Мориарти! Повторяю – Мориарти! Ситуация — критическая, объект — медучреждение, угрозы — мутировавшие тараканы. Нужна полная выездная группа, уровень “ЧС+”. Повторяю: полная. группа. сейчас. Прием, как поняли? Прием!
Ответ пришёл мгновенно:
— «Прием! Мориарти, вас поняли! Принято. Выезжаем. Три минуты. Конец связи!»
Через три минуты на территорию больницы ворвались три спецавтомобиля дезинфекционной станции. Сирены — визжащие. Проблесковые маяки — яркие, как сварка. Скорость — такая, будто они ехали не спасать пищеблок, а догонять собственное будущее.
Ни о каких правилах дорожного движения речь не шла.
Первый автомобиль, «Газон-Некст», прошил проходную так, что шлагбаум отлетел как пластиковая игрушка, оставив за собой хвост из щепок и потрясённого охранника.
Второй фургон при въезде задел своим бронированным боком «Мерседес» Касьянова, пройдясь по лакокрасочному покрытию ровной, уверенной, будто подписанной, полосой, ребристой, с множественными вдавлениями, как будто кто-то много раз приложил к борту машины фигуру из кисти руки с вытянутым вверх средним пальцем.
Касьянов взвыл:
— ЭТО МОЯ МАШИНА!!!
Но фургон уже проехал дальше, будто не заметил «травмы».
Третий автомобиль остановился прямо у входа в пищеблок — с таким резким торможением, что асфальт под колёсами скрипнул, как зубы человека, увидевшего зарплатную ведомость.
Из машин высыпала бригада — как спецназ, только в химкостюмах.
— Вакулин! — крикнул старший. — Показывай эпицентр! Работать будем жёстко!
Касьянов лишь кивнул дрожащей рукой на разбитое окно.
И ад начался.
***
Пищеблок больницы №14 встретил бригаду дезинфекционной станции запахом прогорклого жира и кислых щей, сырости и тревоги, впитавшейся в стены так же глубоко, как плесень в старый кафель. И.о. главврача Касьянов лично распахнул металлическую дверь, словно выпуская на свободу своих внутренних демонов.
— Быстрее! — выдохнул он всхлипывающим голосом. — Они… они опять вернулись!
 Вездесущий эпидемиолог Вакулин выглядел так, словно видел тараканов любого размера — от стандартных до таких, что их проще расстрелять из пулемёта. Но даже он, когда услышал ночные выкрики поваров и увидел пробитые мешки с крупой, спросил только одно:
— Большие?
— Они… слишком разумные, — прошептал Касьянов. — И очень голодные.
Вакулин зло посмотрел на него:
— Разумные тараканы голодными не бывают. Они едят всё.
— Эти — нет! — Глаза Касьянова дёрнулись. — После выключения психотрона у них… как будто колхоз развалился. Все командиры сдохли. Инстинкты поломались. И теперь они носятся… как одержимые.
Вакулин тяжело кивнул.
— Ну что ж. Работаем.
Бригада дезстанции разворачивалась, как боевое подразделение перед заходом в заражённую зону. Шесть человек, каждый — в герметичном костюме Л-1 модификации «Скорпион», плотном, жёстком, блестящем от гидрофобной пропитки. На ногах — плотные антивибрационные бахилы, поверх — фиксаторы, чтобы ничего не зацепило ногу.На спинах — кислородные рюкзаки с ребристой сталью регуляторов. На головах — шлемы с панорамными визорами, на которых отражался тусклый свет пищеблока.
Каждый был вооружён:
1. Генераторами холодного аэрозольного тумана— длинные серые цилиндры, способные заливать помещение завесой инсектицидного облака плотностью до 40 мкм.
2. Ручными распылителями ULV— ранцевые, с регулируемым соплом, выбрасывающие поток из мелкодисперсного состава, который проникает в щели толщиной с игольное ушко.
3. Опрыскивателями высокого давления— для точечного поражения гнёзд.
4. Огнемётами ОГ-2М (канализационный вариант)— короткие, с толстым шлангом и баком-соплом для направленного факела до 2,5 метров. Именно ими обрабатывали канализацию, куда обычные инсектициды «боятся» спускаться.
Вакулин проверил каждому шлем, постучал по баллонам, словно командир по каскам бойцов.
— Отделяемся парами. Держим связь каждые сорок секунд. Если связь пропадает — возвращаемся на свет. Если видите движение больше, чем в ладонь — не ждёте, обрабатываете.
Один из дезинфекторов уточнил:
— А если меньше ладони?
— Если меньше — тоже обрабатываете. Мы сюда не любоваться пришли.
Варочный зал пищеблока встретил тишиной. Слишком правильной, слишком организованной — такой бывает только там, где что-то очень сильно хочет тебя обмануть.
Жужжание туманообразователей заполнило пространство. Густой беловатый дым повисал под потолком и начинал стекать вниз по стенам.
И тогда они показались из бетонных оснований варочных котлов, которые последние  годы были тараканьими убежищами и мегаполисами одновременно.
Тараканы-мутанты.
Большие, как спичечный коробок. Некоторые — с раздутыми сегментами брюшка, словно в них поместили лишнюю порцию мышц. Усики — толстые, дрожащие, постоянно движущиеся, как локаторы. Глаза — мутные, но полные злости.
И главное — звук. Не обычное тараканье шуршание, а низкое, нервное щёлканье. Оно раньше было частью коллективного сигнала. Теперь же — обрывки, хаос, бессмысленный звон разбитого разума.
Они бросались без разбега. Без страха. Прямо под ноги. На стены. На шлемы.
— Первая пара! Обработка! — крикнул Вакулин.
Холодный туман ударил по стайке — и мутанты зашипели, извиваясь, как перегретые проводки. Но шипение не было одиночным — в глубине пищеблока что-то ответило.
Щёлк. Щёлк-щёлк. Щ-щёлк-щёлк-щёлк!
Вакулин сжал зубы.
— Они ещё пытаются выстроить схему. У них остатки роя… но хаосом бьёт всех одновременно. Поэтому и агрессия такая.
— Подавленный рой — страшнее нормального, — заметил один из бойцов.
— Это да. Потому что думают, что они умирают. Значит — будут грызть всё подряд.
Шаг за шагом бригада освобождала помещения пищеблока. Жарочный цех, моечная кухонной посуды, цех разделки мяса и рыбы и наконец, спуск в подвал пищеблока, к складам сыпучих продуктов. Недобитых и раненых насекомых бригада давила ногами, особо агрессивных пинками загоняла обратно, под безжалостные струи опрыскивателей.
Вторая комната пищеблока — овощной склад — оказалась хуже. Тараканы рядами сидели на потолке, на мешках с картошкой, на ящиках с морковью. Сорванная крышка люка внизу вела в канализацию.
И оттуда тянуло теплом и влажностью.
— Там гнездо, — сказал Вакулин. — Кто с огнемётами — вперёд.
Два дезинфектора шагнули к люку. Огнемёты загудели — тяжело, басово. Пламя ударило вниз — рвануло жаром, осветив бетонный колодец.
И в этот момент изнутри вырвался чёрный поток.
Как будто из канализации полезла живая масса — неорганизованная, но ужасно плотная. Десятки, сотни, тысячи тараканов, обезумевших от отсутствия командиров, жаждущих рвать, кусать, забираться под одежду.
Они шли, как чёрная волна.
— ОТСТУПАЕМ! ПЕРВЫЙ ФРОНТ — УРАВНЯТЬ! — заорал Вакулин.
Огнемёты переключились на максимальный режим. Пламя легло полосой. Завизжало живое мясо хитина. Некоторые тараканы вспыхивали, как сухие листья. Другие — догадались перелезать друг по друга, чтобы тушить огонь телами.
— Вот почему я ненавижу мутантов, — процедил один из дезинфекторов. — Умные ещё хуже тупых.
— Они не умные, — поправила Варя по рации из коридора, куда она наблюдательно отступила, но все равно проводила видеофиксацию для отчета. — Они ломаные. Ломанные животные всегда опаснее.
Вакулин коротко ответил:
— Не философствуй, работай.
***
За пятнадцать минут работы пищеблок перестал быть кухней и стал полем боя.
Пол — липкий от инсектицида. Стены — в разводах тумана. Из-под столов валялись обугленные тела мутантов. Но те, что выжили, действовали хаотично, как безумцы на пожаре: прыгали на стволы распылителей, пытались залезть в сопла, кусали даже металл.
Вакулин, увидев, что левая линия проседает, рявкнул:
— Третий номер! Вперёд! Опрыскиватель на очаг! На мешки! Нам нужно закрыть доступ! Залей всю картошку, к чёртовой матери — хуже она не станет!
Опрыскиватель ударил струёй почти под десять атмосфер. Хлопок — и облако с мелкодисперсным ядом накрыло мешки, словно плеснуло жидким стеклом. Тараканы вились, задыхались, падали.
Вакулин поднял руку:
— ВСЕМ ОТХОДИТЬ К КОРИДОРУ! ДОВОДКА ГЕНЕРАТОРАМИ!
Четыре генератора холодного тумана включились одновременно. Пищеблок наполнился туманом такой плотности, что фонарики превращались в два желтых пятна. Туман опускался, заползал в щели, выедал гнёзда, душил самые последние очаги.
И через десять минут наступила тишина.
Не полная. Но та, в которой слышно только туман, капающий с потолка.
Бригада собралась в коридоре. Вариантов выжить у мутантов больше не оставалось.
— Готово, — сказал Вакулин, снимая шлем. — Если они и вернутся… то уже обычные, нормальные тараканы. Не эти ваши… психи.
Касьянов, стоящий у стены, выдохнул с облегчением.
— Спасибо вам… я… я думал, что они… что мы… что…
Жеглов (который прибыл чуть позже с Шараповым в составе следственной бригады) прошёл по коридору, посмотрел на обугленные остатки мутантов и сказал:
— Если честно, доктор… вы ошиблись.
— В чём? — потрясённо спросил Касьянов.
— В том, что вы думали, будто они умерли.— Жеглов поднял одну мёртвую тварь двумя пальцами. —Они просто спустились понизить уровень деменции. Без психотрона у них теперь мозги — как у оперуполномоченного после увольнения: злые, пустые и злые ещё раз.
Вакулин устало фыркнул:
— Но теперь — всё. Очаг подавлен. Протокол оформим.
И добавил, уже совсем тихо:
— А вот если бы психотрон был цел… они бы пришли снова. И гораздо организованнее.
Варя сказала спокойно:
— Удача, что он уничтожен.
Жеглов посмотрел на неё мрачно:
— Удача — это когда тараканы — просто тараканы.
А у нас — ничего никогда «просто» не бывает.

Глава 48 Санитар-подросток, скрытые файлы и первый след «Большого человека»

Коля Кольцов сидел на стуле, как птица на жердочке — лёгкий, худой, будто его сквозняк мог унести. Ни санитар он, ни помощник — обычный пациент, только слишком везучий, чтобы оказаться в самой грязной истории психбольницы.
Жеглов опёрся на стену, покачивая подбородком:
— Ну что, Коленька… Давай ещё раз. Только без лирики. Кто ты, кем тебя поставили и почему такой зелёный, будто тебя на дезкамере забыли?
Коля сглотнул, горло хрустнуло:
— Я… пациент. Меня заразили. Специально. Гепатитом С. Уголком иглы. Укол поставили… такие… в масках. «Служба дополнительного контроля». Так сказали.
Шарапов поднял бровь:
— Гепатит — это у вас такая форма поощрения?
Коля судорожно сглотнул:
— Сказали: «Будешь молчать — вылечим. А нет — пойдёшь в резонанс». Я не хотел. Но они заставили. Я катал каталку. Носил бумажки. Ключи. Под землю водили. Там… комнаты. Лаборатория. Люди… не похожие на людей. Это я письмо вам написал про психотрон…
Жеглов скривил губы в полуусмешке:
—  Нда…. Заварил ты кашу своим письмом… Видать, мальчик, у вас тут целый добровольный ад на самообслуживании.
Коля вздрогнул:
— Ад… только научный.
Люк они нашли быстро — Коля его помнил на ощупь. Запах влажного железа, бетонная плита, на которой лежала толстая ржавая крышка.
— Здесь, — прошептал Коля. — Они отсюда ходили… всегда ночью. В масках, как пожарные… только страшнее.
Шарапов подсветил фонарём следы. Болты сорваны. Бетон вокруг — свежий, будто недавно долбили и заделали наспех.Всё говорило: кто-то отсюда уходил. Торопливо. Очень не хотел, чтобы обнаружили.
Жеглов хмыкнул:
— Следы живые, как на снегу. Кто-то сбежал прямо у нас из-под носа. А мы всё думали — психи дуркуют.
Шли по тоннелю — узкому, старому, с ободранными стенами. Свет фонаря резал темноту, как ножом по смоле. На пыли — следы.
Много.
Ботинки рабочие. Сапоги резиновые. И несколько — широких, тяжёлых, со стальными накладками на носках.
Коля шёпотом:
— Эти… в масках. Они так ходят. Маски серебристые, блестят. Фильтры сбоку — как жабры. Комбинезоны — из чёрной ткани, жаркую не пропускают. На груди — значки. Буквы… БЧ1… БЧ2…
Жеглов остановился:
— БЧ? Интересные у вас имена. Было бы ещё «ГКЧП» — и полный набор.
Шарапов тихо:
— «Большой человек» — это ведь БЧ, да?
Коля кивнул:
— Его никто не видел без маски. Но он… главный. Главнее главврача.
Комната была маленькая, квадратная, со столом и пультом. Провода — спутанные, как кишки старого зверя. Мониторы чёрные. Опера отвернули выключатель — что-то щёлкнуло, зажужжало.
Загорелся экран. Пошёл список файлов.
Скрытая папка: _SEC-RET.И ещё одна: VISUAL_LOGS_7.
Жеглов фыркнул:
— Прям как у школьника-хакера. Спрятал — и думает, никто не найдёт.
Шарапов стучал по клавишам:
— Нашёл.
На экране вспыхнула стерильная белизна. Но воздух будто дрожал — камера фиксировала вибрации.
Посреди комнаты — кресло. Большое. С ремнями. На подлокотниках — металлические клеммы. Сзади — колонны-излучатели, похожие на гигантские динамики.
В кресле сидел мужчина. Глаза открыты. Не мигает.
Оператор в маске БЧ2 нажимает кнопку.
Тело в кресле дёрнулось — будто невидимый кулак ударил в грудь. Стрелки приборов зашли за край.
Коля спрятал глаза:
— Это… психотрон. Они так называют. «Генератор когерентного влияния». Мы… мы слышали, как он работает. Звук — будто огромный улей. Гудит, дрожит. И у тебя внутри… всё плывёт.
Жеглов смотрел на экран, как на преступление века:
— Ну нихрена себе. Такое даже по телевизору не показывают — испугаются телезрителей.
Следующее видео. Большая зала. Стены — металлические, в плитах, каждая плита — мембрана. Такие ставят в лабораториях звукового воздействия.
В центре — человек в больничной рубахе. Его держат два санитара. Третий включает установку.
Мембраны начинают дрожать. Человек сначала спокойно стоит…А потом внезапно выгибается дугой.
Коля плакал тихо, почти беззвучно:
— Там… там все кричат. Но звук не выходит. Его гасит резонанс. А в голове… будто молотами. Они проверяли силу… мысли. Им нужна была мысль, которая давит других.
Шарапов сказал глухо:
— Ну и паскудство.
Жеглов кивнул:
— Эта технология в дурдоме — как рояль в сортире. Значит, кто-то очень богатый, очень умный… и очень сволочной.
Новый файл. Серебристая маска. Высокий человек. Голос глухой, искажённый:
— Экспериментальная группа №3 готова. «Контакт» состоится через двадцать часов. Передать кейс наверх. Главврача — под наблюдение. Любые утечки пресекать.
Коля тихо:
— Это он. «БЧ-1».«Большой человек первый». Самый главный.
Шарапов выдохнул:
— Утечки…Похоже, мы и есть эта самая утечка.
Жеглов покрутил сигарету:
— Ладно, мальчики…Начинаем войну. Психотронную.

Глава 49 «Досье на Пять-двадцать-пять»

В тот день Варя Синичкина выглядела так, как будто не спала трое суток. Возможно, так и было. Она сидела перед старым компьютерным терминалом прокуратуры, нажимала клавиши, будто давила на спусковой крючок — быстро, зло, решительно.
— Ты уверена, что нам это откроют? — спросил Шарапов, стоя рядом и перекатывая папку с руки на руку.
— Уверена? — Варя усмехнулась. — В нашей системе вообще можно быть уверенной только в одном: если запрос слишком неудобный, его либо потеряют, либо выполнят слишком быстро.
Она отправила запрос в ФСБ: «Просьба предоставить сведения о лице: Пальцев Аркадий Фёдорович. Прозвище Пять-двадцать-пять. Предполагаемое участие в НИР 1961–1987. Приложение: данные психбольницы № 14».
Ответ пришёл через двадцать минут. Слишком быстро.
Варя посмотрела на экран. И медленно побледнела.
— Нашли? — спросил Жеглов, наклоняясь.
— Нашли, — тихо сказала она. — Только лучше бы нет.
Досье было старше всех, кто сейчас держал его в руках. Пожелтые листы сканированных отчётов. Грифы «Совершенно секретно». Фамилия «Пальцев А.Ф.» в десятках протоколов.
Но главное — фотография.
Мужчина лет пятидесяти, с узким лицом, бритым черепом, глазами, от которых хотелось отвернуть голову. Взгляд — как у человека, который смотрит не на тебя, а сквозь тебя.
Внизу подпись: «Разработка №525. Руководитель: Пальцев Аркадий Фёдорович. Научное прозвище: Пять-двадцать-пять».
Шарапов свистнул:
— Так-так… наш «главврач-призрак», выходит, не просто врач.
— Он и не врач, — сказала Варя. — Официально — инженер-радиофизик. С 1967 года — на спецобъекте №4. Работал над «установкой резонансного воздействия на мозговую активность». Проще говоря…
— Психотрон, — закончил Жеглов. — И что же он делал в нашей психбольнице? Кефир раздавал?
Варя пролистнула документ.
— Вот. «В 1987 году, в связи с закрытием Объекта №4, установка №525 была расформирована. Пальцев переведён на должность главного врача психиатрической больницы №14 под прикрытием. Задача: наблюдение за остаточными эффектами воздействия».
— Под прикрытием? Главврач? — Шарапов нахмурился. — То есть его поставили смотреть, не сходят ли с ума те, кто участвовал в экспериментах?
— Не только. — Варя перевела взгляд ниже. — Тут… тут указано, что он спрятал часть установки в подземных коммуникациях больницы. Без санкции ведомства.
— Вот это уже похоже на нашего психотронщика, — сказал Жеглов.
Вторая часть досье была хуже.
«1979 год. Пальцев исчезает во время аварии в канализационно-теплотехническом коллекторе. Предположительно погиб. Тело не найдено.»
Шарапов поднял голову.
— Так. Наш главный врач — мертвец? Тогда кто его подменяет?
Варя тихо сказала:
— Тут есть пометка. «В связи с гибелью Пальцева обязанности главврача временно передать Касьянову И.П. до назначения нового руководителя». Но новый руководитель не назначен. Тридцать пять лет.
— Нормально у них временно, — хмыкнул Жеглов. — В Москве за тридцать пять лет мосты строят. А у них главный врач «временно» отсутствует.
Варя опустила папку и добавила едва слышно:
— А погиб он не просто так. Вот это…
Она развернула страницу.
«Отмечена аномальная активность объектов фауны в коллекторе. Пальцев пытался провести эксперимент на низком уровне канализационной системы. Перед исчезновением сообщал о необходимости «кормить объект»».
Шарапов замер.
— «Кормить объект»… Это что, о тараканах?
Варя покачала головой.
— Там сказано иначе: «Образование колониального разума на базе мутаций. Объект проявляет направленную реакцию на излучение установки №525»».
Жеглов нахмурил лоб:
— Погоди… То есть наш главный врач кормил кого-то в коллекторе, чтобы удерживать… интеллигентных тараканов?
— Не тараканов. — Варя ткнула в строчку. — «Гибридная фауна. Необычайно устойчива. Реагирует на команды».
— Пальцев создал психотрон для людей… а в итоге подчинял себе насекомых? — Шарапов уставился на лист. — И сам же стал их кормить? Ради эксперимента?
Варя закрыла папку.
— А потом один из «подопытных» произвел взрыв коммуникаций — и Пальцев исчез. Не убит. Не найден. Просто… исчез.
Жеглов посмотрел на неё зло:
— И ты хочешь сказать, что он может быть жив?
Варя пожала плечами:
— Досье говорит — «предположительно погиб». Значит, не уверен никто.
Тишина в кабинете стала густой.
Наконец Шарапов произнёс:
— Значит, тот, кого Касьянов подменяет как «главврача», — может быть живее всех нас. И если он выжил… то наверняка знает, что психотрон снова работает.
Варя вздохнула:
— И знает, кто его включил.
Жеглов ударил кулаком по столу:
— Ну что, майор… кажется, игра вышла на новый уровень. Теперь у нас не просто подземелья. Теперь у нас — создатель. И никто не знает, где он, кроме нас.
Шарапов напрягся, как кокер-спаниель почуявший в кустах фазана:
— И где?
Жеглов ухмыльнулся плотоядной ухмылкой:
— Заброшенная вентиляция, Володя. Там и будем брать. Вперед. Покончим со всем этим.

Глава 50 По следам Большого человека

Двор между корпусами к вечеру становился похож на вымершую площадку тех лет, когда больницу ещё строили: серый бетон, ржавые люки, сорванная со старой инспекции проволока на углах, цоканье металла, которое никогда не бывает случайным. Именно там, возле квадратного вентиляционного выхода — старого, покосившегося, с сеткой, покрытой вековой ржавчиной, и с таким видом, будто изнутри он хранит не воздух, а чью-то давнюю тайну, — Жеглов и Шарапов устроили засаду, рассчитывая увидеть наконец того самого ночного человека, который исчезал в шахтах, словно растворялся.
Когда шаги тяжёлые, но странно мягкие, почти бесшумные, прозвучали со стороны административной стены, они поначалу решили, что это случайный санитар или поздний сторож. Но фигура, вышедшая из тени, была не случайной — и не санитарской.
Это был Скотников.
Появился он так, как появляются только те, в ком нет ни суеты, ни сомнения в своём праве стоять там, где другие держатся настороже: зеленый, пятнистый, масхалат, слегка нахмуренный взгляд, уверенный шаг человека, который слишком много видел, чтобы удивляться.
Сделав приветственный жест рукой операм, он посмотрел на вентиляционный люк, затем задержал взгляд на Жеглове, перевел на Шарапова и, не поднимая голоса, сказал так, как говорят, когда совет важнее предупреждения:
— Слушайте меня внимательно, я этого черта по 60-м годам знаю. В ближний бой к нему не лезьте. Работайте в корпус. Помните: коронный удар— прямой в челюсть, она у него слабая. Если попадёшь — он сядет. Если промахнёшься — он тебя завяжет, как узел, и даже не поймёт, что сделал.
Жеглов коротко кивнул.
Шарапов поднял пистолет стволом вверх, проверяя предохранитель, и в этот момент решётка вентиляции дрогнула — будто снизу кто-то за неё ухватился.
Металл скрипнул, затем поднялся, и из тёмной пасти шахты медленно, как живой кошмар, поднялся человек в белой маске — высокий, странно гибкий, с корпусом, будто собранным из одних мышц и узлов, и с тем особенным напряжением в движении, которое бывает только у людей, прошедших слишком много темноты.
Он увидел засаду.
И ушёл обратно.
Не отскочил, не упал — а исчез, как вода в трещину, словно заранее знал, что смотреть на него будут двое.
— Стоять! — выкрикнул Шарапов.
И выстрелил.
Пуля ударила по краю люка, сорвала ржавчину, рикошетнула и улетела в небо, оставив за собой металлический визг, который долго ещё гулял по пустому двору.
— Быстро! — бросил Жеглов.
Они нырнули внутрь шахты — в холодный, узкий, пахнущий пылью проход, где воздух был старым, а тьма — густой, и где шаги убегавшего человека слышались отчётливо, как отголосок судьбы, которой никак не избежать.
Погоня была короткой. Пальцев — хотя имени ещё никто не произносил — двигался быстро, но не беспорядочно, словно знал коридоры наизусть, но не рассчитал одного: накануне сам же он заложил кирпичами один из боковых ходов, рассчитывая на укрытие, а не на то, что придётся убегать туда же. Он вылетел в боковой туннель, резко повернулся — и увидел, что перед ним стена. Замурованная им самим.
Пальцев обернулся, и мгновенно встал в стойку бойца муай-тай — локти подняты, ступни под углом, корпус расслаблен, но заряжен, подбородок закрыт, взгляд холоден. И когда Жеглов шагнул вперёд, получил такой прямой толчок стопой в живот, что его отбросило к стене.
Шарапов попытался зайти с боку, но резкий пинок по опорной ноге вернул его обратно на полшага, а внезапный локоть сбоку, хлёсткий и точный, заставил его качнуться.
Скотников, который двигался молча и очень внимательно, подошёл без паузы и врезал кулаком в корпус Пальцева так, будто бил не человека, а железную плиту — коротко, тяжело, двумя ударами подряд, один ниже, второй выше, точно в рёбра. Удары были как кувалдой.
Удар с правой — хрящ! Удар с левой — воздух вышел! Снова удар с правой — корпус пошёл вниз, но только на секунду.
Пальцев выровнялся. Выдохнул. И пошёл в атаку. Он двигался так, как двигаются не бойцы — а те, кто давно перестал быть только человеком и больше напоминал своими движениями ветряную мельницу во время урагана: Бац! — локоть ударил сверху вниз; Еще раз—  Бац! Удар кулаком  по диагонали; Бэнгс! Удар коленом  в солнечное сплетение и короткий коленный апперкот. Шарапов упал от вращения корпуса. Жеглов едва удержался. Скотников принял локоть на плечо, но стоял.
Драка была грязной и уродливой. Судьба города, может в ней, и решалась, но Шарапов и остальная группа задержания, большей частью, думали только о том, как бы не поскользнуться на собачьих какашках.
И в тот момент, когда казалось, что Пальцев переломит наступление и уйдёт снова, из узкого бокового коридора выкатился, словно случайный снаряд с собственным характером, Равшан — отец Джамшута — держа в руках… старый металлический таз.
— Э, начальники! Офарин нама! Берегитесь!
И, не дожидаясь чьих-то указаний, бросился в драку, как будто всю жизнь учился где-то в подвалах бою вин-чун: короткие скользящие шаги, липкие руки, быстрые, почти нелепые движения, но настолько точные, что таз у него превращался то в щит, то в блок, то в удар снизу, то в боковое отражение.
Пальцев, не ожидавший такого, сбился на секунду. Этого было достаточно.
Скотников снова врезал ему с левой в корпус — ещё тяжелее, чем раньше. Жеглов ударил прямой — тот самый, которым когда-то выбивал двери. Шарапов ушёл ниже, круговым движением нижней вертушки сбивая опору.
Пальцев выдохнул — впервые так, что это было похоже на слабость. Сделал шаг назад. Пошатнулся. Упал на колени.
Маска треснула. Отлетела. И лицо стало видно. Пальцев. Пять-двадцать-пять.
Он смотрел на них не угрожающе, не с раскаянием и не с просьбой — а с тем ровным, усталым взглядом человека, который слишком давно находится между жизнью и тем местом, куда его никто не хочет провожать.
— Я не умер, — сказал он тихо, как будто объяснял, почему вышел поздно на смену. — Установка… держала. Половина. Она не дала. Я поднимался… и тянуло назад. Всё время. Я ходил… ночами. Не мог остановиться. Пока вы… не догнали.
Он замолчал. Наручники на его запястьях щелкнули, как первый щелчок замка тюремной камеры.
Скотников посмотрел на него долго, тяжело, потом сказал почти шёпотом, но так, что подземный коридор услышал:
— Всё. Конец маршрута. Теперь тебе точно конец.
И это было верно. И было финалом.
И не требовало больше ни слова.

Глава 51 «Когда два волка воют — лес молчит»

Кабинет генерал-лейтенанта Скотникова И.В. того дня дышал нервами. Пахло крепким чаем, никотином, которым прокуривали дверные щели другие отделы, и неуловимым холодком, который появляется, когда человек чувствует: сейчас что-то пойдёт не так, и пойдёт так, что потом уже не вернёшь назад ничего, даже если продашь душу вместе с телом.
Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял следователь прокуратуры Полунин, красный, как варёный рак, с папкой под мышкой, будто собирался учить всю милицию одновременно азбуке закона.
— Генерал-лейтенант Скотников, — начал он голосом человека, который уже заранее уверен, что победил, — я требую немедленно снять с гражданина Пальцева Аркадия Фёдоровича все обвинения, а материалы дела перераспределить с учётом вновь открывшихся обстоятельств.
Он вытащил листы, положил на стол так, будто клал туда своё сердце — большое, жирное и неприятное.
— Подозреваемой группой следует признать граждан Сокольчук, Морозова и Лозового. Таково решение прокуратуры.
Скотников поднял на него глаза. Глаза у генерала не были глазами человека — это были два стальных шарика от подшипника, которые могли легко проломить лоб тому, кто начнёт умничать.
— Ты кто? — спросил он почти ласково.— Следователь прокуратуры Полунин, — ответил тот.— А чего без предупреждения?— Закон позволяет.— Закон, — протянул Скотников, — это такая девка... она должна всем, но платит почему-то только дурням.
Полунин дернулся:
— Я не позволю вам…
— Тебя никто не спрашивает, чего ты позволяешь, а чего нет, — отрезал генерал, — садись в приёмную, кофе попей.
— Я не пью кофе.— Ну тогда покури.— Я не курю!— Вот и молодец. Посиди, подумай над вредом никотина.
Скотников нажал кнопку селектора.
— Варя! Выгоните отсюда любителя законов. Посадите в приёмную. Дайте ему чего-нибудь погрызть. Лист капусты.
Полунин попытался что-то возразить, но секретарша Синичкина, тонкая, как струна, подхватила его под локоть и вывела, как котёнка, которого не пускают на кухонный стол.
Дверь закрылась.
В кабинете стало тише. Но ненадолго.
Через минуту дверь снова открылась — и вошёл тот, о ком в коридорах говорили шёпотом.
Генерал того же ранга, что и Скотников, но из ведомства, с которым не дружили, не воевали — терпели, как терпят соседей, которые по ночам сверлят стены, а днём улыбаются как ангелы.
Его звали Голованов. А когда его не звали, он приходил сам.
Фигура, от которой у любого оперативника начинало зудеть между лопаток — предчувствие неприятностей.
Он вошёл как дома, не здороваясь, не оглядываясь, и сказал:
— Васильич, у меня к тебе разговор.
— У меня тоже, — ответил Скотников. — Я тебя как раз вспоминал, когда понял, что день пойдёт через задницу.
Голованов усмехнулся уголком рта:
— Ты всегда вспоминаешь меня в лучшие моменты своей жизни.
— Проходи. Садись. Только не на моё кресло — провалишься, там совесть в подкладке застряла.
Голованов сел в другое кресло. На секунду оба замолчали.
— Значит так, — начал он медленно, — Пальцева отпустишь.
Скотников поднял бровь:
— С чего бы это?
— С того, что он не твоя дичь.— А чья же?— Государственная.
Скотников медленно встал, упёрся руками в стол:
— Слушай меня сюда, ты, мундир позолоченный. В моём городе, в моём отделе, в моём кабинете никто не будет мне указывать, кого отпускать, кого закрывать и кого под зад коленкой спускать по ступенькам.
Голованов не моргнул:
— Кроме меня.
— Да? И почему же?
— Потому что ты влез не в своё.— Это я-то? — рявкнул Скотников. — Я, который таскал на себе ваш бардак последние тридцать лет?!
Голованов смягчил голос:
— Васильич, давай без истерики. Ты хороший мужик. Но иногда бываешь тупее кассового аппарата.
Скотников ударил ладонью по столу. Календарь подпрыгнул.
— А ты, Голованов, всегда был скользким, как мыло в бане. Стоит зазеваться — и уже под ногами.
— Такова служба, — развёл руками тот. — Ты сам это знаешь.— Я знаю другое. Если мы сейчас отпустим Пальцева — завтра он окажется в морге.— Это не твоя забота.— Это моя территория!— Это — наша страна, Васильич.
Скотников сжал губы тонкой полоской.
— Я не сниму с него обвинения просто так.
— А придётся.
— Не придётся. Ты мне не начальник.— Ещё как начальник. В определённых вопросах.
И вот тут у Скотникова случился тот самый приступ настоящей ярости.Та ярость, где человек уже не кричит — он говорит тихо, и поэтому слова режут глубже ножа.
— Голованов… я знаю тебя много лет. И знаю, что если ты что-то скрываешь — оно воняет сильнее, чем твои командировки.
— Ох, Васильич… — Голованов вздохнул. — Ты всё такой же прямой, как железнодорожный рельс, по которому поезд давно не ходит, только ржавчина осталась.
— А ты всё такой же изворотливый, как уж, который залез в курятник и разговаривает с хозяйкой о морали.
Голованов ухмыльнулся:
— Ты бы стал хорошим писателем. Если бы у тебя были мозги.
Скотников подался вперёд:
— А у тебя был бы отличный мраморный памятник, если бы я мог выбирать, куда ставить.
Тишина натянулась, как верёвка.
И тут Голованов, не торопясь, словно доставал не карту, а билет в один конец, вытащил из папки тонкий конверт.
Положил на стол.
— Вот мой последний аргумент, Васильич.
Скотников прищурился.
Открыл.
Там была фотография. Качественная, цветная, сделанная любовно, как делают фотографии, чтобы отправить анонимно, но с чувством мести.
На фото был кабинет Скотникова. Стол.И на столе — те самые женские колготки, оставленные Синичкиной, в вечер злополучной пьянки с операми. И не просто лежали, а в виде сердечка, или карточного символа черви.
И лежали так, будто их специально разложили, как улики.
Скотников медленно поднял голову.
Голованов сказал мягко, почти дружелюбно:
— Не всем нужно знать, что генерал-лейтенант МВД хранит у себя в кабинете трофеи личного характера. Некоторые могут неправильно понять. Кто-то, возможно, скажет, что ты… нечист на руку. Или на сердце.
Скотников молчал. Только пальцы его дрожали, как у человека, который хочет ломать, но не может.
— Ты… — хрипло сказал он, — ты мразь.
— Я профессионал, — ответил Голованов.— Это война.— Это политика.— Чёрт бы тебя побрал, Голованов.— Уже пробовал. Не взял.
Скотников поднялся. Сломленный, но гордый.
— Ладно.— Пальцев?— Пальцев, — подтвердил Голованов.— Отпускаю.— Дело?— Закроем.— Молодец, — сказал Голованов. — Я всегда знал, что ты умеешь считать.
— А я всегда знал, что ты умеешь продаваться.— Зато дорого, — ухмыльнулся тот.
Скотников медленно сел обратно. Голованов встал.
— До встречи, Васильич.
— Чтобы тебе… никогда, — ответил генерал.
Голованов вышел.
Через минуту заглянул Полунин, бледный, с бумажным стаканчиком:
— Я… эээ… можно?..
— Пошёл вон, — тихо сказал Скотников. — Пока я тебя не уволил за неправильный цвет галстука.
Полунин исчез.
Скотников остался один в кабинете.
Он посмотрел на фотографию. Помял её.И рвал долго, старательно, словно рвал не бумагу, а собственный позор.
Потом произнёс:
— Пальцева отпустить. Дело закрыть.
И добавил шёпотом:
— И пусть теперь этот мир сам разбирается со своими демонами.
Эпилог
Снег лёг тонкой, хрупкой мукой на серый плац перед психбольницей. Ночь ушла, оставив после себя запах горелой проводки, пустые коридоры и следы, которые утром станут всего лишь грязными разводами на плитке.
Шарапов стоял у окна кабинета временного штаба, глядя на белеющий двор.
Жеглов зашёл тихо — будто и не он ломал сегодня железные двери и прыгал в тёмные колодцы. Снял фуражку, бросил на стол.
— Мрачный ты сегодня, Вова, — сказал он негромко.— Чего притих?
Шарапов пожал плечами, но ответил честно:
— Не выходит из головы. Эти комнаты… приборы… люди в масках…Главврач говорил, что это «научный прорыв». А если это лишь верхний слой пыли, что мы стряхнули?
Жеглов сел напротив, закурил. Пламя от зажигалки качнулось, отражаясь в его глазах.
— Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — я вот что понял за эту ночь. Эти «великие люди» — они не внизу. Они наверху.
Шарапов повернулся:
— В смысле — наверху?
Жеглов усмехнулся устало:
— Я про тех, кто уже звонит начальству и просит дело закрыть. Кто спрашивает, почему мы без санкции полезли в подземку. Почему арестовали уважаемого главврача, кавалера, лауреата, чуть ли не героя медицины.Угадай, кто к утру станет «превысившим полномочия»?
Шарапов поморщился:
— Это же…
— Это жизнь, Вова. Она у нас, как старая мясорубка. Втягивает, крутит, плюёт.Но кое-кто из нас всё равно остаётся человеком.
Повисла тишина. Холодная, как металл.
В дверь постучали. Вошёл следователь прокуратуры — хмурый, дисциплинированный и бледный, как поганка.
— Товарищи оперативники, — сказал он официальным, казённым голосом, — по делу главврача… пришли указания сверху. Пока… ограничиться помещением его в стационар... Под надзором… Врачей... Инфекционистов…
Жеглов фыркнул:
— Знаем мы их «под надзором». Лежит в палате, пьёт компотик и ждёт, когда ветеринары принесут сладкие новости, что уколы от бешенства закончились.
Следователь отвел глаза:
— Не обсуждается. Бумаги подписаны.
Ушёл.
Шарапов смотрел на закрытую дверь:
— Так что же, Глебыч… Всё зря?
Жеглов встал. Подошёл к нему. Положил руку на плечо — жест редкий, почти интимный в их суровой работе.
— Володечька…Слушай меня внимательно. Мы нашли людей. Мы вытащили подростка. Мы закрыли подземку. Мы сорвали маску с того, кто слишком долго ходил в белом халате и считал себя богом.
Это — не зря.
Шарапов вдохнул глубже. Снег за окном тихо падал, как будто вслушивался в их разговор.
— А если они всё спустят на тормозах?
Жеглов щелкнул выключателем света, задержал взгляд на погасших потолочных светильниках, словно ожидая, что те оживут, но лампы оставались темными.
— Поднимем снова, — глухо сказал он, натягивая фуражку.
— Не впервой. Поехали, Вова.
Шарапов молча кивнул, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжелее любого бронежилета. Шарапов взял пальто, и сказал, уже спокойнее:
— Держим тему?
Жеглов кивнул:
— Пока хватает сил.
Они вышли в коридор, и дверь мягко щелкнула замком, отсекая гул вентиляции. Снаружи начинался снегопад; крупные хлопья ложились на грязный асфальт двора, скрывая следы ночной беготни и колеи от «Волги».
Город просыпался, совершенно безразличный к тому, что происходило под его ногами. Жеглов долго не мог попасть ключом в замок зажигания, и руки у него, вопреки обыкновению, заметно дрожали.
Из окна второго этажа Управления на них с одобрением и таинственной, но грустной улыбкой смотрел генерал Скотников И.В., но они этого не увидели.

Послесловие от автора.

Когда ставишь последнюю точку в книге, всегда кажется, что история ещё не закончена. Персонажи продолжают жить собственной жизнью, спорить, ошибаться, падать и подниматься — уже без тебя. А ты остаёшься лишь наблюдателем, который случайно стал свидетелем их пути и записал его настолько честно, насколько смог.
«Санитары подземелий» — это не история о героях. Это история о людях, которым пришлось столкнуться с тем, к чему невозможно подготовиться: с чужой тайной, с чужой болью, с чужой тьмой. И если они справились, то только потому, что иногда самая простая человеческая настойчивость оказывается сильнее любой неизвестной силы.
Можно ли считать эту книгу предупреждением? Возможно. Можно ли считать её аллегорией? Тоже возможно. Любая реальность многослойна, и каждый читатель снимает с неё ровно столько слоёв, сколько готов увидеть.
Для автора самое ценное — когда читатель выходит из книги чуть другим, чем был до неё. Пусть даже совсем чуть-чуть. Если после прочтения вы хотя бы на мгновение задумались о том, что скрывается под поверхностью привычных вещей — значит, все эти страницы были написаны не зря.
Спасибо, что прошли этот путь до конца. И если когда-нибудь вам покажется, что мир вокруг стал слишком тихим — прислушайтесь. Иногда под нашими ногами шепчет то, что очень хочет быть услышанным.
Алексей Марленов

Шантара, 2025г.


САНИТАРЫ ПОДЗЕМЕЛИЙ II. Снова в бою.

Предисловие от автора.

Книга «Санитары подземелий. Снова в бою» — продолжение истории о сотрудниках милиции Жеглове и Шарапове. Герои переходят во вновь созданное оперативно-розыскное бюро под руководством генерала Скотникова.
Одно из расследований начинается с анонимного письма из психиатрической больницы, в котором сообщается о применении на пациентах психотронного оружия. Одновременно с этим в клинике происходит череда загадочных смертей: пациенты один за другим выбрасываются из окон.
Приступив к делу, Жеглов, Шарапов и эксперт-криминалист Варя Синичкина сталкиваются с необъяснимым: психотронными аппаратами, экстрасенсом-психокинетиком Мартиросяном, подземными тоннелями с троллейбусами и даже тараканами-мутантами. В расследовании сотрудникам активно помогает эпидемиолог больницы Марк Михайлович Вакулин, в то время как и. о. главного врача Касьянов и юрист Герда Горская всячески препятствуют следствию.
Все нити ведут к так называемому Большому Человеку — главному врачу психиатрической больницы Пальцеву, который, по версии оперативников, является организатором преступной схемы. Однако после задержания Пальцева в дело вмешивается управление собственной безопасности. Генерал Голованов методом шантажа добивается прекращения уголовного преследования главного подозреваемого.

Глава первая. Дело Ленгорна.

«Мы многим зря теряем время — потом выясняется, что оно было не зря»
Генерал-лейтенант И. В. Скотников


Снегопад, начавшийся ранним утром, укутал город белым покрывалом, в одночасье превратив серую уличную слякоть и разноцветные крыши городских домов в некое подобие материализовавшейся тишины, спокойствия и безмолвия.
Генерал Скотников в раздумье ходил по кабинету, протирая подошвы ботинок о старый паркет, пытаясь осознать произошедшее накануне.
— Голованов появился здесь неспроста… И Полунин тут появился неспроста… — думал Скотников. — И тот и другой, если бы хотели остановить разработку Пальцева и всего этого дурдома в дурдоме…
Скотников хмыкнул над собственным экспромтом юмора и продолжил измышления: — Они бы действовали по-другому. Из прокуратуры пришла бы грозная бумага с названием «представление», которое я мог бы проигнорировать только на свой страх и риск, рискуя служебным разбирательством.
Однако Полунин повёл себя странно, почему-то стремясь к личной беседе, а не к тому, чтобы оставить «представление» или «предписание» в приёмной с уведомлением о вручении.
А Голованов? Голованов, желающий доставить неприятности как глава управления собственной безопасности МВД, уже бы натыкал своих «васильков» и в психбольнице, и на улице, и в отделе бы копошились головановские «инквизиторы», проверяющие всё — от каллиграфического почерка в делах до правильности завязывания узелков на шнурках ботинок сотрудников.
Нет, тут что-то не то… Голованов лично пришёл и зацепил за больное… Причём зацепил внезапно и неожиданно… Скорее всего, и Голованов, и Полунин действовали по чьей-то указке свыше, причём действовали независимо друг от друга.
Голованов принёс компромат личного характера, значит, хотел без лишней огласки получить желаемый результат. И достиг его… Достиг с помощью фотографии.
А фотографию мог сделать и передать в УСБ, а точнее непосредственно Голованову, небольшой круг сотрудников: Шарапов, Жеглов, Синичка, завхоз Сидоренко и безымянный лейтенант на проходной.
Кстати, надо выяснить, кто тогда дежурил…
— Ну, вот и образовался круг подозреваемых, — подытожил Скотников. — Теперь надо найти головановского информатора.
А как это сделать быстро и оперативно? Слежка отпадает… Прослушка тоже…
Скотников напрягся, решение было где-то рядом. Он вспоминал все свои разработки из богатого оперативного опыта.
Но на ум приходили совсем не те идеи… Нужен шаблон… Нужен какой-то стандарт…
Скотников машинально включил телевизор. На экране какие-то люди в погонах со звёздами беседовали в кабинете: — Виктор Захарович, вы помните дело Ленгорна?
Дальше Скотников уже не слушал. Блестящая оперативная комбинация уже складывалась у него в голове.
Идея, мелькнувшая на экране телевизора, была стара как мир, но оттого не менее эффективна. Метод «меченого атома». Чтобы найти, где протекает труба, нужно запустить в неё подкрашенную воду. Чтобы найти стукача, нужно скормить каждому подозреваемому свою версию «секретной» информации.
Скотников злорадно усмехнулся. План был прост и изящен.
***
Первыми в кабинет были вызваны оперативники — Жеглов и Шарапов. Они вошли, как всегда, пружинистой походкой, готовые ко всему: и к нагоняю, и к новой вводной.
Генерал жестом указал им на стулья, а сам, понизив голос почти до шёпота, наклонился над столом: — Значит так, орлы. Информация строго между нами. У нас крыса. Оперативники переглянулись. Жеглов нахмурился, желваки на его скулах заходили ходуном. — Кто? — коротко спросил он. — Лейтенант на проходной. Тот, что дежурил, когда Голованов приходил, — отрезал Скотников. — Я пробил его связи. Ссучился парень. Завтра же подпишу приказ о его увольнении по несоответствию. Пусть идёт улицы мести.
Выпроводив оперативников, генерал выждал паузу и набрал номер Вари Синичкиной. — Варвара, зайди на минуту.
Когда девушка появилась в дверях, Скотников изобразил на лице отеческую печаль.
— Варя, ты у нас человек проверенный, поэтому скажу как есть. Беда у нас с кадрами.
— Что случилось, товарищ генерал? — испуганно захлопала ресницами Синичкина.
— Сидоренко наш, завхоз… Сдаёт нас УСБшникам с потрохами. Старый пень, а туда же… в шпионы подался. Видимо, на пенсию ему пора, причём с волчьим билетом. Готовлю документы на отчисление.
Третьим в списке был тот самый «безымянный» лейтенант с проходной. Вызванный в кабинет, он стоял навытяжку, стараясь не смотреть генералу в глаза. Скотников же сверлил его тяжёлым взглядом.
— Вольно, лейтенант. Разговор есть. Неприятный. Генерал встал и подошёл к окну, повернувшись к офицеру спиной.
— Я знаю, что информация утекает. И знаю, кто её носит.
Он резко обернулся.
— Синичкина. Варя. Кто бы мог подумать, да? Милая девушка, а работает на «соседей». В общем так, лейтенант, завтра её здесь не будет. Уволю с треском. Ты пока помалкивай, но будь в курсе.
Последним Скотников навестил завхоза Сидоренко в его каморке, пахнущей пылью и старой бумагой.
— Григорьич, — доверительно начал генерал, присаживаясь на шаткий стул.
— Житья нет от этих оперов.
— И не говорите, Игорь Васильевич, — закивал завхоз. — Топчут и топчут…
— Да если бы только топтали! Жеглов с Шараповым под нас копают. В УСБ доклады строчат, хотят нас с тобой подставить. Но я им устрою сладкую жизнь. Завтра же рапорты на стол положат и на гражданку.
Закончив «посев» информации, Скотников вернулся в свой кабинет, налил крепкого чаю и стал ждать. Тишина в кабинете казалась звенящей. За окном всё так же падал снег, укрывая следы, но здесь, внутри, следы должны были проявиться совсем скоро.
Телефон зазвонил через час. Резкая трель разорвала тишину, заставив генерала вздрогнуть. Он посмотрел на аппарат. Номер был городской, но Скотников нутром чуял, кто на том конце провода.
— Слушаю, Скотников.
— Приветствую, Игорь Васильевич, — голос Голованова в трубке звучал елейно, с деланным дружелюбием. — Как служба? Как настроение?
— Твоими молитвами, — сухо ответил генерал. — Что-то срочное?
— Да нет, собственно… Так, рабочий момент. Дошли до меня слухи, что ты там кадровые перестановки затеял. Чистку рядов, так сказать.
— Есть такое дело. Работаем, очищаемся.
— Это похвально. Только вот… — Голованов на секунду замялся, подбирая слова. — Ты бы с Сидоренко не горячился. Александр Григорьевич — сотрудник ценный, исполнительный. Не стоит его трогать. Поверь мне, ошибка это.
Скотников почувствовал, как губы сами собой растягиваются в хищной улыбке. Пазл сложился. Щелчок затвора прозвучал в его голове громче, чем голос собеседника.
— Я тебя услышал, — спокойно ответил он. — Разберёмся. Генерал положил трубку.
Сидоренко. Голованов просил за Сидоренко. А про то, что увольняют Сидоренко, Скотников сказал только одному человеку. Варе... Варваре Синичкиной.
Варя ... Варвара … Синичка … Птичка … Эта птичка в клювике унесла Голованову нечто такое, от чего Скотников чувствовал себя попавшим в тиски, и эти тиски сжимались всё сильней …

Глава вторая. Капроновое сердечко.

Скотников закрыл дверь кабинета на ключ. Щелчок замка прозвучал как выстрел в пустом тире. Варя стояла посреди кабинета, бледная, как лист бумаги, на котором написали смертный приговор. Она уже знала, что он знает. Генерал не орал. Он просто прошёл к своему столу, грузно опустился в кресло и посмотрел на неё взглядом, которым обычно смотрят на пробитый радиатор посреди тундры.
— Ну, рассказывай, — тихо сказал он. — Как же ты, Варвара Владимировна, дошла до жизни такой? Почём нынче совесть лейтенантская?
Варя молчала, кусая губы.
— Я тебя спрашиваю! — рявкнул Скотников так, что стёкла в шкафу звякнули. — Голованов тебе что пообещал? Звёздочку? Квартиру? Или просто жизнь сладкую в их гадюшнике?
— Ничего, — прошептала Варя. Слёзы, которые она держала внутри последние сутки, наконец прорвали плотину. — Он ничего не обещал… Он… шантажировал.
Скотников нахмурился. Шантаж — это было интересно. Шантаж менял дело.
— Чем? Ты у нас без году неделя, грехов накопить не успела. Чем он мог тебя взять?
Варя всхлипнула, вытерла лицо ладонью и, глядя в пол, начала говорить. Её рассказ был сбивчивым, стыдным, пропитанным запахом того самого дешёвого виски, который Жеглов притащил в тот проклятый вечер.
Она вспомнила, как после третьего тоста «за научный подход» её повело. Как она неловко взмахнула рукой и опрокинула на себя полбутылки липкого пойла. Как побежала искать, где переодеться и привести себя в порядок, потому что в мужском туалете было занято, а в кабинете оперов стоял дым коромыслом.
Она плутала по коридорам, пока не наткнулась на приоткрытую дверь. Кабинет был тёмный, пафосный, с запахом дорогой кожи. Она решила, что это гостевой кабинет или чей-то из начальства, кто давно ушёл. Там она стянула пропитанные виски колготки. Голова кружилась, алкоголь ударил в кровь весельем. Ей показалось забавным оставить «след».
— Я… я их сложила, — шептала Варя, заливаясь краской. — В форме… сердечка. На столе.
— Сердечка, — эхом повторил Скотников. Лицо его было каменным.
— Да. А на столе лежал «Полароид». Старый, кассетный. Я подумала, будет забавно. Сфоткала. Хотела ребятам показать, посмеяться… А потом… потом я, наверное, её там забыла. Или выронила. Я плохо помню, товарищ генерал. А нет… Я потом её в сумочке нашла…
Скотников потёр переносицу.
— Допустим. Дура пьяная — это не преступление, это состояние души русского милиционера. Дальше что?
— На следующий день… — Варя шмыгнула носом. — Я шла к метро. Остановилась чёрная «Волга». Окно опустилось, там он. Голованов. Улыбается так… по-доброму. Говорит: «Садись, Варя, нам по пути». Я села. Он представился другом вашим лучшим. Сказал: «Мы с Иванычем — не разлей вода, пуд соли съели».
Скотников скрипнул зубами. «Иваныч». Никто, кроме жены, его так не называл. Даже враги звали Игорем Васильевичем. — И что этот «друг» хотел?
— Он сказал, что у вас скоро день рождения. Что хочет вас разыграть по-дружески. Спросил, нет ли у меня чего-нибудь такого… весёлого. Какой-нибудь шутки, чтобы вы посмеялись. И я… я как дура… Я подумала, что фото колготок сердечком на столе большого начальника — это смешно. Я отдала ему снимок.
— Отдала, — констатировал Скотников. — Своими руками.
— Я не знала, кто он! — крикнула Варя. — Я думала, это ваш друг! А через день он встретил меня снова. И тон у него был уже другой. Он сказал, что теперь я его «глаза и уши» в вашем отделе.
— А если нет? — спросил генерал.
— А если нет, то эта фотография вместе с рапортом о пьянстве на рабочем месте и аморальном поведении окажется в местной жёлтой прессе. И в «Жизни». С заголовком про оргии в отделе убойного. И что меня уволят с позором, и родителей опозорят…
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник в углу, переваривая электричество.
Скотников встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.
— Бумаги подписывала? — резко спросил он. — О сотрудничестве? Согласие на вербовку?
— Нет, — мотнула головой Варя. — Ничего не давала. Только угрожал.
— Так, — генерал остановился напротив неё. — Фотография. Полароидная. Она одна?
— Одна. Она же сразу вылезает… Негативов нет.
— Копию он тебе показывал?
— Нет. Только тот самый снимок вертел перед носом.
Скотников хмыкнул. Пазл не просто сложился — он заиграл красками. Голованов, этот кабинетный червь, пришёл к нему, Скотникову, с ксерокопией. Или сканом. Но оригинал — единственный, химический, на картонной подложке — лежал у Голованова в сейфе или в кармане.
Это меняло всё. Это превращало трагедию в фарс, а предательство — в оперативную комбинацию. Мысленный крокодил, который напал на Скотникова и ел его живьем, вдруг поперхнулся, закашлялся и Скотников тут же представил большую азиатскую гадюку, а еще лучше и кобру, извивающихся в зубастой пасти.
— Значит так, Синичка, — голос Скотникова стал деловым и жёстким, как арматура. — Слёзы вытерла. Сопли убрала. Ты, конечно, дура набитая, но ты — моя дура. А своих я этим упырям из УСБ на съедение не отдаю.
Варя подняла на него заплаканные глаза. В них мелькнула надежда.
— Вы… вы меня не уволите?
— Уволю, — пообещал Скотников. — Если ещё раз увижу колготки на столе. А сейчас слушай боевую задачу. Голованов держит тебя за крючок, который существует в единственном экземпляре. Если этого снимка не станет — у него на тебя ничего нет. Слова к делу не пришьёшь, а пьянка… кто из нас не без греха?
Он наклонился к ней, и его лицо расплылось в хищной, злой улыбке.
— Мы проведём контроперацию. Тихо. Без Жеглова и Шарапова — эти двое дров наломают, потом лес не вырастет. Только ты и я.
— Что я должна делать? — Варя выпрямилась. Страх уходил, уступая место холодной злости на того, кто её подставил.
— Ты будешь играть свою роль. Ты будешь испуганной, послушной девочкой, которая очень боится за свою репутацию. Но главное… — Скотников сжал кулак. — Мы сделаем так, что Виктор Сергеевич сам принесёт мне эту фотографию. В зубах. И будет вилять хвостом, чтобы я её забрал.
— Но как? — удивилась Варя. — У каждого человека есть слабое место, — философски заметил генерал. — У тебя — стыд. А у Голованова — страх потерять кресло. Мы просто поменяем вас местами.
Он подошёл к сейфу, достал оттуда папку с делом по психбольнице, которую Варя так блестяще отработала. — Ты выяснила, что там левые аппараты и мёртвые души. А теперь мы выясним, кто именно крышует этот бардак в Управлении. И я ставлю ящик коньяка против твоих дырявых колготок, что ниточки ведут к нашему «другу».
Скотников положил тяжёлую ладонь ей на плечо. — Работай, Синичка. Теперь ты двойной агент. Только в этот раз — на нашей стороне. — Есть, товарищ генерал! — выдохнула она.
— И, Варя, — уже у двери окликнул её Скотников. — Да? — В следующий раз, когда будешь пить виски — закусывай. И колготки прячь в сумочку.
Варя впервые за два дня улыбнулась. — Так точно.
Когда дверь за ней закрылась, Скотников подошёл к окну. Снег всё так же падал на город, укрывая грязь. Но генерал знал: грязь никуда не делась. Просто теперь он точно знал, где взять лопату, чтобы эту грязь вычистить. И лопатой этой будет сам начальник УСБ.

Глава третья. Кобра и Кашалот.

В салоне пахло бензином, мокрой овчиной, табачным перегаром и безнадёгой зимнего маршрута. Старенький «ПАЗик» трясся так, будто его главной задачей было не доставить пассажиров, а взбить их в однородную массу. Водитель машрутки, непрерывно куря, явно считал себя не водителем, а командиром эскадрильи Люфтваффе, лихо входя в повороты на полной скорости, внезапно тормозя на красный свет светофора и так же внезапно стартуя с автобусных остановок. Из кассетного магнитофона несся хрипло-надрывный шансон:
Аттестат в крови, по бокам конвой, -
А меня везут под сирены вой
И теперь там ждут друзья новые,
А предметы там уголовные.
Варя Синичкина сидела у обледенелого окна, одной рукой судорожно держась за поручень соседнего сиденья, второй прижимая к груди портфель. Внутри него лежала бомба. Не тротиловая, конечно, — бумажная. Но, как учил генерал Скотников, бумага порой рвёт людей на куски куда эффективнее осколочной гранаты.
Она прикрыла глаза, мысленно прокручивая утренний инструктаж. Голос генерала звучал в голове так отчётливо, словно он сидел на соседнем сиденье и дымил в форточку.
— Значит так, Синичка. В психушку ты едешь официально. Легенда железобетонная: подписываешь протоколы осмотра мест происшествий. Те самые, где наши «птицы» падали — кто из окон, кто в колодцы. Бумажная волокита, скука смертная, никто и ухом не поведёт.
Варя вспомнила, как Скотников ходил по кабинету, заложив руки за спину, и его тяжёлые ботинки скрипели по паркету.
— Но это — фантик. А начинка — вот она.
Он положил перед ней тонкую папку. Внутри лежал рапорт. Фальшивый от первой до последней буквы, но составленный с таким бюрократическим изяществом, что Станиславский бы зарыдал от зависти.
«Рапорт на имя начальника убойного отдела майора Жеглова Г.Е. от источника "Гвоздь"».
Текст гласил, что начальник УСБ генерал Голованов, пользуясь служебным положением, склоняет сотрудниц к сожительству, а в качестве гарантии молчания собирает компромат: фотографии интимного характера с личными вещами жертв. И что эти «трофеи» он хранит в личном сейфе, периодически доставая, чтобы потешить своё эго.
— Твоя задача, — говорил Скотников, наклоняясь к ней, — сделать так, чтобы этот бред сумасшедшего прочитала Герда Горская. Якобы случайно. Якобы ты, молодая-зелёная, «клювом щёлкнула» и оставила секретный документ без присмотра.
— А она поверит? — усомнилась тогда Варя.
Скотников усмехнулся. Усмешка у него была страшная, как трещина на льду.
— Она не просто поверит, Варя. Она вцепится в это, как голодная пиранья в кусок мяса. Ты, наверное, думаешь, что они там, наверху, все друг другу руки моют? Как бы не так.
Генерал налил себе чаю — чёрного, густого, как нефть.
— Герда Горская и Игорь Голованов — это не просто враги. Это зоология, Варя. Голованов её ненавидит люто. Она ему половину показателей портит. Он дела шьёт на оперов, а она их в суде разваливает, да ещё и статьи про него пишет в газеты. Знаешь, как он её называет?
Скотников сложил пальцы руки в характерный жест — согнутая ладонь, напоминающая капюшон змеи.
— «Кобра». Он так и говорит: «Опять эта кобра шипела». А она его за глаза величает «Кашалотом, выплывшим на мель». Мол, туша большая, вони много, а толку — ноль. Она спит и видит, как бы его утопить. И тут ты. С таким подарком.
Автобус дёрнулся, останавливаясь. Варя открыла глаза. Психбольница №14 встречала её серыми стенами и привычным ощущением, что нормальность здесь — понятие относительное.
***
В приёмной было тихо. Секретаря по-прежнему не наблюдалось, зато за столом, обложившись кодексами, восседала Герда Сахипзадовна Горская. Выглядела она так, словно только что выиграла процесс против Господа Бога.
Увидев Варю, она лишь слегка приподняла бровь.
— А, Синичкина. Опять вы. Что на этот раз? Снова будете учить меня работать или матрасы считать приехали?
— Протоколы, — выдохнула Варя, стараясь выглядеть уставшей и замотанной. — Подписать надо. По тем случаям… с падениями. Генерал требует, чтобы всё было закрыто сегодняшним числом.
Она подошла к столу и начала выкладывать бумаги. Движения её были нарочито суетливыми.
— Вот здесь… и здесь… и ещё акт осмотра колодца…
Герда взяла ручку, всем своим видом показывая, какое одолжение она делает следствию.
— У вас тут формулировка кривая, — заметила она, читая первый лист. — «Упал по неосторожности». Надо писать: «Вследствие личной неосторожности и нарушения правил пребывания». Учитесь юридической точности, милочка.
— Исправим, — покорно кивнула Варя. — Герда Сахипзадовна, можно я воды налью? У вас тут духота, а я с утра на ногах.
— В кулере, — махнула рукой Горская, не отрываясь от бумаг.
Варя отошла к кулеру, который стоял в углу. На столе, прямо перед носом у Герды, осталась лежать папка.
За спиной Вари раздался шорох. Это Герда открывала папку, тайно знакомясь с содержимым.
И верхним листом там лежал не протокол осмотра, а тот самый рапорт. Крупным шрифтом: «О недостойном поведении начальника УСБ генерал-майора Голованова».
Варя медленно наливала воду в пластиковый стаканчик. Сердце стучало где-то в горле. Она считала секунды. Раз. Два. Три. Шорох бумаги затих.
Варя знала, что сейчас происходит. Герда не читала протокол. Герда увидела знакомую фамилию. Фамилию своего заклятого врага.
Герда сидела неподвижно. Её глаза за стёклами очков без оправы бегали по строчкам рапорта с такой скоростью, будто сканировали текст. Губы были плотно сжаты, но в уголках таилась хищная, злая улыбка.
«Фотографии с личными вещами… Аморальные предложения… Шантаж сотрудниц…» — эти фразы должны были сейчас взрываться в её мозгу, как фейерверк.
Варя краем глаза увидела, что Герда с просветленным лицом закрыла и отодвинула папку от себя, как будто ничего и не было, и стала подписывать протоколы дальше. Варя развернулась и сделала шаг к столу.
— Герда Сахипзадовна, вы так быстро все подписали! Чувствует профессионал своего дела. Я теперь успею на маршрутку.
Герда медленно подняла на неё глаза. В них плескался такой ледяной восторг, что Варе стало не по себе.
— Идите, Варя. Идите.
Варя схватила протоколы и почти выбежала из кабинета. Оказавшись в коридоре, она прислонилась спиной к прохладной стене и выдохнула. Руки дрожали, но уже не от страха, а от напряжения сыгранной роли.
***
Ресторан «Прага» гудел от негромкой музыки, шёпота деловых бесед и звона бокалов. Свет был мягким, а атмосфера — дорогой. Генерал-майор Голованов сидел за столиком у окна с женой Ириной, крупной, ухоженной женщиной с цепким, знающим взглядом. Он расслабился, наслаждаясь вечером и ощущением собственной важности.
— Хорошо сидим, Витя, — сказала Ирина, поправляя жемчужное ожерелье. — Ты хоть иногда отдыхай, а то так и сгоришь на своей «борьбе за чистоту рядов».
— Я и отдыхаю, — хмыкнул Голованов. — Чистые ряды требуют постоянной чистки, Ирочка. Недавно вот одну крысу вычислил у Скотникова…
— Какая тебе разница? — Ирина встала. — Пойду, припудрю носик, а то эти твои разговоры о «крысах» заставляют чувствовать себя, как в лабораторном виварии.
Как только Ирина скрылась за тяжёлой портьерой, ведущей к дамской комнате, к столу Голованова быстрым и хищным шагом подошла Герда Горская. Она была одета в строгий чёрный костюм и белую рубашку с отложным воротником, и в этом полумраке казалась ожившей тенью.
Голованов поднял голову, узнал её и поморщился, как от кислого лимона.
— Вы что здесь делаете, Горская? — Пришла поужинать, Игорь Васильевич, — Герда склонилась над столом так, что её голос стал интимным, но стальным. — И заодно сообщить вам радостную весть. Я знаю всё.
Голованов, который собирался рявкнуть что-то о нарушении личного пространства, внезапно поперхнулся воздухом. Знает всё? Он инстинктивно прикрыл ладонью нагрудный карман, где не было ничего, кроме портмоне.
Не дав ему даже открыть рта, Герда запустила свой монолог — поток юридически выверенных и одновременно едких обвинений:
— Я знаю о ваших фотографиях интимного характера с личными вещами жертв. Я знаю, что эти «трофеи» вы храните в личном сейфе, периодически доставая, чтобы потешить своё эго. Это не просто «аморальное поведение», Виктор Сергеевич, — это целая палитра нарушений!
Она начала перечислять, повышая тон на каждом новом термине, словно забивала гвозди, а Голованов пытался слушать этот «поток сознания», но слова и словосочетания доходили до него обрывками, как через ватную стену.
— Вы знаете, что такое харасмент? Это не Америка, это наши реалии! Вы нарушили уставные правила взаимоотношений…. это неуставные отношения…. граничащие с оскорблением и превышением должностных полномочий! Это и «аморалка» …. и «нарушение субординации»…. и «компромат на личную жизнь»! Вы вели себя непристойно …., вы опускали подчинённых! Всё это, Игорь Васильевич, тянет не на выговор, а на уголовную статью, и вы это знаете не хуже меня!
Голованов сидел в ступоре, в ушах стоял непрерывный звон, сродни свисту телевизора на котором закончился эфир. Лицо его покрылось багровыми пятнами. Слова сыпались на него, как град, и его мозг, привыкший к чётким рапортам, не мог их обработать. Он слышал только змеиный шип, несущий угрозу.
«Харасмент»… «Харя»… Она назвала его «харей» и «ментом»? Прямо здесь, в ресторане, при всём народе? Зачем? Почему? Что она хотела этим сказать? Неужели это всё из-за какой-то одной фотографии? Той, что лежит у него в сейфе? Единственной…
Закончив, Герда Горская не стала ждать ответа. На её лице, за стёклами очков, вспыхнуло неподдельное, холодное самодовольство — это было личное торжество разума над грубой силой. И главное — враг был побит и унижен. Она подарила Голованову последний, презрительный взгляд, подтверждающий его полный разгром, и, не оглядываясь, твёрдым шагом удалилась.
Секундой позже Ирина вышла из-за портьеры. Она не слышала всего, но видела финал сцены и мученическое выражение лица мужа. Она подошла к столу, посмотрела на ошалелого Голованова и холодно констатировала:
— Ну, что, Витя, ты опять во что-то вляпался. Я тебе дам совет, и надеюсь, в этот раз ты не будешь орать, как прапорщик, пытающийся заглушить танк, а последуешь ему. Верни, всё что взял, и всё что не твоё обратно.
Ирина села за стол, взяла салфетку, чтобы промокнуть губы, и спокойно добавила: — И немедленно.

Глава четвертая. Разоблачитель.

Зимнее утро выдалось на редкость обманчивым. С ночи потеплело, и морозное затишье сменилось сырой, тягучей оттепелью. С крыш капало, но под ногами хлюпала не талая вода, а жидкая грязь, которую вчерашний снегопад не успел скрыть. Генерал Скотников сидел за столом, подписывая ворох бумаг, когда телефон на его столе зазвонил резко и требовательно.
Это был Голованов.
— Игорь Васильевич, приветствую, — голос Виктора Степановича звучал официально, но в нём не было прежней елейности. Зато не было и привычной надменности — только сдержанная сухость, как у человека, только что чудом избежавшего аварии.
— Слушаю, Виктор Степанович. Чем могу помочь?
— У меня к вам два момента. Во-первых, по делу Пальцева. Вы можете продолжать разработку. Но без фанатизма, понимаете? Версия о вине Морозова, Лозового и Сокольчук  должна оставаться основной. Мне не нужно, чтобы вы ворошили прошлое с целью найти там что-то... лишнее. Вы меня поняли?
— Предельно, — коротко ответил Скотников. Пальцев был его целью, и это уже была победа.
— И второе, — Голованов прокашлялся. — Наше управление больше не нуждается в некоторых… предметах. Скоро к вам прибудет нарочный. Он передаст вам то, что нам теперь абсолютно ни к чему. Считайте, это жест доброй воли и восстановление нормальных служебных отношений.
— Ожидаю, — хмыкнул Скотников. Восстановление отношений? Отлично. Голованов проглотил наживку целиком и принёс поноску в зубах, как и ожидалось.
Не успел генерал положить трубку, как в дверь его кабинета тихонько постучали. В приоткрытую щель заглянула Варя Синичкина.
— Товарищ генерал, к вам нарочный от Голованова. Секретный пакет.
— Проси, — кивнул Скотников.
В кабинет вошёл Полунин. Он выглядел напряжённым, его глаза бегали по стенам, словно ожидая подвоха. Полунин был всего лишь пешкой в этой игре, но сейчас он исполнял роль гонца, приносящего дань. Он передал Скотникову толстый конверт, запечатанный красной сургучной печатью УСБ. Отдал честь по всей форме и, не дожидаясь ни слова, поспешно вышел.
Скотников медленно взял конверт.
— Синичка, закрой дверь, — сказал он, не отрывая взгляда от красной печати.
Варя послушно заперла за Полуниным.
— А теперь, Варвара Владимировна, — Скотников взял канцелярский нож и аккуратно разрезал бумагу, — давай посмотрим на стоимость кресла генерала Голованова.
Он вытащил из конверта единственный, плотный, прямоугольный снимок. Точно такой же, какой он видел в руках у Голованова, — но теперь уже полароидный, с характерной толстой белой рамкой. На снимке, в полумраке, лежали колготки, сложенные в форме нелепого, жалкого сердечка.
Варя вздрогнула, но не отвела глаз.
Скотников внимательно посмотрел на фотографию, потом перевёл взгляд на Варю, потом снова на снимок.
— Казённый виварий, да, Синичка? — тихо спросил он.
Он поднёс снимок к большой пепельнице на столе. Достал зажигалку. Раздался характерный «зипповский» щелчок крышки. Запахло бензином, как у хорошо прогретого автомобильного мотора.  Пламя вспыхнуло. Жёлтый, плотный картон загорелся быстро и жадно. Капроновое сердечко съёжилось и обуглилось в считанные секунды.
Варя смотрела, как исчезает её позор, как тает угроза, как рассеивается страх. Когда огонь дошёл до середины, Скотников уронил догорающий снимок в пепельницу.
По комнате поплыл лёгкий, горький запах жжёной пластмассы и бумаги.
— Всё, — сказал Скотников. — Больше нет. — Спасибо, товарищ генерал, — голос Вари был почти неслышен, но искренен.
На их лицах расцвели одинаковые, не сдерживаемые ни уставом, ни субординацией радостные улыбки.
***
Через час генерал Скотников собрал в своём кабинете оперативников. Жеглов, Шарапов и завхоз Сидоренко заняли свои места. Варя, как всегда, держала блокнот.
Скотников встал и, окинув всех тяжёлым взглядом, произнёс: — Внимание. Совещание. Мы провели тайную оперативную операцию по проверке личного состава. Целью была работа с внутренней утечкой информации. Сегодня я официально объявляю: операция завершена. Информаторов в нашем отделе не выявлено.
Генерал сделал паузу, давая словам осесть.
— Дальнейшие разговоры на эту тему я считаю провокацией и паникёрством. Мы — единый коллектив. Продолжаем работать в штатном режиме. Приступаем.
Генерал сел. Оперативники начали выкладывать бумаги, обсуждая детали дела.
— Теперь, когда у нас освободились руки, — сказал Скотников, — мы можем вплотную заняться Пальцевым. Вызовем его сюда и допросим.
— Отлично, — откликнулся Шарапов, поглаживая обложку килограммового телефонного справочника города, — привезем его сюда, прессанем и расколем гниду.
— А мне кажется, — раздался голос Синичкиной, — «колоть» подозреваемого — это противозаконно. А во-вторых, вы же не хотите, чтобы завтра в утренних газетах появилась статья «Оборотни в погонах пытают больного человека телефонным справочником».
— А с чего это он вдруг больной? Три дня назад этот больной чуть не угробил трех человек голыми кулаками… — недовольно проворчал Шарапов и потрогал левую скулу, на которой виднелись заживающие ссадины.
— Значит так и запишем, — веско проговорил Жеглов. — Пальцева переводим по делу свидетелем, вызываем его сюда и снимаем с него показания под полиграф.
— Глеб Егорыч… Какой полиграф… Откуда он у нас… Мы до сих пор протоколы и рапорты на пишущей машинке печатаем, — произнес жалобно Шарапов.
— Не надо… Вот этого уже не надо. Давайте без паники, — продолжил Жеглов. — Попросим полиграф и оператора у наших коллег из серого дома. Уверен, что наш завхоз, прапорщик Сидоренко, с этим делом справится.
Не прошло и часа, как полиграф  Р-311 «АКСОН-М» стоял во всей его технической красе посреди комнаты на столе.
Оперативники кольцом окружили невиданный прибор и с удивлением разглядывали его. Корпус с потертой от многолетнего использования краской зеленого защитного цвета, громадные радиолампы, поблескивающие никелем рычажки, тумблеры из черного карболита, слегка потертые таблички с надписями «ВКЛ», «ВЫКЛ», «РЕЗОНАНС», «РЕВЕРС», «ПОТОК», «РЕЖИМ», «НАПРЯЖЕНИЕ».
Стеклянные разноцветные индикаторы, под которыми прятались лампочки, змеиные пучки переплетенных между собой проводов с воткнутыми в корпус полиграфа штекерами, как на телефонной станции Смольного, амперметр со стрелкой, угрожающе подрагивающей в такт гудению блока питания с двумя громадными трансформаторами.
И черная, траурная металлическая табличка с надписью «ПАМЯТКА ПО ИСПОЛЬЗОВАНИЮ» с  мелкими белыми надписями, выцветшими от времени и частого использования.
Вишенкой на торте был встроенный прямо в корпус аппарата ленточный самописец с четырьмя металлическими перьями, успевший уже начертать некие кривые чернильные загогулины на рулоне бумаги, лист которой выползал из недр «АКСОНа-М».
Прапорщик Сидоренко сиял, преданным взглядом поедая начальство, продолжая радоваться, что в рядах сотрудников милиции нет предателей. Рядом с прапорщиком скромно стоял пожилой дедок — широкоплечий, среднего роста и со свирепо выпяченной вперед бульдожьей челюстью.
— Ну, рассказывайте, Александр Григорьевич, — обратился к прапорщику Жеглов.
— А что тут рассказывать! — радостно начал Александр Григорьевич. — Аппарат надежный, проверенный временем, испытанный. Стоял в музее Славы НКВД. Потом музей временно законсервировали во время всеобщей гласности, но все в целости и в сохранности. Вот Иван Лаврентьевич не даст соврать, — перевел взгляд прапорщик на дедка.
Иван Лаврентьевич, услышав, что слово предоставляют ему, и кашлянув пару раз для приличия, произнес скрипучим голосом: — Вы, товарищи, ведите его сюда. Он нам сейчас все расскажет… Знаете, как его назвали «враги народа» и диссиденты. – Он торжествующе обвел взглядом присутствующих и после паузы добавил – Они его называли – Ра-зо-бла-чи-тель! 
Шарапов, которому слово «разоблачитель» очень понравилось, сказал: — Завтра, дорогой Иван Лаврентьевич, завтра. Вы сегодня все подготовьте, настройте, и завтра часов в 11 мы всем этим и займемся.

Глава пятая. Полиграф полиграфыч.

Кабинет для «спецобследования» был больше похож на заброшенную лабораторию. Воздух пах пылью, озоном и старым страхом.
В центре, на отдельном столике, покоился Р-311 «АКСОН-М», он же легендарный «Разоблачитель»  — гудящий, потрескивающий монстр из эпохи, когда правду добывали не байтами, а амперметрами.
Пальцев сидел в кресле под светом направленной ему в лицо настольной лампы, спокойный, как будто пришёл на профилактический осмотр. К его пальцам, груди и вискам тянулись провода в тканевой оплётке, заканчивающиеся холодными присосками и клипсами.
Шарапов наблюдал со стороны, а Жеглов стоял у самого прибора, всматриваясь в дрожащие иглы самописцев.
— Ну что, Аркадий Фёдорович, познакомимся поближе? — Жеглов положил руку на тёплый корпус «АКСОН-М». — Он, между прочим, слушает не только сердце. Он слушает тишину между словами. Включаем.
Иван Лаврентьевич Ромов, оператор полиграфа, щёлкнул тумблером. Гудение радиоламп усилилось, превратившись в низкий, угрожающий фон. Раздалась серия механических щелчков — сработали реле, перебрасывая контакты.
Четыре самописца ожили, их металлические «лапки» дёрнулись и заскользили по бесконечной бумажной ленте, вычерчивая нервные, зубчатые графики.
— Вопрос первый, — начал Жеглов, не отрывая глаз от центрального жёлтого «глаза», мерцавшего в такт пульсу Пальцева. — Вы знали о существовании аппарата ПП-47 в подвале психдиспансера №14 до начала нашего расследования?
Пальцев медленно моргнул. — Я слышал слухи. Как главный врач, я имел доступ к инвентаризационным базам. Там были аномалии.
На панели красная лампа «НАПРЯЖЕНИЕ» горела ровно, но зелёная «НОРМА» — погасла. Иглы на двух самописцах рванулись вверх, вычертив острый пик. Щёлк-щелк-щелк — застрекотали реле.
— Слухи, — хмыкнул Жеглов. — А теперь вопрос второй. Вы передавали кому-либо технические данные или схемы, связанные с резонансным воздействием на нервную систему?
— Нет, — ответил Пальцев слишком быстро.
Зелёный индикатор «НОРМА» даже не вспыхнул. Жёлтый «глаз» синхронизации начал мерцать хаотично. Самописец, отвечающий за кожно-гальваническую реакцию, завизжал иглой, выдав серию частых, мелких зубцов. Воздух стал гуще.
— Вижу, — пробормотал Жеглов. — Технику вы знаете. А людей? Вопрос третий: вы лично встречались с главным врачом Касьяновым Ильёй Петровичем вне стен учреждений?
Пауза. Пальцев посмотрел куда-то в пространство над головой Жеглова. — Нет. Не встречался.
В этот раз среагировали все датчики. Даже пояс дыхания зафиксировал задержку. Реле щёлкали, как разозлённые насекомые. Гул ламп стал выше, на грани писка. Но графики не показывали классического страха лжеца. Они показывали… концентрацию. Чрезмерную, неестественную концентрацию. Будто весь организм Пальцева был направлен не на то, чтобы скрыть эмоцию, а на решение сложной внутренней задачи.
— Скажите, Пальцев, вам приходилось применять перфоратор в каких-либо других целях, помимо строительных работ? – продолжил Шарапов.
— Весьма вероятно… скорее нет. Не помню. – Пальцев продолжал смотреть в пространство.
Красные лампочки полыхнули огнем синхронно со всплеском перьев самописца и потухли.
— Еще вопрос, Пальцев, – снова вступил в беседу Жеглов, – где вы научились так мастерски драться?
— Тут все просто, — без запинки ответил Пальцев, — в армии мы изучали боевое самбо. А потом, в 90-е годы, после демобилизации, ездил в Японию на соревнования по боям без правил. Там мы и обменялись опытом…
Полиграф одобрительно замигал зеленым в такт щелчкам электромагнитных реле самописца.
— А что вы делали в вентиляционной шахте в ночь на 24 ноября? – задал следующий вопрос Шарапов.
— Собачек я там кормлю… бездомных… жалко тварей божьих… голодные… холодные… а в теплотрассу не каждый собачник полезет… — начал рассказывать Пальцев с жалостливой интонацией в голосе и, предупреждая следующий вопрос, сказал: — А вас я тогда испугался… Думал, бандиты… да еще и стреляют…
Самописцы забегали вразнобой, но ни один индикатор не моргнул.
— Кто закрыл кирпичными перегородками подземные коридоры? – вставила свой вопрос из темноты кабинета Варя.
— А это, Варвара Владимировна, все по предписанию пожарной инспекции. Световые проемы тоннелей не соответствуют размерам существующих противопожарных нормативов.
Полиграф внезапно из оцепенения выдал череду красно-желто-зеленых сигналов, а самописцы бодренько нарисовали картину «сосновый бор во время урагана».
— Еще вопрос, – продолжил Жеглов в надежде, что Пальцев инстинктивно будет поворачивать голову на голос спрашивающего, – что вы знаете о четырех несчастных случаях в больнице… с падениями с высоты… за последнюю неделю?
— А ничего не знаю, а если что-то и знаю, то только от Касьянова и городских газет… — все так же спокойно ответил Пальцев. — И вообще, гражданин начальник, устал я, ведите меня обратно в камеру, — продолжил с блатными интонациями Пальцев. — У нас с вами как бы добровольная беседа, а у меня процедуры в больнице через час….
Полиграф, совсем недавно рисовавший сосновый бор, замигал желтыми огоньками, и перья самописца вдруг решили доказать, что начертание параллельных линий им тоже доступно.
Иван Лаврентьевич, высунувшись по пояс из-за полиграфа, яростно жестикулировал и что-то артикулировал. Теперь он был не похож на доброго дедушку: на Жеглова смотрел матерый волкодав, почуявший запах дичи и ждущий команды «Фас!».
Жеглов тоже почувствовал ледяную мурашку по спине и ощущение рыбака, который понял, что рыба уже на крючке и надо подсекать.
Он перешёл к главному. — Последний вопрос, Аркадий Фёдорович. И будьте любезны, для истории. Кто такой Большой Человек?
Пальцев не ответил. Он просто сидел, глядя прямо на Жеглова. Но в его взгляде было не пустое упрямство, а титаническое, почти физическое усилие. Казалось, он не отмалчивается, а удерживает что-то внутри себя силой воли.
— КТО. ТАКОЙ. БОЛЬШОЙ. ЧЕЛОВЕК, АРКАДИЙ ФЕДОРОВИЧ? ГОВОРИТЕ! – повторил Жеглов.
И тут Р-311 «АКСОН-М» взбесился. Жёлтый «глаз» синхронизации замигал бешено. Красный «НАПРЯЖЕНИЕ» вспыхнул ослепительно ярко. Все четыре самописца захлебнулись, их иглы замерли в крайних положениях, упираясь в ограничители, и начали дрожать, рвя бумагу.
Гул превратился в мощное, невыносимое гудение-вой. Пальцев весь закаменел, напрягся, и от его тела стала отделяться дымка. В напряжённой тишине, нарушаемой только шипением дыма, картина сложилась для большинства присутствующих однозначно: дым шёл прямо от Пальцева. В искажённом паникой восприятии, в полумраке кабинета, казалось, что едкий чад валит из его затылка, будто мозг, не выдержав давления, начал тлеть.
— Господи! У него голова дымится! — ахнул Иван Лаврентьевич.
— Вырубай его! — рявкнул Жеглов, отпрыгивая от клубов дыма.
Шарапов, действуя на рефлексах, решил, что источник аномалии — сам человек. Его взгляд упал на толстенный, килограммовый «Телефонный справочник» на столе. Без лишних раздумий он схватил его, замахнулся и сделал шаг к Пальцеву, намереваясь «вырубить» его этой импровизированной дубинкой.
— Я и пытаюсь! — сквозь зубы процедил Шарапов, наводя справочник на висок бесстрастного Пальцева.
— ДА НЕТ ЖЕ, ДУБИНА! — взревел Жеглов, указывая пальцем на дымящуюся тушку блока питания «АКСОНа», стоящего как раз под стулом, на котором сидел Пальцев. — ВЫРУБАЙ ПОЛИГРАФ ИЗ СЕТИ! РАЗЪЕМ В СТЕНЕ!
Шарапов замер с занесённым справочником, осознал абсурдность ситуации, швырнул книгу на пол и, откашлявшись от дыма, рванул к стене, чтобы выдернуть вилку.
С последним щелчком реле и затухающим гулом в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающих ламп и сдержанным кашлем.
К дыму, валившему из блока питания, и резкому запаху паленой трансформаторной обмотки добавилось пламя.
Варя, из неизвестно откуда взявшегося огнетушителя, ударила углекислотной струей прямо в блок питания, но реактивной силой её откинуло назад и вправо, прямо на стеклянные колбы ламп полиграфа. Настольная лампа, светившая на Пальцева, свалилась на пол и потухла.
Помещение заволокло дымом, копотью и свежеморозным туманом огнетушителя, в котором раздавался грохот падающей мебели и треск бьющихся ламп, сопровождаемый тройным потоком мата.
Кто-то догадался то ли открыть, то ли выбить окно, и свежий поток воздуха вынес зловещий туман на улицу.
Жеглов, всё ещё отплёвываясь от вкуса гари, оглядел последствия и с ужасом обнаружил: Пальцев сбежал.
В кабинет, потягивая воздух носом, заглянул Скотников и рыкнул: — Что тут у вас происходит? Извержение Везувия? Фокусима рванула?
— Товарищ генерал, разрешите доложить, — решил принять на себя удар Шарапов. — Полиграфическое исследование завершено, но подэкспертный покинул нас, не дожидаясь выдачи заключения... — и Шарапов ткнул пальцем в сторону окна.
— Да, здесь он ваш… подэкспертный… — ответил Скотников. — Вон в коридоре стоит, вместе с Гердой Спахиздаковной. — И угрюмо добавил: — Утром ко мне. С результатами.
И действительно, Пальцев, всё так же спокойный, стоял в коридоре вместе с Гердой, медленно обтирая платком слезящиеся от дыма глаза. Он даже не шелохнулся, когда мимо него прошагал генерал Скотников. Его взгляд, холодный и расчётливый, встретился с взглядом Шарапова.
— Извините за неудобства, — тихо сказал Шарапов. — Старое оборудование. Ненадёжное. Часто перегорает от… скачков напряжения.
— Ну, что ж… бывает… и не такое бывает, Владимир Сергеевич, — поддакнул Пальцев. — Надеюсь, на сегодня наше собеседование закончено. — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Тогда мы удалимся. Хорошего вечера.
Шарапов стоял оцепеневший, как одна из соляных статуй семейства Лота, когда его кто-то тронул за локоть, и голос Вари Синичкиной произнес: — Володя, не переживай. Я все записала на диктофон. Протокол исследований оформим задним числом. Он уже просто формальность. Главное, мы теперь знаем, что Пальцев в этой истории просто прикрытие.

Глава седьмая. Побег.

Утро наступило внезапно, залив серым, безжизненным светом пожелтевшие жалюзи кабинета. Гололед на тротуарах не доставил особых неприятностей оперативникам, ночевавшим в отделе, а вот завхоз, бегавший к мусорным бакам с остатками вчерашнего пожара, пару раз навернулся на повороте и теперь, морщась, поминутно потирал поясницу.
Иван Лаврентьевич Ромов, на удивление, не расстроился из-за подгоревшего полиграфа. Напротив, в нем проснулся азарт старого технаря. Он быстро смотался домой и вернулся с ворохом запчастей. Блок питания, правда, пришлось заменить на импульсный made in China, выдранный из старого системного блока, но в остальном «внутренности» встали как родные.
Заодно Иван Лаврентьевич проявил хозяйственную сноровку: выпросив у Сидоренко кусок линолеума, которым он виртуозно закрыл выгоревшее пятно на полу. Вырезав поврежденный квадрат, он вклеил новый кусок так аккуратно, что теперь пол в кабинете напоминал паркет с эксцентричной дизайнерской вставкой.
Варя работала всю ночь в паре с Жегловым. Они печатали протокол полиграфического исследования, скрупулёзно сверяя показания контрольной ленты с диктофонной записью. Под утро, закончив с ремонтом, к ним присоединился Ромов, и заключение дописывали уже втроем.
Лейтенант Шарапов, зарывшись в бумаги, составлял отчеты по другим уголовным делам, свалившимся на Оперативно-розыскное бюро с момента открытия. Он работал сосредоточенно и тихо, словно писал дипломную работу, а не сводку о кровавых преступлениях.
К приходу начальника отдела, генерал-майора Скотникова, оперативники с красными от бессонницы глазами уже толпились в приёмной, ожидая утреннего разбора полетов. Жеглов, дежуривший у двери, первым заметил в коридоре высокую, грузную фигуру начальства.
— Смирно! — рявкнул Глеб Егорович так резко, словно метнул нож.
Присутствующие мгновенно вытянулись в струнку. Генерал Скотников вошел в кабинет, неторопливо окинул взглядом подчиненных, кивнул и с порога махнул рукой:
— Здравствуйте, товарищи. Вольно! — он не стал тратить время на церемонии. — Заходим, рассаживаемся. Время не ждет.
Оперативная группа заняла места. Скотников тяжело опустился в кресло. Взгляд его был тяжелым и не предвещал ничего хорошего.
— Доложите о вчерашних исследованиях на полиграфе, — генерал постучал пальцем по полированной столешнице. — Только без твоих психологических дебрей, Егорыч. Мне нужны факты.
Жеглов поднялся и доложил сухо, по существу:
— Товарищ генерал, данные полиграфа подтверждают: Пальцев — подставное лицо. «Кукла». Реальный руководитель психотронной группы — другой человек или группа лиц. Вместе с тем, реакции Пальцева прямо указывают на то, что он является участником криминальных схем. Однако... — Жеглов сделал многозначительную паузу, — ...прямых вещественных доказательств его преступной деятельности нет. В частности, его причастность к убийству с использованием перфоратора прибор не подтверждает.
Генерал слушал внимательно, прикрыв глаза.
— Понятно. Тупик? Какие будут предложения?
Вперед вышел Ромов, приглашенный как эксперт. Старый чекист церемониться не стал:
— Предложение одно: похитить. Вывезти в лес, допросить под «сывороткой правды». Спецсредства есть, он сломается на десятой минуте.
— Запишем как... альтернативный вариант, Иван Лаврентьевич, — Скотников скептически покрутил в руках ручку. — Еще идеи?
Поднялся Шарапов. Говорил он спокойно, взвешивая каждое слово:
— Товарищ генерал, предлагаю провести очную ставку Пальцева и Мартиросяна. Если Мартиросян опознает Пальцева как связного или соучастника, у нас будут основания для ареста.
— Идея отличная, Володя, — генерал кивнул, а затем резко помрачнел. — Но есть нюанс.
Скотников швырнул на стол смятый листок утренней сводки.
— Мартиросян сегодня ночью сбежал из психиатрической лечебницы. Объявлен в федеральный розыск.
В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь натужным гудением старого кондиционера.
— Подробности побега выясните на месте, — прервал молчание генерал. — По Пальцеву: установить круглосуточное наблюдение. Жеглов, пиши рапорт на «наружку»... и на «прослушку» тоже. Пальцева и этой его... Герды. Больно уж слаженно эти голубки поют.
Скотников перевернул страницу ежедневника.
— Теперь по текущим делам. Докладывайте.
Шарапов, не меняя тона, отчитался:
— В разработке двенадцать дел. Семь полностью готовы к передаче в Следственный комитет, одно — по подследственности в ФСБ.
— Что там с ФСБ? — оживился Скотников.
— Задержанный — бывший агент Абвера, товарищ генерал. Глубокой консервации. Во время войны он сделал несколько схронов с награбленным в разных частях города. Сейчас, на старости лет, решил их вскрыть. Проблема в том, что при раскопках он убирает всех случайных свидетелей. Действует с особой жестокостью.
— На чем «фриц» засыпался?
— У первого неопознанного трупа со срезанными подушечками пальцев мы нашли в подкладке билет в Большой театр. На обороте — шифровка. Оказалось, это список тайников с золотом, вывезенным власовцами. На одном из адресов мы его и взяли.
— Добро, — Скотников заметно расслабился, плечи его опустились. — Работу по текущим делам продолжать. Главк требует показателей, и мы их даем.
Генерал обвел взглядом присутствующих, и в глазах его появилось тепло.
— Варя, готовь официальный отчет. Побег Мартиросяна расследовать поручаю Шарапову. А теперь о хорошем. Главк нашей работой доволен. Нам выделяют усиление из смежных подразделений: дают профессиональную группу наружного наблюдения и «технарей» по прослушке. Кроме того, выбили фонды на новые компьютеры, рации, сотовую связь и два служебных автомобиля.
По рядам оперов прошел одобрительный гул.
— Если вопросов нет — все за работу.
— Есть вопрос, товарищ генерал, — подал голос Жеглов. — В личном порядке.
— Все свободны. Жеглов, останься.
Как только дверь за последним сотрудником закрылась, Скотников откинулся на спинку кресла и окончательно снял маску сурового начальника.
— Ну, что у тебя, Егорыч? — спросил он тихо.
— Нам бы Ромова к себе забрать, товарищ генерал. Он сейчас в «Конторе» ни пришей, ни при пристегни — архивариус да смотритель музея. Архив передают в Управление, музей под ликвидацию. Самое ценное — городу, остальное — в утиль. А Ивана Лаврентьевича — на пенсию. Жалко мужика. Опыт колоссальный, школа НКВД, сталинская закалка. Нам бы должность под него выбить... Нельзя такими кадрами разбрасываться.
Скотников покачал головой, но в уголках глаз заиграла усмешка.
— Вот ты этим и займёшься. Придумай должность, обоснуй необходимость и рапорт мне на стол. Введем в штатное расписание.
Он помолчал и добавил, понизив голос:
— И ещё. Передай ребятам... и девчатам... В пятницу, вечером жду всех у себя на даче. Шашлыки замаринованы. Посидим в неофициальной обстановке, покалякаем за дела наши... грешные.
Он хитро подмигнул Жеглову.
Выйдя из кабинета генерала, Глеб Егорович прямиком направился к Сидоренко. Прапорщика он застал за изучением свежих сводок.
— Александр Григорьич! Дело государственной важности.
Сидоренко поднял голову, поправляя очки:
— Какое, товарищ майор?
— Генерал Скотников лично поручил тебе, — Жеглов выдержал театральную паузу, — в течение часа придумать должность в нашем отделе для Ромова. И рапорт написать. Срочно.
Лицо Сидоренко отразило сложную гамму чувств: от недоумения и испуга до внезапного озарения. Ромов, легендарный «волкодав» из органов, в их молодом отделе — это была бомба.
Выдержав секундную заминку, капитан щелкнул пальцами:
— Есть подготовить рапорт! Разрешите приступать?
— Разрешаю, — буркнул Жеглов, скрывая улыбку, и направился к себе — писать заявку на «наружку».

Глава восьмая. Окно без решетки.

Психиатрическая больница встретила Шарапова привычным тяжелым духом — смесью хлорки, старого, потрескавшегося линолеума и той особой, липкой безысходности, которую не выветришь ни сквозняками, ни косметическим ремонтом. Само здание стояло на отшибе, вдалеке от трассы, словно его специально отодвинули подальше от нормальной жизни — чтобы крики и ночные разговоры с розетками не мешали горожанам спать спокойно.
Дежурный врач встретил майора подчеркнуто вежливо, с тем выражением лица, какое бывает у людей, заранее подготовивших оправдание: «Мы не виноваты, так сложились звезды».
— Побег, товарищ майор, — развел он руками, едва Шарапов переступил порог. — Чистая случайность. Нелепое стечение обстоятельств. Никакого криминала.
— Случайность, — эхом повторил Шарапов, делая пометку в блокноте. — Люблю это слово. Им очень удобно прикрывать бардак.
Его старый знакомый, исполняющий обязанности главврача Касьянов — мужчина с серым, уставшим лицом и глазами человека, разучившегося удивляться, — молча кивнул и провел оперативника в ординаторскую. Там уже собрался «военный совет»: заведующий судебно-психиатрическим отделением и представитель хозчасти, нервно теребивший край скатерти.
— Значит, так, — без предисловий начал Касьянов. — Палата номер семь, второй этаж. Решётка на окне была демонтирована официально. Есть предписание Госпожнадзора. Эвакуационные выходы, требования безопасности… понимаете?
— Понимаю, — сухо кивнул Шарапов. — Бумагу покажете?
Бумагу тут же сунули ему под нос. Свежие печати, размашистые подписи — всё чин по чину.
— Окно — пластиковое, «евро», — затараторил заведующий отделением, торопясь заполнить паузу. — По инструкции ручка была снята, чтобы пациент не мог открыть створку самостоятельно. Но…
— Но, — подхватил Шарапов, глядя ему в глаза, — пациент всё равно его открыл.
— Именно! — неестественно оживился заведующий. — Использовал… столовую ложку!
Шарапов перестал писать и медленно поднял взгляд.
— Ложку?
— Да. Украл на ужине. Мы недосчитались одной. Понимаете, у этих окон фурнитура нежная, китайская. Обычная ложка работает как рычаг — и всё. Наш контингент на всякое горазд: и ложкой окно вскрыть, и ту же ложку проглотить назло персоналу…
Шарапов подошел к окну ординаторской, выходящему на ту же сторону, что и палата беглеца. Высота — не меньше семи метров. Внизу — старый асфальт и клумба, декорированная увесистыми булыжниками.
— Прыгнул? — спросил он, не оборачиваясь.
— Прыгнул, — уверенно подтвердил главврач. — Мартиросян физически крепкий, плюс адреналин, состояние аффекта…
Шарапов промолчал. Он прошел в палату №;7. Осмотрел подоконник, выглянул вниз. Затем его взгляд зацепился за аккуратно, стопочкой сложенную шторку на подоконнике.
— А это что? — он кивнул на ткань.
— Ну… — заведующий отделением на секунду замялся, — видимо, снял, чтобы не мешала лететь.
Шарапов усмехнулся. Псих, который в состоянии аффекта аккуратно складывает казенное имущество перед прыжком в неизвестность? Версию будут держать до последнего, это ясно.
В коридоре отделения царила неестественная тишина. Пациенты сидели по углам, словно напуганные воробьи. Кто-то бормотал себе под нос, кто-то смотрел в одну точку, напоминая выключенный телевизор.
Направляясь к выходу, Шарапов вдруг замер. В одной из палат, дверь в которую была приоткрыта, он заметил знакомый профиль. Майор шагнул внутрь.
— Ну здравствуй, Косарь, — сказал он негромко.
Матерый рецидивист Косарь выглядел жутко. Осунувшийся, с пергаментно-желтым лицом и ввалившимися щеками, он лежал у стены, зябко кутаясь в застиранный больничный халат. Под распахнутым воротом халата на его впалой груди проступали тусклые, выцветшие тюремные наколки. Из груди вырывался тяжелый, клокочущий кашель — верный признак запущенного туберкулеза.
— Здорово, начальник, — прохрипел Косарь, и губы его тронула кривая ухмылка. — Не думал, что свидимся здесь. Я-то по этапам привычный, а ты чего — тоже в дурку записался?
— Что ты тут делаешь? — спросил Шарапов, присаживаясь на край койки.
— Экспертиза, — Косарь дернул плечом. — Судебно-психиатрическая. А потом — в психотуберкулёзное. Говорят, за область повезут. Там тихо. И подыхают быстро.
Он закашлялся — долго, надсадно, до красных пятен на скулах.
— Надо чего? — спросил Шарапов, когда приступ прошел.
Косарь посмотрел на него неожиданно серьезно, без привычной уркаганской бравады.
— Ты мне попа вызови, начальник. Исповедоваться хочу. Чую — недолго мне коптить осталось.
— За что тебя закрыли? — спокойно спросил Шарапов.
— За правду, гражданин начальник, — Косарь снова криво усмехнулся. — За ту самую, которая тут никому не уперлась.
Шарапов молча кивнул, ожидая продолжения. Косарь понизил голос до шепота:
— Мартиросян не сбегал. Его забрали.
— Кто? — тон Шарапова не изменился, но взгляд стал цепким.
— Люди в масках. Ночью пришли. Прямо через окно. Решетку-то заранее сняли. И заметь — только у него. Во всем отделении решетки стоят, а в седьмой — «пожарная безопасность».
— Ты откуда знаешь?
— Я видел. Я не псих, начальник. Меня сюда потому и упекли, что я слишком много видел.
Косарь, превозмогая слабость, наклонился ближе к уху опера:
— Они тихо работали. Профи. Без суеты. Один страхует в окне, двое пакуют внутри. Мартиросян даже не рыпался. Как будто ждал их.
— А версия про ложку? — уточнил Шарапов.
Зек хмыкнул:
— Ложкой, конечно, открыть можно, если руки не из задницы. Но в этом случае ложка — для дураков. Для прокурора, чтобы бумага сходилась.
Он перевел дыхание и продолжил, глядя в одну точку:
— А теперь слушай внимательно. Меня подставили. В моем доме, в коммуналке, люди пропадать начали. Один за другим. И знаешь, что странно? Перед тем как исчезнуть, они со стенами разговаривали. Не сами с собой, не с людьми — а именно со стенами, понял?
— Слышал про такое, — медленно кивнул Шарапов.
— Я к участковому пошел, как честный фраер. А он мне: «Косарь, ты завязывай с синькой». А потом — хоп — и я уже здесь, в пижаме. Удобно, да? Свидетель стал психом.
Шарапов медленно выпрямился. В голове словно щелкнул затвор.
— Адрес дома помнишь?
Косарь назвал улицу и номер дома.
Шарапов знал этот адрес. ОРБ уже вело разработку по этому объекту: странные исчезновения, жалобы соседей, трещины в кладке, непонятные шумы по ночам и какая-то мутная перепланировка в подвалах.
— Я тебя услышал, — Шарапов встал, поправив кобуру под пиджаком. — Держись.
Выйдя из палаты, майор в коридоре нос к носу столкнулся с Касьяновым. Он видимо, ждал, когда незваный гость покинет отделение.
— Касьянов, — Шарапов шагнул к нему, преграждая путь. Голос его звучал жестко, по-металлически. — К пациенту Косареву нужно вызвать священника. Сегодня же.
Врач нахмурился, его уставшее лицо приняло брезгливое выражение.
— Товарищ майор, у нас закрытое учреждение, режимный объект. Карантинные меры, опять же… пациенты волнуются…. Это сложно согласовать.
— Сложно? — Шарапов прищурился. — Храм на территории больницы стоит? Стоит. А Федеральный закон «Об основах охраны здоровья граждан» нарушать не сложно? Статья девятнадцатая, пункт пятый, если память мне не изменяет. Пациент имеет право на допуск к нему священнослужителя и на предоставление условий для отправления религиозных обрядов.
Касьянов открыл было рот, чтобы возразить, но Шарапов его перебил, чуть повысив голос:
— Препятствие в совершении религиозных обрядов — это прямое нарушение закона. У Косарева, судя по всему, счет идет не на месяцы. Если он умрет без исповеди по вашей вине — прокуратура будет проверять не только решетки на окнах, но и соблюдение прав пациентов. Я уж об этом позабочусь. Ты меня понял?
И.о. главврача тяжело вздохнул, понимая, что крыть нечем.
— Понял, Владимир Сергеевич. Организуем. Сегодня же позвоню в епархию.
— Вот и добро, — кивнул Шарапов и, не прощаясь, направился к выходу.
Сев в такси и, хрипло выдохнув адрес ОРБ, Шарапов откинулся на сиденье. Тяжелый, вязкий запах больницы, казалось, намертво въелся в ткань его пиджака. Он закрыл глаза, и под монотонное покачивание машины в памяти всплыл образ: туберкулезный, задыхающийся Косарь, который, умирая, вдруг решился пробить брешь в сплошной стене лжи.
«За правду, гражданин начальник. За ту самую, которая тут никому боком не влезла».
Сломленный, землисто-желтый, с потускневшими наколками на впалой груди, сегодняшний Косарь был лишь блеклой тенью того дерзкого бандита, которого Шарапов запомнил на всю жизнь.
Память, подхваченная ритмом дороги, понесла его в прошлое, в теперь уже легендарные и дикие девяностые, когда по трассам орудовала банда автомобильных грабителей. В банде были трое: Косарь, блатарь по кличке Молодой и мрачный вор-рецидивист Могила. Последний, по донесению информатора, на одной из сходок во всеуслышание рявкнул, что ментам живым не дастся — пусть только попробуют взять.
Брали их в дачном поселке, в заброшенном коттедже на отшибе. СОБР взял здание в кольцо, а Шарапов, тогда еще молодой, горячий, с адреналином, кипевшим в жилах, вызвался зайти с тыла. План рухнул в ту же секунду, как он проник внутрь: споткнувшись о груду хлама, он провалился сквозь гнилой потолок прямиком в гостиную на первом этаже. Пистолет ТТ дал осечку — патрон заклинило намертво.
Но Молодого, застывшего в ошеломлении от того, что сверху на него свалился мент, он вырубил мгновенно — коротким ударом рукоятки по затылку. Тот отлетел к стенке и сложился, как подкошенный, возле комода, в неестественной позе.
На шум ворвался Косарь с финкой в руке. Поигрывая клинком, ловко перекидывая его из руки в руку, он прошипел сквозь зубы, что сейчас будет резать красноперого. Шарапов не думал ни о чем, кроме одного: чтобы Косарь дернулся первым и следил за блеском лезвия ножа, в полумраке комнаты казавшимся неестественно, ужасно огромным. И когда Косарь действительно размахнулся, рассекая куртку поперек живота, время замедлилось и Шарапов каким-то инстинктом, шестым чувством перехватил его руку, сделал бросок через бедро. Косарь впечатался головой в угол того же комода и затих рядом с напарником.
Тем временем из соседней комнаты не умолкала стрельба. Могила отстреливался до последнего, перемежая выстрелы матерной бранью в адрес СОБРовцев. Когда патроны кончились, приставил дуло к подбородку и нажал на спуск. Выжил — пуля лишь раздробила нижнюю челюсть, оставив его покалеченным, но живым.
Приговор был суровым: Могиле дали полный срок — пятнадцать лет, Косарю — шесть. Молодому, несмотря на его вопли о том, что он «просто колесный», — девять, с учетом малолетней судимости. Шарапова же представили к ордену Мужества, и почти целый год его имя гремело на всех совещаниях, как пример отваги и оперативного мастерства, хотя сам Шарапов считал свой подвиг только результатом своих же ошибок.
Такси затормозило у здания ОРБ. Память оборвалась, как звук разорвавшейся струны.
Шарапов посмотрел на свои руки. Те самые, что когда-то перехватили нож, не дрогнули. Он сам только что принял на себя обязательство вызвать священника умирающему человеку.
Он вышел из такси, на ходу обдумывая полученную в больнице информацию….
В отдел царила непривычная для него тишина. Варя отбыла в главк со служебной почтой, генерал — на внеочередное совещание в администрацию. В опустевшем кабинете Жеглов, отложив папку в сторону, внимательно выслушал доклад Шарапова. Тот изложил всё: и официальную версию о «нелепой случайности», и демонтированную по предписанию решётку, и найденную ложку, и аккуратно сложенную шторку, и про дом с говорящими стенами, и свою собственную версию — похищение Мартиросяна.
Выслушав, Жеглов задумчиво постучал карандашом по столу.
— В общем, Володя, готовь рапорт на имя генерала. Изложи факты и свои соображения. Приложи протокол осмотра места. Свидетелей, если понадобится, опросим позже.
Он сделал паузу, а затем, как бы между прочим, кивнул в сторону соседнего стола, где возвышался семнадцатидюймовый монитор и системный блок.
— Кстати, Ромова к нам уже перевели. Консультантом по оперативной работе. Старый не только половину музея притащил, но и вот это чудо техники. И ключи от своей «шестёрки» оставил. Теперь не придётся на такси мотаться.

Глава девятая. Падший сервер.

Кабинет заместителя начальника ОРБ по аналитическому обеспечению, главного консультанта по оперативной работе, полковника в запасе Ромова Ивана Лаврентьевича, был островком тишины посреди оперативной суеты. Полковник сидел за столом, неторопливо протирая дужки своих очков, когда дверь распахнулась без стука, и на пороге возник Василий — техник отдела АСУ.
Изнемождённый, в растянутом свитере, с мотком витой пары на шее, он выглядел как боец, только что вышедший из схватки с невидимым врагом. Ярость в его глазах была почти осязаема.
— Товарищ полковник! — с порога начал он, не утруждая себя приветствиями. — Это невыносимо! Ваш отдел! Позавчерашний скачок напряжения! На втором этаже… сервер ОБЭП! Он просто упал! Лежит мертвый, и никто, понимаете, не хочет брать на себя ответственность!
Иван Лаврентьевич внутренне поморщился, сразу вспомнив грохот и запах гари от аварии с полиграфом в коридоре. Причина скачка была ему ясна, но говорить об этом, тем более незнакомому человеку, который был весь на нервах, не стоило.
Ромов тяжело вздохнул, опершись на подлокотники старого кожаного кресла, и принял вид глубокой, отеческой печали.
- А вы кто, молодой человек? – участливо спросил Иван Лаврентьевич.
- Я из ОБЭП, техник, Василий Сергеевич Заумкин. Временно замещаю системного администратора.
— Что ж, Василий, — протянул полковник, — сервер… большая, видать, железка. Я бы с превеликим удовольствием, конечно, помог вам его поднять. Но, видите ли, годы уже не те, здоровье... Эх, помоложе бы я был лет на десять, непременно бы сам потащил.
Он внимательно посмотрел на техника, уловив те самые, нужные слова.
— Но вы не отчаивайтесь. В нашей работе, Василий, есть одно железное правило: в любой ситуации есть выход. Вы сказали: упал и мертвый?
Ромов кивнул в сторону соседней стены, из-за которой слышался приглушенный мат и стук клавиш печатной машинки.
— Вот за этой стеной сидят два наших специалиста. Два майора – Жеглов и Шарапов. Они не просто оперативники. Они, голубчик, не то что любую, даже самую тяжелую железяку поднимут и заставят гудеть. Они, если надо, и мертвого поднимут с земли, да ещё и разговорят так, что он сам расскажет, отчего и почему упал.
Василий моргнул, переваривая услышанное. Гнев в его глазах сменился странным, обреченным любопытством.
— Идите к ним, Василий. Скажите, что я направил. Спецы широкого профиля, — закончил Ромов, возвращаясь к очкам.
Техник молча развернулся и решительно зашагал прочь, направляясь в сторону прокуренного кабинета оперативников.
***
Кабинет оперативников ОРБ был не то что прокуренным, он напоминал пепельницу, в которой кто-то случайно забыл мебель. Сквозь сизый табачный туман проглядывали желтоватый, пузатый монитор «LG» и плакат с календарем за 2007 год, на котором полуголая девица рекламировала моторное масло.
В углу, на сейфе, надрывался электрический чайник с перемотанным синей изолентой шнуром.
Дверь распахнулась без стука. На пороге возник Василий. В том же растянутом свитере, а моток витой пары на его шее выглядел, как трофейный лавровый венок, он смотрелся, как инородное тело среди кожаных курток и оперативных кобур. Василий был бледен и явно на взводе.
Майор Жеглов, шапочно знавший Василия по работе, когда тот искал в отделе давно списанный компьютер, что бы установить на нем антивирусную программу, не отрываясь от заполнения протокола, махнул рукой в сторону свободного стула, заваленного папками: — Заходи, хакер. Если ты опять про обновление антивируса, то мы заняты. У нас «глухарь» по 105-й ожил.
Василий проигнорировал приглашение. Он уперся взглядом в кипящий чайник, и его лицо перекосило.
— Вы... — Василий набрал в грудь побольше прокуренного воздуха. — Вы опять свой кипятильник в обход пилота врубили?
— Ну врубили, — лениво отозвался с соседнего стола Шарапов, помешивая растворимый кофе карандашом. — Чайку хочешь?
— Какого чайку?! — взвизгнул админ. — У меня из-за вашего «чайку» скачок напряжения по фазе прошел! Бесперебойник не вывез!
Жеглов наконец поднял голову. Взгляд у него был тяжелый, как уголовный кодекс. — Вася, говори по-русски. Что стряслось?
— Что стряслось? — Василий нервно хихикнул. — Из-за вашего коротыша на втором этаже, у ОБЭПовцев, сервер упал! Вся база данных, вся отчетность за квартал — всё лежит!
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как пузырится вода в чайнике, да гудит мотор печатной машинки «Ятрань» на столе Шарапова.
Шарапов медленно отложил карандаш. Он переглянулся с Жегловым. В глазах оперативников читалось искреннее, чисто человеческое сочувствие. Не к ОБЭПу, конечно, — их никто не любил — а к масштабу разрушений.
— Сильно упал? — деловито уточил Жеглов, вставая и расправляя плечи. Пиджак на нем натянулся, угрожая пуговицам.
— Всмятку! — махнул рукой Василий. — Мертвый совсем. Я пингую — тишина. Лежит и не дышит.
Шарапов тоже поднялся. В молодости он был стройным атлетом, но с возрастом он раздался в плечах, и стал походить на двустворчатый шифоньер. О силе Шарапова в управлении ходили легенды: говорили, что однажды он выбил дверь плечом, забыв, что она открывается на себя.
— Так, спокойно, — басом сказал Шарапов, поправляя кобуру под мышкой. — Вася, ты не истери. ОБЭП — ребята хилые, тяжелее ручки ничего не поднимали, понятно, что сами не справятся.
Он подошел к Василию и ободряюще хлопнул того по плечу. Админ прогнулся под тяжестью ладони.
— Где он валяется? В серверной у них или в коридоре?
Василий моргнул, его мозг буксовал, пытаясь обработать вопрос. — Кто?
— Ну сервер этот ваш, — Жеглов уже закатывал рукава рубашки. — Шкаф железный такой, черный? Я видел, когда им завозили. Килограмм двести, не меньше.
— Ну да, стойка серверная... — растерянно пробормотал админ.
— Во-о-от, — протянул Шарапов, разминая шею. Хруст суставов прозвучал как выстрел. — Короче, веди. Мы со Егорычем вчера в качалке сто шестьдесят от груди жали на разы. Сейчас спустимся, поднимем мы твой сервер. Поставим как было, никто и не заметит.
— Главное, чтобы на ногу никому не упал, пока летел, — озабоченно добавил Жеглов. — А то еще производственную травму оформлять...
Шарапов, проникшись серьезностью момента, с грохотом выдвинул нижний ящик стола. Среди старых кобур, конфискованных кастетов и рассыпанных патронов от «Макарова» он выудил огромную плоскую отвертку с облупившейся деревянной ручкой. Следом на свет появился молоток. Серьезный такой, с бойком весом грамм на восемьсот, перемотанный у основания все той же синей изолентой.
— На всякий случай, — пояснил майор, взвешивая инструмент в руке. — Вдруг там петли погнуло, когда сервер падал. Или рихтовать корпус придется. ОБЭПовцы — народ нежный, у них молотка не допросишься.
Жеглов одобрительно кивнул, застегивая пиджак: — Дело. Техника любит ласку, но иногда требует смазку... и ударной силы.
Василий смотрел на сборы, и его левый глаз начал предательски дергаться. Он понял, что метафора зашла слишком далеко и сейчас начнется непоправимое причинение добра государственному имуществу.
— Подождите! — взмолился техник, загораживая проход своим тщедушным телом. — Вы не так поняли! «Упал» — это термин такой! Компьютерный!
Оперативники замерли. Шарапов уже успел сунуть отвертку за пояс, отчего стал похож на средневекового плотника-убийцу.
— Ну как вам объяснить... — Василий метнулся к компьютеру оперативников, стоящему на отдельном столе. — Вот, смотрите. Допустим, это сервер.
Пальцы админа забегали по клавиатуре. Экран моргнул. Привычный пейзаж «Безмятежность» — зеленый холм и голубое небо Windows XP — перевернулся. Теперь зеленая трава нависала сверху, как грозовая туча, а небо провалилось в бездну. Ярлыки «Протоколы», «Косынка» и «Пасьянс Паук» ссыпались к верхней кромке монитора, вопреки всем законам гравитации.
— Вот! — торжествующе ткнул пальцем в экран Василий. — Видите? Система опрокинулась! Нарушена ориентация данных в пространстве жесткого диска!
Жеглов и Шарапов подошли вплотную к столу. Наступила тишина, прерываемая лишь сопением майоров.
Синхронно, как по команде, головы оперативников начали крениться вправо. Градус за градусом, пытаясь поймать горизонт. Шеи хрустнули, но офицеры не сдались, пока их головы не легли практически на плечи.
— Н-да, — глубокомысленно изрек Жеглов, глядя на перевернутый мир исподлобья. — Неприятно. Кровь к голове приливает, если долго смотреть.
— А я говорил, — поддакнул Василий, радуясь, что достучался. — Вот так и у ОБЭПа сейчас. Работать невозможно. Нужно программное вмешательство...
Шарапов медленно выпрямил шею, потер затекшую мышцу и перехватил молоток поудобнее. В его глазах зажегся огонек технического озарения.
— Вась, ты, конечно, голова, — снисходительно сказал майор. — Но ты всё усложняешь. Какое, к черту, программное? Тут чистая механика.
Он подошел к монитору — тяжелому, семнадцатидюймовому ЭЛТ-монстру.
— Егорыч, подсоби, — скомандовал Шарапов.
Жеглов без лишних вопросов шагнул к столу. Две пары мощных рук ухватились за пластиковые бока монитора.
— Э-э-э! Вы чего творите?! — взвизгнул Василий.
— Раз, два... взяли! — выдохнул Шарапов.
Монитор, жалобно скрипнув пластиком, оторвался от стола. Толстый VGA-кабель натянулся струной, но выдержал. Оперативники, кряхтя и багровея от натуги — штанга штангой, а неудобный ящик весил прилично — перевернули его в воздухе на 180 градусов.
Грохот от того, как перевернутый монитор опустился обратно на столешницу, заставил подпрыгнуть чайник на сейфе. Пыль, копившаяся в вентиляционных отверстиях годами, взметнулась серым облаком.
— Во! — Шарапов отряхнул ладони. — Принимай работу.
Картинка на экране теперь стояла идеально ровно. Правда, сам монитор стоял на своей «макушке», а его подставка-нога нелепо торчала вверх, напоминая перископ подводной лодки. Кнопка включения оказалась где-то внизу, прижатая к столу.
Жеглов удовлетворенно осмотрел результат. — Ну вот, нормально же читается теперь. «Мой компьютер» на месте, «Корзина» в углу. А ты панику развел.
— Но он же... он же вверх ногами стоит! — простонал Василий, хватаясь за голову.
— Кто? Монитор? — удивился Жеглов и перешел на официальный тон. — Василий Сергеевич, тебе шашечки или ехать? Тебе надо, чтобы картинка была ровная? Она ровная. А корпус — это просто железо.
Шарапов похлопал онемевшего техника по спине, чуть не выбив из того дух: — Учись, студент, пока мы живы. Милицейская смекалка!
Майор снова сунул молоток за пояс, поправил пиджак, скрывая рукоятку, и кивнул начальнику: — Ну что, Егорыч, пошли в ОБЭП? У них там сервер потяжелее будет, вдвоем можем не справиться. Надо дежурного позвать, пусть ломик захватит.
Жеглов решительно шагнул к двери. — Пошли. Сейчас мы им всё поднимем. И сервер, и раскрываемость.
Дверь за ними захлопнулась. Василий остался один на один с перевернутым монитором, у которого, кажется, от перегрева начинал плавиться пластик верхней панели, ставшей теперь дном.
***
ОБЭП, или, как его тогда пренебрежительно называли, «контора по борьбе с экономикой», располагался на втором этаже, и кабинет его начальника производил впечатление прямо противоположное убойному отделу. Здесь пахло дорогой бумагой и умеренными, но надежными взятками. Стены были бежевые, столы — светлые, а оперативное оснащение состояло из калькуляторов и кофеварки с капучинатором.
Два майора Жеглов и Шарапов ворвались в этот финансовый рай, как два гренадера в библиотеку. За ними, сжавшись, как не до конца прогрузившийся файл, следовал Василий.
Уже на входе их встретил старший опер ОБЭПа, Антон Сергеевич. Лощеный, в идеально отутюженной белой рубашке и с аккуратным пробором, он выглядел как рекламный проспект коммерческого банка.
— Коллеги, что за шум? — Антон Сергеевич поправил галстук. — Вы не могли бы... не стучать так громко дверью? У нас тут тихая работа.
Шарапов сделал шаг вперед. Молоток под его пиджаком слегка оттягивал ткань, создавая угрожающий силуэт. Отвертка торчала из-за пояса.
— Тишина будет потом, Антон Сергеич, — басом ответил Шарапов. — Пока у вас ЧП. Аварийная ситуация. Мы пришли оказывать техническую помощь.
— Техническую? — ОБЭПовец недоуменно посмотрел на Василия. — Это наш техник? Он сказал, что сервер «упал»...
— Он не просто упал, — перебил Жеглов, проходя вглубь кабинета. — Он капитально упал. И ваш Василий нам тут показал, что без мужской силы, тут не обойтись.
Жеглов оглядел кабинет, ища следы катастрофы: трещины в полу, обломки корпуса, рассыпанные платы. Ничего. Все чинно, будто похоронное бюро.
— Где лежит пострадавший? — спросил майор.
Антон Сергеевич махнул рукой в сторону небольшой, прилично выглядящей металлической двери.
— Вот здесь. Серверная.
— Аварийная бригада готова, — кивнул Шарапов. Он вытащил молоток из-за пояса. Звякнула отвертка. — Василий, открывай свою берлогу.
Несостоявшийся админ попытался перехватить инициативу: — Ребята, не надо молоток! Там замок! И вообще, я его сейчас сам...
— Замок, говоришь? — Жеглов подошел к двери и задумчиво оглядел ее. — Ну это дело поправимое. Если он из-за перекоса сел плотно, мы его сейчас чуть-чуть рихтанём.
— Не надо! — вскрикнул ОБЭПовец, бросаясь к двери. — Ключ у меня! Сейчас, минутку...
Пока Антон Сергеевич трясущимися руками искал в связке нужный ключ, Жеглов перехватил у Пашки моток витой пары.
— А это что, тросы? — спросил майор, рассматривая провод.
— Это кабель... Сетевой...
— Так, — скомандовал Шарапов, когда дверь наконец открылась. — Ты, Вася, стой тут, страхуй. Если он опять завалится, будем привязывать и подтягивать.
Серверная оказалась крохотной, кондиционированной комнаткой, где стоял один-единственный, ровный, как струна, черный шкаф. Дверца шкафа была закрыта, а внутри тихо гудели кулеры. На полу не было ни пылинки, ни следов падения.
Оперативники ОРБ застыли в дверях.
— И где тут всё упало? — недоуменно спросил Жеглов.
— Вот он. Сервер. Он висит на стойке, — прошептал Василий, указывая на шкаф. — Просто он отключился. Я сейчас его... просто перезагружу!
Шарапов медленно опустил молоток. Его густые брови сошлись на переносице, образуя две грозные морщины.
— То есть, — медленно проговорил майор, — ты пришел к нам, орал, что у тебя сервер упал. Мы, значит, отложили 105-ю статью, взяли инструмент, чтобы его рихтовать, а он, сцуко, висит?
Антон Сергеевич, чувствуя, что воздух накаляется, попытался сгладить ситуацию, выходя из-за спин: — Э-э-э, да, коллеги. Он, видимо, в компьютерной терминологии «упал». Но фактически стоит. Мы очень ценим вашу... готовность помочь, но, возможно, справимся силами нашего... программиста.
Жеглов и Шарапов проигнорировали ОБЭПовца. Они смотрели на Василия.
— Ты, значит, нас на «развод» взял, — с угрожающей ласковостью сказал Жеглов. — Ты нас, ветеранов, заставил с молотком по зданию бегать из-за того, что какой-то железный ящик выключился?
Василий, почувствовав, что отход перекрыт, сделал единственное, что мог: метнулся к серверному шкафу.
— Он сейчас поднимется, товарищ майор! — И, мысленно молясь всем компьютерным богам, техник нажал кнопку питания.
Сервер ожил. Замигали светодиоды. В комнате раздался мерный гул. База данных ОБЭП снова начала загружаться.
Шарапов посмотрел на молоток, потом на ровный, гудящий шкаф. Разочарование было физически ощутимо.
— А я-то думал, поработаем... — пробормотал майор. — Хоть бы провод какой-нибудь тут оторвался, чтобы на место его вбить. А то зря, что ли, шли?
Жеглов тяжело вздохнул и обратился к Василию с напутствием, полным глубокого милицейского смысла:
— Запомни, айтишник. Если ты в следующий раз говоришь, что что-то упало, оно должно быть тяжелым, разбитым и требовать усилий. Понял? А если оно просто выключилось — говори, что оно отдыхает. Чтобы нас не отвлекать.
Оперативники развернулись и пошли на выход, оставив ОБЭПовца в белой рубашке протирать лоб и Василия — настраивать удалённый доступ.
Проходя мимо стола Антона Сергеевича, Шарапов увидел красивый, новенький, в упаковке, электрический чайник-термос.
— Слушай, — обратился майор к Жеглову, кивнув на чайник. — А может, нам его конфисковать? В счет возмещения ущерба, так сказать. За моральный вред. А то наш на изоленте совсем с ума сошел.
Майор бросил взгляд на чайник, потом на ОБЭПовца, который побледнел еще сильнее, и усмехнулся:
— Да ладно. Пусть живут. Главное — чтобы его программно не уронили.
И они с шумом удалились, оставляя за собой облако табачного дыма и запах натужной работы.

Глава десятая. Говорящие стены.

Время близилось к вечеру. Жеглов и Шарапов в кабинете заканчивали работу, дописывая протоколы и рапорты под светом настольных ламп. Сумрак сгущался, и только два круга желтоватого света выхватывали из табачной мглы стопки бумаг и лица майоров.
Жеглов откинулся на стуле, потянулся так, что кожаный пиджак заскрипел, и с удовлетворением констатировал:— Ну вот, Егорыч, и лафа. Пятница. Можно после смены пивка взять, и на дачу, шашлычков генеральских поесть… Отметиться за успешное оказание помощи хозяйству.
Шарапов, не отрываясь от рапорта, где он старательно выводил «протокол осмотра места происшествия - палата № 7», буркнул:— Глеб. Сегодня четверг.
Жеглов замер, его рука, потянувшаяся в нижний ящик стола, застыла в воздухе.— Нда? — разочарованно протянул он. — А я уже настроился.
В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука, но на этот раз не с привычным для технарей отчаянием, а с тяжёлой, начальственной решимостью. В проёме возникла плотная фигура генерал-лейтенанта Скотникова. Он вошёл, неспешно, как корабль, пытаясь рассеять табачный туман рукой, водя ей из стороны в сторону. Лицо его было невозмутимо, но в уголках глаз копилось то самое терпение, которое обычно заканчивается разносом.
Генерал остановился посреди комнаты, окинул взглядом знакомый хаос — горы папок, чайник на сейфе, пустые стаканчики из-под кофе. Взгляд его скользнул по кабинету и зацепился за монитор.
Монитор стоял по-прежнему вверх ногами, его подставка, похожая на рубку подводной лодки, гордо торчала к потолку. На «дне», бывшей верхней панели, уже лежал слой свежей пыли, прибитой влагой от кипятильника.
Скотников медленно приблизился, его указательный палец, толстый и уверенный, протянулся и ткнул в пластиковую «рубку».— Это что? — спросил генерал голосом, в котором не было ни вопроса, ни удивления — только требование отчёта.
В кабинете повисла тягучая, липкая тишина. Жеглов и Шарапов замерли, как на стрельбище перед залпом. Потом Жеглов, не меняя выражения лица, чётко, почти по уставу, отчеканил:— Товарищ генерал, разрешите доложить. Это вторичный отражатель электромагнитных волн. Для создания помех в целях препятствия прослушке. Опытный образец.
Скотников медленно перевёл взгляд с монитора на Жеглова. Потом обратно на монитор. Его палец теперь указывал на слой пыли на вентиляционных решётках монитора.— Вижу, что вторичный, — процедил генерал. — Почему он весь в пыли? Или он их не отражает, а копит?
Он не стал ждать ответа. Воздух в кабинете и без того был насыщен молчанием, густым, как бульон. Генерал перешёл к главному.— Что за погром вы сегодня устроили в ОБЭП? Антон Сергеич волнуется, звонит… Говорит, вы с молотком и тросами собирались их серверную разбирать. Объяснение будет?
Оперативники знали золотое правило: в случае начала генеральского вопроса лучше прикинуться безмолвными трупами. Они стояли, глядя куда-то мимо плеча Скотникова, в стену, где висел календарь с девушкой и маслом. В тишине было слышно только тяжёлое, размеренное дыхание генерала и подавленное сопение майоров. Да ещё отдалённый треск перегорающей лампы дневного света в коридоре.
Скотников посмотрел на них, на перевёрнутый монитор, на валявшуюся на столе здоровенную отвёртку. Он вздохнул. Этот вздох говорил о многом: о годах службы, о странностях подчинённых, о том, что иногда проще не знать.— Короче, — отрезал генерал, поворачиваясь к выходу. — Через пять минут у меня. Поступили новые вводные. На дома с говорящими стенами и прочими странностями. Будете работать.
Он уже взялся за ручку двери, но обернулся, бросив последний взгляд на сизое марево под потолком.— И завязывайте в кабинете курить. Дышать нечем. Это не отражатель волн, а газовая камера.
Дверь закрылась. Жеглов и Шарапов перевели дух почти синхронно.
— Новые вводные, — мрачно констатировал Шарапов, наконец отрываясь от стула и потягиваясь. — Опять, наверное, кто-то что-то «уронил». Только на этот раз, наверное, целый банк данных.
Жеглов подошёл к  перевёрнутому монитору, похлопал его по корпусу.— Ничего, отработал своё. Главное — генерал про «вторичный отражатель» ничего не сказал. Значит, прошло.
— Прошло, — согласился Шарапов, уже доставая из ящика пачку «Явы» и задумчиво вращая её в руке. Потом посмотрел на дверь, на часы, и сунул пачку обратно. — Ладно. Через пять минут у него. Только бы эти вводные не про «упавшие» сервера были. А то я уже молотком махать привык.
Они взяли пиджаки и направились к выходу, оставляя в полумраке кабинета перевёрнутый монитор, тихо гудящий вверх ногами…
***
В кабинете генерала Скотникова воздух был чище, чем в прокуренной комнате оперативников, но напряжение здесь висело такое, что его можно было резать ножом. За длинным приставным столом уже сидели Ромов, Синичкина и мрачный Сидоренко, который что-то судорожно подсчитывал в блокноте. Иван Лаврентьевич Ромов примостился в углу, в кресле, и его присутствие уже стало привычным для команды.
Жеглов и Шарапов заняли свои места. Генерал Скотников, отхлебнув из кружки крепкого чая, не стал тратить время на прелюдии.
— Итак, товарищи офицеры. От наших коллег из… - генерал ткнул пальцем вверх – …поступила информация выводящая наше расследование по психбольницы на городской уровень. — Скотников подошел к карте района, висевшей на стене, и резко провел указкой по сектору старой застройки. — У нас ЧП районного масштаба, которое грозит перерасти в городскую панику.
Он кивнул Варе.
— Синичкина, доложи сводную ситуацию. Только факты.
Варя встала, поправила юбку и открыла папку. Голос её звучал ровно, по-деловому сухо, но в глазах читалась тревога.
— За последние две недели в нашем и соседнем районах зафиксировано семь заявлений о пропаже людей. Все пропавшие — жильцы первых этажей зданий старого фонда, так называемых «доходных домов» с глубокими подвалами. Сценарий везде одинаковый: человек находится дома, вечером перестает выходить на связь, дверь заперта изнутри, окна целы, следов борьбы нет. Человек просто исчезает.
— Инопланетяне, — хмыкнул Жеглов. — Или домовые разбушевались.
— Отставить юмор, Глеб Егорыч, — оборвал его Скотников. — Самое интересное начинается потом. Варя, продолжай.
— Четверо из семи «потеряшек» вернулись. Точнее, их нашли спустя трое-четверо суток. В совершенно других районах города — в парке Победы, на скамейке у автовокзала, одного сняли с крыши гаражей в Заводском районе.
— Что говорят? — подался вперед Шарапов, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Ничего, — Варя развела руками. — Полная ретроградная амнезия. Они не помнят, как вышли из дома, где были эти дни, что ели и с кем говорили. Врачи диагностируют сильное истощение, обезвоживание и предполагают воздействия неизвестных психотропных препаратов. Но есть одна деталь.... Все потерпевшие перед исчезновением жаловались родственникам или соседям на странные звуки. Им казалось, что стены говорят.
В кабинете повисла тишина.
— Конкретнее, — потребовал Жеглов. — Что именно говорят стены? Курс доллара или призывают голосовать за коммунистов?.
— Они слышат голоса из вентиляции, из электрических розеток, из-под плинтусов, — Варя зачитала выдержку из протокола. — «Голос был тихий, но четкий, мужской. Он просил: "Помоги мне". А потом другой голос, грубый, говорил: "Они идут к вам. Вытащите меня отсюда"».
Шарапов переглянулся с Жегловым. Мозаика с рассказом зэка Косаря складывался в жуткую картину.
— Разрешите дополнить, товарищ генерал? — Шарапов поднялся. — Это перекликается с показаниями рецидивиста Косаря, с которым я беседовал в больнице. Версия о побеге Мартиросяна с помощью ложки — полная лажа. Косарь утверждает, что видел, как Мартиросяна ночью забрали люди в масках. Действовали тихо, профессионально. Он и пикнуть не успел, как его упаковали. Но главное — Косарь упоминал свой дом, где он жил до ареста. Там, по его словам, люди тоже начинали пропадать после того, как слышали голоса из стен.
— Адрес? — коротко спросил Скотников.
— Улица Трудовая, дом 15.
Генерал нахмурился.
— Трудовая, 15... Это тот самый дом, по которому у нас уже в разработке: трещины в несущих стенах, шумы, мутная перепланировка в подвале. Связь с нашим делом?.
— Прямая, — вступил в разговор Иван Лаврентьевич Ромов. Он снял очки и начал протирать их платком. — В старых зданиях вентиляционные шахты представляют собой сложную систему акустических волноводов. Если источник звука находится глубоко внизу, звук может распространяться на верхние этажи с минимальными искажениями, особенно низкие частоты.
— Значит, кто-то сидит в подвале и пугает жильцов? — уточнил Сидоренко.
— Хуже, прапорщик, — Ромов водрузил очки на нос. — Я покопался в архивах. Этот дом — сталинка, но в конце 70-х его капитально ремонтировали. Ремонтировало СУ-5, та же подрядная организация, которая вела работы в подвалах психбольницы №14. Они могли делать скрытые проходы и технические тоннели, не отмеченные на картах БТИ.
— Чтобы не носить подопытных далеко, — мрачно заключил Шарапов. — Или чтобы утилизировать «брак». Может, не все выдерживали контакт с этими «говорящими стенами».
Скотников постучал пальцами по столу.
— Гипотеза рабочая. Мы нащупали не банду, а законспирированную структуру, вросшую в город. Итак, задачи. Первое: дом на Трудовой ставим на проработку. Шарапов, возьми Ромова. Официальный повод — проверка по заявлению о несанкционированных перепланировках. Ваша цель — найти источник звука и понять, куда деваются люди. И главное — найти вход. Если люди исчезают из закрытых квартир, значит, вход не через дверь.
— Разрешите взять спецоборудование? — оживился Ромов. — У меня есть приборчик, «Акустик-4». Еще бериевских времен разработка, но переделанная. Сквозь бетон слышит, как мышь скребется.
— Бери, Иван Лаврентьевич, — махнул рукой Скотников. — Хоть лозу лозоходца бери, но найдите мне эту крысиную нору.
Генерал перевел взгляд на Жеглова.
— Второе. Пальцев. Он на свободе, но ведёт себя тихо. Наружка сообщает, что он в квартире заперся и никуда не выходит, и ни с кем не общается. Нужно его раскачать. Жеглов, твоя зона. Давление через страх. Создай иллюзию, что его «хозяева» решили его убрать как свидетеля. Сыграем на паранойе. Короче, напугай его…
— Понял, — кивнул Жеглов.
— И третье. Герда Горская. Она слишком быстро появляется рядом с Пальцевым. Но есть и более интересная деталь. Некто Горский Эраст Эдуардович генеральный директор СУ-5 «Стройпромсервис». Варя, это по твоей части. Подними все контракты больницы и СУ-5. Если что за консультацией обращайся в ОБЭП к Антону Сергеечу. Они сейчас в больнице махинации с воровством продуктов раскручивает и новой коррупционной составляющей в больнице будет рад.
— Попробую, — неуверенно отозвалась Синичкина.
Скотников встал, давая понять, что совещание окончено.
— Пока «Большой Человек» — это призрак и миф. Но все нити ведут к одной точке: Трудовая, 15. Шарапов, Ромов — на выезд. Да, и с Косарева надо взять показания.
- Игорь Васильевич, - сказала Варя – а Косарев всё… Час назад звонил Касьянов, доложил, что священник у Косарева был, и Косарев через час после ухода священника скончался.
Скотников поморщился: – Жаль, ценный свидетель был. Хотя вряд ли он стал бы сотрудничать… Ну всё, все за работу.
Через пять минут служебный УАЗик уже рычал мотором у крыльца отдела. Шарапов, поправив кобуру, сел на переднее сиденье. Ромов, бережно прижимая к груди пузатый чемодан с «Акустиком», устроился сзади. Машина сорвалась с места и, включив проблесковый маячок, помчалась в сторону старой застройки, к дому, где стены шептали о помощи.

Глава одиннадцатая. Интерлюдия. Жеглов.

Голос Скотникова засел у меня в голове навязчивым мотивом, мешая соображать. Я прикинул варианты. Силовые методы? Сразу в утиль. Во-первых, пришлось бы звать подмогу, а лишние люди в нашем деле — это лишние дырки в заборе. Во-вторых, в «наружке» у нас ребята бдительные: увидят посторонних рядом с Пальцевым — поднимут такой шум, что никакая легенда не спасет. Да и сам Пальцев — не фикус в горшке, чтобы спокойно смотреть, как его пакуют в багажник.
Пришлось включать «правильного оперативника» и действовать по инструкции. Хотя какая там инструкция, когда объект дергается от каждого шороха? Такого пациента надо не бить, а плавно доводить до кондиции, давить на психику, пока сама не треснет. И тут в памяти всплыл Ромов с его лекциями про акустику и вентиляционные каналы. Тогда я едва не уснул, а сейчас — гляди-ка, пригодилось. Видно, и из меня иногда можно выжать капельку здравого смысла.
На парковке меня дожидалось «чудо техники» — шестерка Ромова. Приземистая, невзрачная, с багажником на крыше. Глянешь — и сразу видишь: типичный дачник, мечтающий о рассаде и тишине, а не гроза преступного мира. Я ухмыльнулся: лучшая маскировка для того, кто решил поиграть в привидение.
Внутри оказалось подозрительно уютно — Ромов за своей ласточкой ухаживал трепетнее, чем за собой. Я втиснулся в кресло, привычно крутанул ключ и… тишина. Только сухой щелчок, будто машина посмеивалась над моей уверенностью. Повторил — тот же результат. «Ну всё, Глеб Егорович, — подумал я, — приехал. Будешь теперь штурмовать вентиляцию пешком».
Полез под рулевую колонку, чертыхаясь и ожидая увидеть ошметки проводки, а наткнулся на черную кнопку с гордой надписью «ПУСК». Надо же, прогресс дошел и до наших окраин. Нажал. Вместо привычного рева — тонкий свист, стрелки на панели метнулись вверх, оживая. Я аккуратно коснулся педали газа, и мотор отозвался сытым, бодрым урчанием. Ну точно кот, который учуял докторскую колбасу и решил простить хозяину все обиды. Что ж, поехали пугать Пальцева.
Пока мотор довольно урчал, я решил провести ревизию в этом передвижном филиале комиссионки. На заднем сиденье, заботливо прикрытом линялым покрывалом, Ромов устроил настоящий музей «Поле чудес»: мотки проводов, какие-то пыльные коробки, разводной ключ и старая, как мир, куртка-«аляска» с ядовито-рыжей изнанкой. Видимо, на случай, если придется катапультироваться прямо в тундру.
Полез в бардачок за документами, а выудил фотокарточку. С пожелтевшего глянца на меня смотрел Ромов — еще молодой, в форме, воротничок едва не трещал на бычьей шее. Взгляд такой, что захотелось оправдаться, хотя я вроде еще ничего не нарушил. Смотрит исподлобья, будто сквозь бумагу видит, что я без спроса в его хозяйстве копаюсь. Настоящий волкодав.
Машина прогрелась, стрелка температуры лениво поползла вверх. Ну, бог даст, не закипим. Я выжал тугое, по-советски упрямое сцепление, с коротким хрустом воткнул первую передачу и начал плавно отпускать педаль, одновременно поддавая газку.
Ожидал я вялого «дачного» старта, но не тут-то было! Стоило дискам сомкнуться, как моя «колымага» вдруг взбрыкнула, словно молодой жеребец, которому всыпали скипидара под хвост. Машина лихо рванула вперед, провернув задние колеса по асфальту с характерным взвизгом. Я едва успел поймать руль. Не ожидал я от тихони Ромова такой прыти — видать, под капотом у этого «дачника» табун побольше штатного.
Первым делом я завернул на почту. Надо было слегка подогреть нашего подопечного, подбросить дровишек в его костер паранойи. Отстучал телеграмму-молнию, короткую и емкую, как выстрел: «Готовься к переезду на нижний этаж. Эраст». Пускай теперь Пальцев гадает, что это за Эраст и какой такой этаж его ждет — пятый или тот, что под фундаментом.
Затем — в РЭУ. Изобразил на лице высшую степень служебной озабоченности, помахал корочкой и наплел сказку про банду «домофонников», что чистят квартиры средь бела дня. Пока тетка-паспортистка ахала да охала, я выпотрошил планы БТИ и списки жильцов. И тут Фортуна решила мне подмигнуть: соседняя с Пальцевым квартира стояла пустая — ремонт, разруха и ни единой живой души. Идеальный плацдарм для маленького акустического спектакля.
От управления до логова Пальцева было верст десять, не меньше. Дом этот в свое время строили вместе с югославами, замышляли как элитное гнездо, но архитектурная мысль куда-то вильнула, и на выходе получилась пятнадцатиподъездная махина. В народе это чудо прозвали «Великой Китайской стеной». Глядя на бесконечный фасад, я подумал, что штурмовать такую крепость в лоб — дело гиблое, надо брать хитростью.
Пришло время маскарада. Я вывернул ромовскую «аляску» наизнанку — оранжевый подбой резанул по глазам так, что захотелось зажмуриться. Взял в одну руку разводной ключ, в другую — наглую физиономию, и вот перед вами уже не майор, а замученный бытом сантехник-аварийщик. В таком виде я нырнул в самый дальний подъезд, чтобы не мозолить глаза лишний раз, поднялся на чердак и, пугая местных голубей, пробрался к секции Пальцева.
Из окна на лестничной клетке двор был как на ладони. Внизу скучала машина объекта, а чуть поодаль примостилась белая «Газель» с надписью «Аварийная газовая служба». Наши орлы из «наружки» работали чисто, комар носа не подточит.
Наконец, внизу мелькнула синяя куртка почтальона. Я затаил дыхание. Слышно было, как он недолго препирался с Пальцевым через закрытую дверь, а потом, не дождавшись гостеприимства, просунул мою «молнию» в щель. Как только шаги почтальона затихли, я, стараясь не скрипеть половицами, подобрался к заветной двери.
Тут меня пробрало на ностальгию — вспомнил рассказы про «тетушку Скупую» и ее воровские причуды. Решил поддать жару: выстучал по косяку кодированный ритм: тук… тук-тук, тук… тук-тук. А для пущего эффекта, чтобы у Пальцева внутри всё окончательно похолодело, протяжно поскреб ногтями по обивке. Работаем на психику, Глеб Егорович, работаем…
Убедившись, что клиент начал «созревать», я достал обычную дамскую заколку. Соседская дверь, которая по счастливой случайности пустовала, поддалась почти сразу. Секунда — и я внутри, готовлюсь превратить жизнь Пальцева в акустический кошмар.
Теперь начиналось самое интересное — сеанс черной магии с разоблачением. Чтобы Пальцев не узнал мой голос, пришлось задействовать секретные разработки нашего ведомства, а именно: водрузить на голову пятилитровую алюминиевую кастрюлю, прихваченную на кухне, и вещать в трехлитровую банку. Картина маслом: майор милиции в оранжевой куртке и с посудой на голове. Хорошо, что Шарапов меня сейчас не видит — со смеху бы помер, или сразу дурку вызвал.
Достал из кармана три диктофона. Стараясь не греметь своим «шлемом», записал на каждый одну и ту же жизнеутверждающую мантру: «Мы идем к тебе. Час расплаты настал. За всё ответишь. Готовься». Голос в банке гулял, двоился и приобретал такой замогильный оттенок, что у меня самого мурашки пошли по спине. Разложил приборы у розеток и вентиляционных решеток — пускай звук гуляет по шахтам, как привидение в старом замке.
Чтобы оценить плоды своего творчества, я нашел на кухне старую кружку и притер ее к стене. Слух у меня — не чета музыкальному, но тут и глухой бы разобрал: за стеной начались великие маневры. Пальцев метался по квартире, как крыса в лабиринте. Слышно было, как он хлопает дверцами шифоньера, будто пытается в них спрятаться, или в панике пакует чемоданы.
Решил поддать еще огоньку. Приложил кружку к трубе отопления и принялся нашептывать в нее те же ласковые слова. Трубы загудели, разнося мой шепот по всему стояку. Эффект превзошел все ожидания. За стеной что-то грохнуло, а через минуту в подъезде поднялась такая суета, будто объявили учебную тревогу.
Я осторожно приник к окну. Из подъезда, обгоняя собственный страх, посыпались люди. Выбегали в чем были, озираясь по сторонам, и разлетались в разные стороны: кто к машинам, кто к остановке, лишь бы подальше от этого «дома с привидениями». Рыбка заглотила наживку, пора было сворачивать наш цирк и переходить к финальному акту.
Решив, что для одного захода жути достаточно, я двинулся в обратный путь. Снова чердак, голуби, пыль — романтика, одним словом. Куртку я на ходу вывернул обратно синей стороной: хватит с меня образа «оранжевого безумия», пора возвращаться в ряды приличных людей. Спустился, прыгнул в «Жигули» и замер, вперившись взглядом в подъезд.
Долго ждать не пришлось. Минут через пять Пальцев вылетел на крыльцо так, будто за ним гнались все черти преисподней разом. Прыгнул в свой «Опель», крутанул стартер и рванул с места, не дав мотору даже чихнуть для прогрева. Следом, как приклеенная, выкатилась «Газель» наших орлов. И тут начались чудеса.
Откуда ни возьмись, за ними пристроилась невзрачная серая «Волга» — из тех, что в потоке не разглядишь и в упор. А на самом выезде из тупика к этой кавалькаде прилепился черный «Майбах» с вызывающим номером «Х666АМ». Стоял себе в тенёчке, ждал своего часа. Я аж присвистнул. Ну, Глеб Егорович, заварил ты кашу — тут уже не задержание, а визит иностранной делегации получается. Ну и я пристроился в хвост на своей «ласточке», не бросать же подопечных.
Весь этот импровизированный кортеж несся к центру так, будто правила дорожного движения отменили еще в прошлом веке. Пальцев шпарил через двойную сплошную, не глядя, за ним — вся честная компания. Один перекресток проскочили на такой «красный», который был багровее заката. «Майбах» и вовсе показал класс — запрыгнул на тротуар, заставив прохожих поминать всех богов и едва не превратив овощной лоток в винегрет.
Ближе к центру к нашей гонке «Париж – Дакар» с воем приклеились два экипажа ДПС. Я уж приготовился к серьезной развязке, но стоило нам показаться в прямой видимости управления, как всё это шапито решило самоликвидироваться. Гаишники резко дали по тормозам и приткнулись к обочине, «Майбах» словно испарился в первом же подворотне, а серая «Волга» растворилась среди машин на парковке.
«Газель» же аккуратно причалила у магазина. Из нее неспешно вышли двое в оранжевых жилетах и с таким энтузиазмом принялись ковырять канализационный люк, будто от этого зависела судьба мировой революции. Я затормозил неподалеку, глядя на эту идиллическую картину, и подумал: «М-да, Жеглов, режиссер из тебя — просто Станиславский. Только вот актеры разбежались, не дождавшись аплодисментов».
«Опель» Пальцева заложил такой вираж у входа в управление, что асфальт, небось, до сих пор стонет. Машина замерла со скрипом, от которого зубы заныли. Дверца распахнулась настежь, и наш фигурант, даже не удосужившись ее прихлопнуть, пулей вылетел из салона. Пятки только сверкнули в дверях вестибюля.
Я подождал пять минут — для солидности. Надо же было дать человеку прочувствовать всю прелесть казенных стен. Выждав паузу, я неспешной походкой зашел в здание. Вид у меня был самый невинный, хоть сейчас на икону: куртка синяя, лицо честное, походка от бедра. Возле вертушки я притормозил и как бы между прочим кивнул дежурному лейтенанту: — Здорово, служивый. Как оно? Спокойно на посту?
Лейтенант так и просиял, грудь колесом выкатил — того и гляди пуговицы полетят. — Какое там «спокойно», Глеб Егорович! — зашептал он с упоением. — Только что особо опасного повязали. Пёр через турникет как танк, пропуск предъявить отказался, шуму поднял на весь квартал! Оперов с этажей согнали, вневедомственная с автоматами прилетела…
Я сочувственно покачал головой, едва сдерживая смешок. Представил эту картину: Пальцев штурмует проходную, а на него прыгает взвод ОМОНа. — И что, сильно отбивался? — поинтересовался я. — Да в том-то и фокус, что нет! — лейтенант даже руками развел. — Сдался сразу, только орал дурным голосом, чтоб его немедленно к генералу Скотникову вели. Мол, только там он в безопасности. Сидит сейчас в дежурке, икает от страха.
Я кивнул с самым серьезным видом, какой только смог из себя выжать. Всё-таки правду говорят: если хочешь, чтобы человек сам пришел в тюрьму, нужно просто создать ему условия, в которых тюрьма покажется курортом. План сработал чище, чем швейцарские часы.

Глава двенадцатая. Инспекция с двойным дном

Трудовая улица встретила опергруппу не радушием, а подозрительным молчанием, свойственным старым московским дворам, где даже коты смотрят на прохожих с прищуром сотрудников госбезопасности. Дом № 15 — монументальная сталинка с излишествами, которые теперь стыдливо осыпались известкой на головы прохожих, — мрачно высился над соседними пятиэтажками.
Водитель, молчаливый сержант с отрешенным лицом человека, познавшего истину, заглушил двигатель УАЗа. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным сопением Ивана Лаврентьевича Ромова.
— Ну что, десант, высаживаемся, — негромко скомандовал Шарапов, проверяя, легко ли ходит пистолет в кобуре.
На тротуаре их уже ждала «группа поддержки». Участковый лейтенант Семечкин, чья новенькая куртка из кожзама, казалось, держалась на нем исключительно благодаря морозу и чувству долга, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Рядом подпирал стену инженер из РЭУ-4 Кузякин — пожилой мужчина с лицом, выражавшим крайнюю степень мировой скорби. В руках он сжимал папку с актами и потрепанный рулон чертежей, которым, судя по виду, когда-то отбивались от печенегов.
— Товарищ майор! — Семечкин козырнул так рьяно, что едва не выбил себе глаз. — Участок к проверке готов. Жильцы оповещены о плановом осмотре на предмет незаконных перепланировок.
— Порядок, лейтенант, — кивнул Шарапов. — Нам главное — подвал и несущие стены первого этажа. На чердаки без команды Кузякина не лезем.
Инженер тяжело вздохнул и выудил из кармана связку ключей, размерами и формой напоминавшую металлического ежа.
— Перепланировки у них… — проворчал он. — В третьем подъезде гражданин из сорок восьмой полстены снес, чтобы барную стойку втиснуть. Скоро весь этот ампир нам на плечи сложится. А вы — «шум, вибрации»… Работать спокойно не дают.
Они вошли в подъезд. Воздух здесь был густой, как кисель: смесь запахов жареного лука, старой прессы и кошачьих меток с едкой примесью чего-то технического — озона, как от неисправных бактерицидных ламп или подгоревшей проводки.
— Начинаем с подвала, — распорядился Шарапов. — Иван Лаврентьевич, ваш выход.
Ромов бережно извлек из чемоданчика «Акустик-4». Прибор, напоминавший гибрид довоенного радиоприемника и пылесоса, вызвал у Кузякина живой интерес.
— Это что, дефектоскоп новый? — прищурился инженер. — Небось японский?
— Почти, — буркнул Ромов, натягивая наушники. — Внутризаводской. Слушает, как дом дышит.
Они спустились в подвал. Кузякин ворчал, продираясь сквозь завесы паутины и перешагивая через ржавые трубы, сочившееся мутной влагой. Семечкин светил казенным фонарем, выхватывая из темноты груды хлама и кирпичную кладку, помнившую еще Берию.
— Вот здесь, согласно плану, несущий ригель, — Кузякин ткнул пальцем в стену, покрытую вековым слоем пыли. — А за ней — пустота. Должна быть засыпка, но по документам тридцать восьмого года там значится технологический коридор.
Ромов прижал черный рупор «Акустика» к кирпичу. Стрелки индикаторов дернулись, как живые. Старик замер, лицо его вытянулось.
— Слышишь? — он протянул наушник Шарапову. Майор в это время внимательно осматривал обрезок водопроводной трубы, торчащий из стены, словно замаскированный рычаг.
Сквозь треск статики пробивался низкочастотный гул. Это не походило на движение воды или работу лифтового мотора. Звук был ритмичным, механическим — тяжелое «вдох-выдох», от которого начинали ныть зубы. Периодически гул прерывался всхлипывающим визгом и отдаленным шумом, напоминавшим яростную перебранку.
Кузякин, стоявший за плечами оперативников, поспешно вставил: — Да это кошки там бегают, весь дом заполонили, бесовы твари.
— Кошки в вентиляции матом не ругаются, — холодно отрезал Шарапов.
Инженер нервно сглотнул, покосившись на участкового. Семечкин же старательно делал вид, что увлечен изучением плесени на потолке: он по опыту знал, что лишние знания в его службе быстро превращаются в лишнюю головную боль.
Ромов тем временем демонстративно постучал по корпусу «Акустика», крутанул пару бесполезных тумблеров и, сняв наушники, обратился к Шарапову с непроницаемым лицом:
— Картина ясная, Владимир Сергеевич. Прибор фиксирует обширную каверну. Судя по отраженному сигналу, грунт под фундаментом нестабилен. Там пустота кубов на сорок, не меньше. Статика гуляет, отсюда и эффект эха.
— Каверна? — Кузякин оживился; профессиональный интерес на миг вытеснил страх. Он поправил очки и зашуршал чертежами. — Постойте-ка… Ну точно! Какая там перепланировка, тут геология чистой воды. Дед рассказывал: в тридцатые годы здесь уголек пытались добывать. Разведочная шахта была, «Трудовая-бис». Закрыли из-за нерентабельности — пласты, мол, тонкие. Вот почему дом раз в год осадку дает и трещины по фасаду ползут.
— Шахта, говорите? — Шарапов прищурился. — И что, входы не бетонировали?
— Да кто ж тогда считал! — махнул рукой инженер. — Засыпали строительным мусором, досками перекрыли и актами сверху придавили. А полости-то остались. Видать, сейчас грунтовые воды подмыли, вот оно и «задышало». Отсюда и гул, и вибрации. Физика, товарищ майор, против нее не попрешь.
— Физика — это хорошо, — медленно произнес Шарапов. Его взгляд замер на торчащем из стены обрезке трубы, который теперь однозначно походил на рычаг потайного механизма. — Физика — это понятно. Лейтенант Семечкин!
Участковый вытянулся во фрунт: — Я, товарищ майор!
— Составляйте акт. Пишите: при осмотре выявлена угроза обрушения грунта вследствие наличия старых шахтных выработок. Доступ в подвал третьего подъезда закрыть и опечатать. Кузякин, выпишите предписание: никакой самодеятельности, жильцов не пугать, но за объектом приглядывать. Материалы передадим в управление, пусть маркшейдеры разбираются.
Инженер закивал, явно обрадованный тем, что ответственность за странный шум теперь ложится на плечи мифических специалистов и давно почивших шахтеров.
— Ну, раз шахта, тогда пойдемте наверх, — Шарапов подтолкнул Кузякина к выходу, незаметно подмигнув Ромову. — А то еще завалит нас этим «углем» прямо при исполнении.
Когда эхо шагов участкового и инженера стихло в лестничном пролете, Ромов выключил прибор и негромко произнес:
— Ловко вы их, Владимир Сергеевич. Про шахту он удачно вспомнил. Только вот в «шахтах» троллейбусные провода не гудят. «Акустик» четко зафиксировал частоту: пятьсот пятьдесят вольт, постоянка. Там внизу какая-то «электричка» катается, а над ней кто-то очень деловитый обустроился.
— Знаю, Иван Лаврентьевич. Шахта — это для них версия, а для нас — объект, — Шарапов многозначительно взглянул на напарника. — Уходим. Не будем спугивать «шахтеров», пока на руках только шум и один напуганный инженер. Лезть в подземелье с одним пистолетом и без проводника — затея глупая.
Когда с подвалом было покончено, а легенда об угольных копях благополучно укоренилась в сознании Кузякина, Шарапов решил, что пора переходить к основной части марлезонского балета.
— Так, товарищи, — майор официально поправил портупею. — Подвал — это лишь фундамент проблемы. Поступили сигналы, что незаконные перепланировки затронули и жилой фонд. В частности — квартиры, чьи хозяева находятся в длительных отъездах. Кузякин, дубликаты ключей от двенадцатой и двадцать четвертой при вас?
Инженер засуетился, выгребая из бездонного кармана плаща связку ключей, похожую не то на орудие пыток, не то на средство самообороны.
— Да-да, из РЭУ взяли... Жильцы оставили, чтобы цветы поливали. Только ведь по закону…
— По закону мы сейчас предотвращаем обрушение перекрытий, — отрезал Шарапов. — Лейтенант Семечкин, вы как представитель власти — заходите первым.
Они поднялись на второй этаж. Кузякин долго сопел, подбирая нужный ключ, пока замок не щелкнул с сухим неприязненным звуком. Квартира № 12 встретила их тем самым «тихим безумием», о котором предупреждал Скотников. Шарапов сразу прошел на кухню. Тяжелый дубовый стол, вопреки всякой интерьерной логике, стоял аккурат посередине помещения, словно на нем собирались что-то разделывать.
— Кузякин, — позвал Шарапов, — а что это у вас в РЭУ моду взяли столы на анкеры к полу прикручивать?
Инженер подошел, недоуменно моргая: — Какие анкеры, товарищ майор? Это ж частная собственность, мебель двигать без хозяев не положено…
— А мы проверим, как она двигается.
Шарапов ухватился за край массивной столешницы и с силой дернул на себя. Стол даже не шелохнулся, словно был отлит из чугуна вместе с плитами перекрытия.
— Мертвая хватка, — констатировал Шарапов. — Иван Лаврентьевич, взгляните.
Ромов опустился на колено и посветил фонариком под тяжелую резную лапу. — Хитро, — пробормотал старик. — Это не просто болты, Владимир Сергеевич. Это фиксаторы. Видите шляпку с насечкой?
Шарапов наклонился, нащупал под крышкой скрытый рычаг, замаскированный под ребро жесткости, и резко нажал. Раздался мягкий, хорошо смазанный щелчок. Тотчас неподъемная махина плавно, как по маслу, отъехала в сторону на роликах, скрытых внутри ножек. Под столом обнаружился аккуратно вырезанный в линолеуме квадрат. Шарапов подцепил край носком сапога, обнажив стальную крышку люка с утопленной ручкой. Зев колодца уходил прямиком в черноту подпола.
— Мать честная… — прошептал участковый Семечкин, инстинктивно пятясь к дверному проему. — Это ж какая тут перепланировка? Это ж целый подкоп!
— Это, лейтенант, кратчайший путь к знаниям, — проворчал Ромов, уже извлекая свой «Акустик». — Владимир Сергеевич, посмотрите на стены.
Шарапов присмотрелся. Старые обои в нескольких местах были аккуратно прорезаны, а под ними проглядывали следы свежей штукатурки.
— Они слушали, — тихо произнес Ромов, натягивая наушники. — Пропавшие сначала неделями слушали стены. Ловили сигнал, пытались понять, откуда идет гул. А потом стены начинали отвечать.
— Однако здесь тишина, — заключил Ромов, сверившись с прибором. — Давайте в следующую квартиру.
В двадцать четвертой квартире никаких люков в полу не оказалось, но, едва комиссия переступила порог, внимание Шарапова привлекла балконная дверь.
— Интересное кино. Кузякин, у вас в доме все жильцы такие закаленные?
Дверь была прикрыта, но массивный латунный шпингалет зашел в паз лишь наполовину. При этом створка сидела в проеме намертво, не пропуская ни малейшего сквозняка, ни шума улицы.
— Шпингалеты... — Ромов поднял палец, призывая к тишине. — Везде одна и та же деталь. Они просто не запирали за собой выходы.
В этот момент «Акустик» в руках старика издал нарастающий свист. Из вентиляционной решетки под потолком вырвалось тяжелое, вибрирующее «ху-у-ум... ху-у-ум...». Звук был настолько низким, что по телу пробежала мелкая дрожь, а во рту появился отчетливый привкус металла.
— Вот она, ваша «шахта», — Ромов указал на вентиляционное отверстие. — Владимир Сергеевич, этот канал работает как идеальный резонатор. Внизу генерируется инфразвук, а шахта выбрасывает его в квартиры. Пять-шесть герц. Сначала человек чувствует легкую тревогу, потом — беспричинный панический ужас. Они неделями слушали стены, пытаясь найти источник, а звук в это время выжигал им психику.
Шарапов коснулся стены. Кирпич под ладонью дрожал ритмично, словно где-то в глубине дома билось огромное механическое сердце.
— Значит, схема простая, — резюмировал майор. — Сначала жильца доводят звуком до пограничного состояния, когда он готов бежать куда угодно. А потом открывается люк на кухне или дверь на балкон. И человек уходит. Сам. Семечкин, опечатывай здесь всё к чертям! — бросил Шарапов через плечо застывшему участковому. — И глаз не спускать с подъезда. Иван Лаврентьевич, идемте. Здесь мы всё увидели. Дальше пусть техника работает.
Они вышли в сумерки двора, которые после вибрирующего ада квартир казались неестественно тихими. Шарапов захлопнул дверцу УАЗа с таким чувством, будто задраивал люк в отсеке тонущей субмарины. В салоне пахло старым дерматином, остывшим бензином и — едва уловимо — тем самым металлическим озоном, который они притащили на подошвах из пятнадцатого дома.
— В управление, — бросил Шарапов водителю.
УАЗ, натужно порыкивая мотором, тронулся с места. Ромов молча возился с «Акустиком», бережно протирая фланелью линзы индикаторов. Руки старика заметно подрагивали.
— Ну что, Иван Лаврентьевич, — Шарапов с облегчением откинулся на переднем сиденье и обернулся к полковнику. — Складываем пасьянс? Кузякин со своей шахтой нам знатно подыграл, но мы-то понимаем: уголь не вибрирует с частотой промышленного генератора.
Ромов тяжело вздохнул. Наушники теперь покоились у него на шее, напоминая какое-то футуристическое ожерелье.
— Владимир Сергеевич, там под плитой фундамента не просто пустота. Там работает машина. Мощная, тяжелая механика. Понимаете, инфразвук такой чистоты и силы не возникает сам по себе. Кто-то целенаправленно использует геометрию вентиляционных каналов. Весь дом превратили в гигантский динамик, где диффузором служит сам почвенный слой.
Машина вырулила со двора. Шарапов бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Дом № 15 медленно растворялся в сизых сумерках, глядя им в спину темными провалами окон.
— Значит, схема такая, — Шарапов достал из кармана мятую пачку «Явы». — Внизу крутится «шарманка» — и не факт, что та самая, которую мы ищем, — и пускает по стоякам эту «музыку страха». Жильцы начинают сходить с ума, резать обои, вслушиваться. Пытаются понять, что это за гул, который вынимает из них душу... А потом им предлагают выход.
— И именно в этот момент они становятся опасны, — подхватил Ромов. — Те, кто просто забивается под одеяло, их не интересуют. Но тот, кто берет в руки нож и начинает ковырять штукатурку в поисках источника, рано или поздно наткнется на правду. Или на то, что скрыто за ней.
— Вот тут и пригождается люк на кухне, — Шарапов сжал пачку «Явы» так, что побелели костяшки пальцев. — Удобно, черт возьми. Квартира на первом этаже — это не просто жилплощадь, это шлюз. Пока бедолага в трансе от инфразвука пялится в стену, из-под стола вылезают «санитары». Короткий укол или удар по затылку — и привет подземному миру через потайную дверь. А балконные шпингалеты…
— Психология, — Ромов иронично прищурился. — Когда человеку кажется, что стены дышат ему в затылок, он инстинктивно держит выходы приоткрытыми. Чтобы успеть выскочить. Горькая ирония в том, что бежать им было некуда. Ловушка захлопывалась изнутри.
Шарапов кивнул, безуспешно пытаясь выудить из мятой пачки хоть одну целую сигарету.
— Скорее всего, через балконы и вытаскивали тех, кто слишком много услышал через эти «акустические трубы». Лишние уши подрезали под корень. А шпингалеты оставались незапертыми, потому что «санитары» торопились. Им не нужно запирать за собой двери — им нужно создать иллюзию, будто человек испарился. Ушел в тумане, не допив чай. Сержант! — Шарапов хлопнул ладонью по приборной панели. — Прибавь газку, а то плетемся, как на похоронах.
УАЗ, подпрыгивая на ухабах, понесся в сторону управления, оставляя позади дом, который продолжал беззвучно транслировать в небо частоту человеческого отчаяния.

Глава тринадцатая. Скрытые взаимосвязи.

Коридоры второго этажа, где обосновался ОБЭП, встретили Варю непривычной для управления тишиной и вызывающим ароматом дорогого кофе. Здесь не гремели печатные машинки, как в родном убойном, и не висело сизое марево дешевого табака, от которого одежда пропитывалась духом безнадеги. В этом крыле пахло успехом и бюджетом.
Варя замерла перед нужной дверью, машинально разгладила форменную юбку и постучала.
— Войдите! — отозвался бархатистый мужской голос, каким обычно озвучивают рекламу швейцарских часов.
Антон Сергеевич оказался именно таким, как его описывал Скотников: лощеным, безупречно выбритым и в рубашке настолько ослепительной белизны, что на неё больно было смотреть без защитных очков. Увидев Синичкину, он невольно выпрямился, а в его глазах вспыхнул огонек живого, явно не предусмотренного уставом интереса.
— О, какие прекрасные гости в нашем финансовом монастыре! — он поднялся из-за стола, картинно разведя руками, будто собирался приобнять сразу всю вселенную. — Варвара Сергеевна, если не ошибаюсь? Наслышан о вашей блестящей аналитике.
— Добрый день, Антон Сергеевич, — Варя постаралась включить режим «максимальная официальность». — Я по поручению генерала Скотникова. Нам нужна консультация по контрактам СУ-5 «Стройпромсервис» и их трогательной дружбе с руководством психиатрической больницы № 14.
— Контракты, цифры... — Антон Сергеевич мягко сократил дистанцию, обволакивая Варю шлейфом дорогого парфюма. — Зачем сразу о грустном? Это же такая скучная материя. Может быть, сначала чашечку капучино? У меня превосходные зерна, лично привезенные из командировки, — он заговорщицки понизил голос, — почти контрабандные.
Он едва заметно коснулся её локтя, пытаясь увлечь к кофемашине, сиявшей в углу как алтарь.
— В такой обстановке, Варвара, дела решаются гораздо быстрее, — прошептал он с доверительной хрипотцой. — Вы же понимаете, информация по СУ-5 — вещь конфиденциальная... Но для такой очаровательной коллеги я готов пойти на определенные, — он сделал многозначительную паузу, — уступки.
Внутри у Вари закипало холодное раздражение, но она лишь вежливо высвободила руку. Изобразив на лице тень лукавой улыбки, она посмотрела прямо в глаза местному «Дон Жуану», прикидывая, за сколько секунд его идеальная рубашка покроется пятнами, если она все-таки решит его «проконсультировать» по методам убойного отдела.
— Антон Сергеевич, я с огромным удовольствием разделю с вами этот кофейный ритуал... как-нибудь в следующей жизни, — произнесла она с такой вежливой вкрадчивостью, что у собеседника по спине должен был пробежать холодок. — Но сейчас я катастрофически спешу. Вы же знаете, как нетерпелив Глеб Егорыч. Он и так с самого утра пребывает в некотором... творческом возбуждении после вашего инцидента с сервером.
Весь лоск Антона Сергеевича сошел в одно мгновение, как дешевая позолота с китайской бижутерии. Лицо приобрело оттенок той самой ослепительно белой рубашки, а в глазах отразилось отчетливое воспоминание о двух майорах, вооруженных молотком, отверткой и специфическим чувством юмора.
— Ну зачем же так сразу... Глеб Егорыч... — пробормотал он, торопливо дезертируя за свой стол. — Работа есть работа. Служба превыше всего. Сейчас всё организуем в лучшем виде.
Спустя десять минут Варя уже изучала разложенные на столе документы. От былого «Дон Жуана» не осталось и следа: теперь перед ней сидел образцовый чиновник, который боялся лишний раз поднять глаза и комментировал выписки с усердием отличника на экзамене.
— Вот, смотрите, — он суетливо ткнул ручкой в графу контракта, стараясь не задевать пальцами руку Вари. — СУ-5 «Стройпромсервис», директор — Горский Эраст Эдуардович. А вот здесь — вишенка на торте. Архивные данные ЗАГСа, которые мы выудили по своим каналам: Горская Герда была его законной супругой до 2005 года. Развод оформили в рекордно короткие сроки, но, судя по движению средств, высокие чувства сменились еще более высокими откатами.
— А что по деньгам? — Варя быстро фиксировала данные, не отвлекаясь на смену настроения собеседника. — Где-то же должен быть «золотой ключик».
— Тут самое интересное, — Антон Сергеевич окончательно перешел на сухой деловой тон, стараясь ментально откреститься и от майора Жеглова, и от его пресловутого молотка. — Мы как раз раскручивали махинации с больничным питанием...
На секунду его лицо исказила такая гримаса, будто он снова оказался в той злосчастной подвальной канализации, где находчивые повара прятали от проверок горы мороженых куриных окорочков. Тряхнув головой, чтобы прогнать эти «ароматные» воспоминания, он продолжил:
— Так вот, тогда и всплыли весьма любопытные счета. Касьянов и Герда Горская получают регулярные откаты через цепочку «фирм-однодневок» за некие «непредвиденные расходы» при реконструкции подвалов. СУ-5 проводило там масштабные работы, которые по бумагам проходят скорее как поиск сокровищ инков, чем как капитальный ремонт.
— То есть они строили то, чего официально не существует в пространстве и времени? — уточнила Варя.
— Именно. Причем оплачивалось это из фондов, предназначенных на питание пациентов. Теперь понятно, почему лечебное питание больше напоминало лечебное голодание, чем полноценное меню: бюджетные котлеты магическим образом превращались в марку бетона М400. В этой больнице буквально закатывали в стены чужие обеды.
Варя аккуратно сложила копии документов в папку, удовлетворенно щелкнув замком.
— Спасибо за содействие, Антон Сергеевич. Вы очень выручили следствие. Я обязательно упомяну о вашем героическом вкладе в доклад генералу.
Она вышла из кабинета, оставив оперативника в состоянии глубокой задумчивости и легкого экзистенциального кризиса. В голове Вари уже складывалась картина — безупречная и пугающая: пока Горский строил свои тайные лабиринты, Герда и Касьянов набивали карманы, выкачивая бюджетные деньги через откаты и липовые контракты с СУ-5.
Вернувшись в отдел, Варя застала лишь осиротевшие столы и густое облако табачного дыма, которое еще не успело осесть. Коллеги уже выехали на объекты разработки: Шарапов с Ромовым умчались на Трудовую, а Жеглов, скорее всего, всё еще отрабатывал свою психологическую атаку на Пальцева.
Тишину пустого кабинета прервал резкий звонок телефона прямой связи. Варя вздрогнула и сняла трубку.
— Слушаю, товарищ генерал.
— Синичкина, ты одна? — голос Скотникова был напряженным и собранным.
— Так точно. Группа на выезде.
— Разворачивай всех. Срочно. Чтобы через двадцать минут все были у меня в кабинете. И Жеглова найди обязательно.
— Что-то случилось, Игорь Васильевич?
— Удача у нас случилась, Варя. Пальцев сам пришел. Сидит в дежурке, требует встречи. Похоже, созрел для разговора.
В трубке раздались короткие гудки. Варя положила трубку на рычаг. Всё решилось гораздо быстрее, чем они рассчитывали.
Она взяла свою рацию, нажала тангенту и дала команду на общий сбор.

Глава четырнадцатая. Признание.

Спустя час разрозненные группы оперативников, вернувшиеся с заданий, были экстренно стянуты в кабинет начальника. Причиной тому стал «сюрприз», который ожидал их в дежурной части: перепуганный насмерть Пальцев, добровольно прибежавший под крыло милиции спасаться от мифических преследователей.
Когда все собрались, кабинет генерал-лейтенанта Скотникова был наполнен тяжелым, почти осязаемым молчанием. Тихий гул генеральского холодильника с коньяком, лишь подчеркивал это гнетущее предчувствие грозы. За массивным столом, помимо самого хозяина кабинета, замер весь оперативный состав ОРБ и Пальцев Аркадий Федорович.
На полированной поверхности, словно затаившийся зверь, поблескивал катушечный магнитофон — безмолвный свидетель, чей микрофон был нацелен в самый центр комнаты. Ромов, строго соблюдая формальности, предупредил, что каждое слово будет запечатлено на пленку, и нажал кнопку записи.
Пальцев — бледный, с резкими чертами пастозного лица и потухшим взглядом — медленно кивнул. Он нервно поправил воротник. Голос его, сухой, как шелест прошлогодней листвы, звучал негромко, но четко, без малейших колебаний:
— Я согласен на сотрудничество со следствием, — произнес он. — Дам полный расклад по всем эпизодам. Но при одном условии: меня включат в программу защиты свидетелей. Мне не просто угрожают — меня сотрут, как лишнюю строчку в секретном отчете.
Скотников, не отрывая от него тяжелого взгляда, бросил короткую, но весомую, как удар приклада, гарантию:
— Вы будете под защитой. Даю слово, Аркадий Федорович. Рассказывайте. Начните с того, на чем мы завершили нашу беседу в прошлый раз.
Пальцев сглотнул и заговорил, глядя куда-то сквозь присутствующих. Сначала медленно, мучительно подбирая слова, но вскоре речь его ускорилась, будто давно сдерживаемый поток наконец прорвал плотину:
— «Большой человек»… Это не личность в обычном понимании. Скорее, группа людей или… компьютерная программа, которая развивается сама. Это «Проект 525» — симбиоз группы фанатиков и самообучающегося алгоритма, завязанного на генераторы психотронного воздействия. В нем служат люди с особыми способностями: телекинез, ясновидение, предсказания, полтергейст. Мы называем их «альбиносами» за характерную бледность — результат жизни без солнца, которую не способны заменить никакие ртутно-кварцевые лампы.
Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, и перешёл к главному:
— Все найденные вами подземные коммуникации — это лишь первый уровень. Их строили ещё в Холодную войну. Обычные транспортные артерии, по которым вожди могли перемещаться незаметно, как Сталин когда-то — по секретным ходам от Мясницкой до «Маяковской». Второй уровень в нашем городе, нижний, о котором я знаю лишь по слухам, создали уже после девяносто первого.
Пальцев обвел взглядом присутствующих и добавил:
— Первый уровень во многих городах — это просто транспортные коридоры для быстрого перемещения руководства и секретных подразделений. В нашем городе, в отличие от Москвы, построили не «Метро-2», а подземную троллейбусную линию. Эти коммуникации делятся на несколько веток: для городского начальства, между военными объектами и складами, а также выходы к угольным шахтам — запасные пути на поверхность.
Жеглов подался вперёд, в глазах майора вспыхнул опасный огонёк:
— И что там, на этом «Нижнем»?
— Там — преисподняя, Глеб Егорович, — горько усмехнулся Пальцев. — Настоящий зеркальный город. Параллельный мир, где действуют свои законы. По моим данным, там развернуто мощное психотронное сооружение. То, что сейчас происходит наверху — участившиеся случаи безумия, вспышки агрессии — это только прогрев системы.
История психотронных аппаратов, по его словам, началась еще в шестидесятые, когда спецподразделение КГБ создало их для массового воздействия на население: подавления инакомыслия и контроля над писателями-диссидентами. Но после семидесятых проект заморозили, оставив пылиться в глубинах архивов и бетонных тоннелей.
— В 1991 году, — продолжил Пальцев, — в Москве рассекретили то самое «Метро-2» и подземный город, где жили идеологические радикалы: мужчины, женщины, дети. Целые поколения, готовившиеся к августовскому путчу. Они стали настоящими альбиносами: бледная кожа, белые волосы, красные глаза.
Он тяжело вздохнул, вспоминая прошлое:
— Спецгруппа КГБ, отдел «Д» — «диггеры» — в августе того же года попыталась проникнуть в центр подземного города. Мой отдел был брошен им на усиление. Операция провалилась. Большинство сооружений было разрушено: часть — при штурме бойцами группы «Д», часть — самими подземными радикалами. Но основная масса «альбиносов» ушла глубже, на следующие уровни. К девяносто третьему подразделение «Д» расформировали. Вместе с ними закрыли и мою группу.
После этого его жизнь пошла по кривой траектории: сомнительная коммерция, поездка в Японию на соревнования по единоборствам в девяносто пятом, внедрение от ФСБ в одну из ОПГ Уренгоя и снова «свободное плавание». В 2004 году он осел сисадмином в районном отделе милиции. Инцидент со спамом и нападением на Шарапова Пальцев теперь объяснял нервным срывом и потерей контроля, о чем, по его заверениям, искренне сожалел.
Именно в тот период его перевербовали неизвестные, представившиеся сотрудниками спецслужб. Так он и оказался в кресле главного врача психиатрической больницы № 14. Все документы об образовании были поддельными, но проведены через официальные инстанции настолько идеально, что комар носа бы не подточил.
— Выбор пал на «четырнадцатую» не случайно, — добавил Пальцев, и в его голосе проскользнула холодная усмешка. — Психбольница была идеальным объектом для проведения подобных экспериментов. Что бы там ни произошло, какие бы слухи не разносились о подвалах и подземных санитарах, и какие бы изменения ни случались с сознанием пациентов — никто бы не поверил. В глазах общества это были лишь бредни сумасшедших, а для «альбиносов» — просто расходный материал, не имеющий права голоса.
Шарапов, до этого внимательно изучавший протоколы допросов, поднял голову и в упор посмотрел на Пальцева:
— А Коля Кольцов? Зачем вы заразили парня гепатитом С? Это тоже часть ваших «экспериментов»?
Пальцев раздраженно поморщился и небрежно махнул рукой:
— Это бред чистой воды. Кольцов неоднократно сбегал и из дома, и из больницы. Шлялся черт знает где, вел асоциальный образ жизни — там и подцепил заразу. Мы тут совершенно ни при чем, не вешайте на нас лишнего.
Наступила томительная, тягучая пауза. Скотников поднялся из своего кресла, подошел к окну и открыл фрамугу.
— А эта «спецслужба», — голос Пальцева стал еще тише, почти переходя на шепот, — оказалась остатками тех самых «альбиносов». Они строят в городе второй уровень подземелий и вовсю испытывают психотронное оружие. Троллейбус-психотрон и прочие аппараты — лишь первые прототипы, созданные учеными подземного города.
Он нервно облизнул пересохшие губы:
— Спонтанное появление Мартиросяна, телекинетика-биоиндикатора, дало неожиданный эффект — резкое, лавинообразное усиление воздействия психотрона. Четыре человека в больнице погибли чисто по вине сумасшедшего. «Альбиносы» сразу поняли, что синергизм Мартиросяна позволит им совершить прорыв в исследованиях, но их планы нарушило вмешательство милиции. В итоге Мартиросян был ими похищен. Скорее всего, его уже подключили к суперпсихотрону в качестве биоиндикатора. Теперь он для них — живой датчик, через который они калибруют волну.
Пальцев обвел тяжелым взглядом присутствующих и заключил:
— По моим данным, на нижнем, темном уровне находится мощное психотронное сооружение. Оно уже запущено и влияет на город. Участившиеся случаи безумия в жилых домах — это только начало. Последствия будут куда страшнее, вплоть до катастрофы планетарного масштаба в рамках одного города.
— Вы упомянули Горскую и Касьянова, — вставила Варя, вспоминая папки из «Стройпромсервиса» — Они в деле?
— Косвенно, — Пальцев поморщился, словно от зубной боли. — Мелкие сошки, ослепленные жадностью. Юрист Герда Горская и исполняющий обязанности главврача Касьянов дали подписку о неразглашении, но истинных деталей они не знают. Эти двое просто воровали бюджетные деньги, предназначенные на питание пациентов, и пускали их на строительство «несуществующих» объектов, попутно обогащаясь и покупая «Мерседесы». Что касается мутантов-тараканов — это побочный результат экспериментов Касьянова с коллективным разумом под влиянием психотрона. Касьянов вообразил, что совершает научный прорыв в управлении насекомыми. Планировал перейти на клопов... Но о реальных масштабах нижнего уровня они не имеют ни малейшего понятия. А вот Эраст Горский — это другое дело. Он один из глубоко законспирированных агентов подземного города, ключевое звено в цепи «Проекта 525».
Пальцев снова занервничал, его руки заметно задрожали.
— «Проект 525» законспирирован глубже, чем вы думаете, — голос его сорвался. — Чтобы остановить психотрон, нужно спускаться на нижний уровень через шахту музея «Малахитовая Горка». Там расположен прямой вертикальный ствол шахты. Но предупреждаю: на темном уровне стоят «Совы» — автоматические самонаводящиеся пулеметы, электронные ловушки и датчики, реагирующие на тепло человеческого тела. Идти вниз можно только с опытными проводниками, со спецснаряжением, оружием и средствами защиты.
— Напугал ежа... — проворчал Жеглов, выразительно переглянувшись с Шараповым. — Мы, Аркадий Федорович, и не в такие подвалы заглядывали.
— Это не подвал, майор, — тихо, почти зловеще произнес Пальцев. — Это зона повышенной опасности, где своды рушатся от вибрации проходящего поезда, а обычная труба может убить разрядом в тысячу вольт, если где-то пробило кабель. Там внизу мрак и тьма. Там внизу — другие мы. И эти «другие» очень не хотят, чтобы их кто-то беспокоил. Они сами хотят беспокоить — и вернуться наверх со своими порядками.
Пальцев умолк. Его показания повисли в воздухе тяжелым, зловещим итогом. Магнитофонная лента закончилась и ведущая полная катушка вращалась вхолостую. В наступившей тишине кабинета было слышно, как за окном падает снег, снова методично укрывая город белым саваном. Лишь тихое, едва уловимое шуршание ракорда магнитофонной ленты, запечатлевшей исповедь основного фигуранта расследования, нарушало эту могильную тишину.
Монотонную агонию пленки, внезапно разорвал резкий звук распахивающихся дверей. Присутствующие замерли, когда на пороге, без доклада и предупреждения, возникла массивная фигура полковника ФСБ Ставровского, знакомого оперативникам по совещаниям. Рядом с ним, плотно запахнувшись в плащ, стоял еще один знакомый оперативников — Вакулин Марк Михайлович, врач-эпидемиолог психиатрической больницы № 14. Наступила немая сцена: Скотников так и застыл у окна с открытой фрамугой, Жеглов и Шарапов переглянулись в немом вопросе, а Пальцев, только что вещавший о «Нижнем уровне», мгновенно осекся и сник.

Глава пятнадцатая. Две ладони.

После затянувшейся минуты неловкого молчания, которую нарушало лишь тяжелое дыхание оперативников, Скотников устало опустился в кресло и в упор посмотрел на незваного гостя.
— Александр Владимирович, — голос генерала прозвучал сухо, с металлом. — Что же вас привело в наши пенаты в такую непогоду? Если рассчитываете забрать Пальцева под свое крыло, то сразу скажу: фокус не пройдет. Пальцев — наш, и разработка наша.
Ставровский едва заметно усмехнулся, стряхивая с плеча капли подтаявшего снега.
— Ну что вы, Игорь Васильевич, зачем же так официально? — полковник ФСБ прошел вглубь кабинета, не дожидаясь приглашения. — Пальцева мы у вас вырывать не собираемся. Напротив, мы пришли с предложением объединить наши группы. Я предлагаю работать в связке. Один мощный таран всегда пробьет стену там, где пасуют разрозненные усилия.
Скотников прищурился, в его взгляде читалось нескрываемое подозрение: — А с каких это пор «контора» решила делиться славой? С чего бы нам отдавать свое дело в ваше ведомство?
— Тут всё просто, Игорь Васильевич, — Ставровский мгновенно посерьезнел. — У вас есть энергия, хватка и наработки по «Проекту-525». У нас — ценная информация и свои рычаги. Но у вас нет главного — специфического оборудования для работы «внизу». Без нас вы там просто ослепнете и оглохнете. Нам выгоднее идти вместе.
В разговор вклинился Жеглов. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и разглядывал спутника Ставровского. — Объединиться — это мысль здравая, — протянул Глеб Егорович. — Только вот объясните мне, полковник, зачем нам в группе эпидемиолог? У нас тут что, вспышка дизентерии намечается или тиф в подвалах затаился?
— Никак нет, Глеб Егорыч, — Ставровский кивнул в сторону спутника. — Марк Михайлович — наш кадровый сотрудник. В больнице он работал под глубоким прикрытием, вел линию по незаконному использованию психотронных излучателей. В этом деле он — лучший спец.
Жеглов хмыкнул, прищурившись: — Спец, говорите? А скажите-ка мне, Марк Михалыч, это у вас в ведомстве по спецподготовке учат на серой «Волге» по тротуарам гонять, людей пугать?
Вакулин, до этого хранивший молчание в тени, подал голос, поправляя очки: — Не вносите дезинформацию, Глеб Егорович. Марк Михайлович всего лишь один раз проскочил на красный свет, когда мы «хвост» отсекали. А вот черный «Майбах» этого самого «Стройпромсервиса» — тот действительно пер по тротуарам как по проспекту, не разбирая дороги.
Скотников, уже не так враждебно, кивнул на свободные стулья: — Присаживайтесь, Александр Владимирович. Вы тоже, Марк Михайлович. В ногах правды нет, а разговор, я чувствую, предстоит долгий.
Ставровский сел, аккуратно расправив полы кителя. — Буду краток, Игорь Васильевич. Мы ведем разработку по этому психотрону уже несколько месяцев. Группа работала в закрытом режиме, собирали информацию по крупицам. Но появление этого вашего Мартиросяна и череда странных смертей, последовавших за ним, заставили нас форсировать события. Честно скажу: ваша оперативная работа послужила мощным катализатором. Вы вскрыли тот нарыв, который мы только прощупывали. Надо сказать, работали вы с рвением — когда вы задержали Пальцева, нам даже пришлось немного охладить ваш пыл привлечением прокуратуры и УСБ.
Ставровский сделал паузу, многозначительно взглянув на Пальцева, который всё это время сидел в углу, вжавшись в стул. — Однако ситуация накаляется. Час назад в кинотеатре «Заря» произошел массовый психоз. Зрители и персонал в панике ринулись к выходам прямо посреди сеанса. Люди не понимали, где они и кто они. Это явный след работы установки на полную мощность. Тянуть больше нельзя.
— И каков ваш план? — прищурился Скотников.
— План один, — жестко ответил полковник. — Объединенная группа спускается на «нижний уровень» и накрывает всю эту шайку вместе с их аппаратурой. И Пальцев пойдет с нами. Он там каждый кирпич знает.
Пальцев дернулся, лицо его приобрело землистый оттенок.
— Я... я не подписывался лезть в это пекло снова! — глухо, почти с ненавистью выдохнул он. — Там же смерть, я говорил вам!
— Пойдешь, Аркадий Федорович, пойдешь, — отрезал Жеглов, так и не оборачиваясь от окна. — И не как свидетель, а как проводник. Иначе твои показания мы оформим как чистосердечное соучастие. Выбирай: или с нами под землю, а потом — на свободу с чистой совестью, или на нары до конца дней своих.
Пальцев поник, осознав, что выбора у него нет.
— Но есть одна проблема, — Ставровский снова взял слово. — Нижний уровень — это не прогулка по парку. Там специфические условия: завалы и загазованность. Штурм прямо сейчас — это самоубийство, которое не остановит установку. С завтрашнего утра вся группа в полном составе приступает к интенсивным тренировкам по спелеологии. Базу я уже согласовал — будем работать на полигоне горноспасательной службы МЧС. Нужно научить вас дышать в изолирующих противогазах и двигаться в связках так, чтобы никто не остался там навсегда.
Скотников тяжело вздохнул и посмотрел на своих бойцов. — Слышали? Завтра в шесть ноль-ноль быть в форме и с вещами. Начинаем подготовку к штурму преисподней.
Оперативники зашевелились, разминая затекшие мышцы и готовясь на выход. Ромов, до этого внимательно наблюдавший за происходящим, поднял голову.
— Александр Владимирович, Игорь Васильевич, — начал он, осторожно подбирая слова. — Прежде чем мы начнем штурмовать полигоны МЧС и загонять людей в противогазы... позвольте мне высказать мнение технаря.
Ставровский кивнул, разрешая продолжать.
— А так ли нам вообще нужно туда спускаться? — Ромов развел руками, указывая на планы БТИ психиатрической больницы. — У нас на этот «нижний уровень» ни одного чертежа нет. Пустота. Я и архивы Горстроя, и спецфонды посмотрел — ничего. Как будто его не строили, а он сам вырос. Мы идем вслепую, не зная ни высоты сводов, ни расположения коммуникаций. Может, не стоит рисковать людьми в этой «преисподней»? Есть старый, проверенный способ ликвидации неучтенных пустот. Давайте просто его затопим. Подадим воду из городского коллектора под давлением, а он по любому проходит выше предполагаемого уровня объекта, — и через пару часов вся их база превратится в одно большое подземное болото. Вода — отличный проводник, она замкнет их аппаратуру к чертям. А те, кто там прячется, либо сами наружу полезут, либо... — он неопределенно повел рукой в воздухе.
Жеглов, присел на стул рядом с Ромовым, прикурил сигарету, выпустил струю дыма под потолок и усмехнулся: — Просто и со вкусом. Как в кино. Шарахнули по задвижкам — и концы в воду. Буквально.
Однако Ставровский даже не улыбнулся. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую маску.
— Идея заманчивая, — холодно произнес полковник ФСБ. — Если бы нашей целью было просто уничтожить кусок железа. Но отсутствие чертежей — это не повод заливать проблему водой, это повод для тщательной разведки. Во-первых, мы не знаем, сколько там заложников. Утопим всех скопом? Это не наш метод.
Он подошел к столу и постучал пальцем по исчерканному листу, на котором Пальцев пытался по памяти набросать схему.
— А во-вторых, и это главное: нам нужны их носители информации. Программные коды, списки заказчиков, результаты испытаний. Если мы всё зальем, то никогда не узнаем, кто за этим стоит. Психотрон — это не только прибор, это технология. И мы обязаны взять её «живьем» именно потому, что о ней ничего не известно. Раз планов нет — значит, мы их добудем сами. Внизу.
Скотников, до этого молча слушавший перепалку, согласно кивнул: — Александр Владимирович прав. Затопить — значит расписаться в собственном бессилии. Мы сыщики, а не ассенизаторы. Нам нужны факты, доказательства и живые свидетели, которые заговорят. Так что, Ромов, отставить гидротехнические фантазии. Готовьте свои акустические примочки — раз нет карт, будете «прощупывать» стены звуком.
Пальцев, приободрившийся было при мысли о затоплении, снова поник. Надежда избежать спуска в неизвестность растаяла.
Жеглов молча раздавил окурок в пепельнице, встал и первым направился к выходу из кабинета.

Глава шестнадцатая. Сон Шарапова.

После совещания, затянувшегося до самой полуночи, Шарапов вернулся в свой кабинет. От проговоренных слов, вороха бумаг и пустых взглядов, уставленных в одну точку, в помещении висела тяжёлая умственная усталость. Все разошлись и разъехались по домам — в иллюзорное укрытие собственных квартир. Шарапов остался один.
Он сидел за столом, уперев лоб в сведённые «домиком» ладони. Ехать домой? В пустую холодную комнату общежития, где стены, казалось, впитали в себя шёпот чужих кошмаров? Там его ждали только койка, давящая тишина и неизбежная погоня за сном, который перестал быть спасением, превратившись в иную форму службы — опасную и мутную.
Здесь, в кабинете, хотя и витал дух неудачи и системного тупика, сохранялось хотя бы подобие фронта. Здесь были планы, рапорты, сводки и перевёрнутый монитор — немые свидетели абсурда. Здесь, в этом осином гнезде бумажной работы и подспудного ужаса, он находился на своей, пусть и шаткой, территории. Завтра — спуск. А ночь — последняя тонкая перегородка между ним и той бездной, что уже мерещилась в каждом углу, в потрескивании лампы и в далёком гуле ночного города.
Шарапов откинулся на спинку кресла. Глаза слипались, но смыкать их было страшнее, чем бодрствовать. Он потянулся к остывшему чайнику, решив, что ещё одну ночь может провести здесь, в этом коконе из документов и тикающих часов.
«Ближе к делу. Ближе к краю. Ближе к раю», — прошептал он едва слышно, и эта случайная рифма стала последним якорем, удерживавшим его на плаву.
Сознание дрогнуло и потекло, смешивая тиканье часов с гулким эхом шагов. Шарапову показалось, что он уже не в кресле, а в строю: плечо к плечу с группой он переступает порог сырой темноты, входя в чрево шахты, открывшееся прямо в экране компьютерного монитора.
«Вот и отлично, и ехать никуда не надо, — подумал Шарапов. — Броник надо было надеть только».
Чувство реальности окончательно растворилось в холодном сквозняке мониторного портала. Тоннель с потолком ровно в рост Шарапова изгибался, освещённый яркими люминесцентными лампами, бликующими на кафельной отделке стен и пола. Шарапов с шага перешёл на бег, более похожий на замедленные длинные прыжки, будто он двигался под водой.
Туннель внезапно расширился, превратившись в подобие банкетного зала, где воцарилась абсурдная и пугающая торжественность. Посреди грязи и слизи стоял накрытый стол, за которым сидели двое — Скотников и Ставровский. В этом филиале ада они казались гротескно спокойными. Скотников разливал по стаканам коньяк; на бутылке вместо этикетки темнела печать с секретным грифом. Они пили молча, закусывая странным блюдом: на тарелках лежал «штекс без бифа» — призрачный кусок мяса, не отбрасывающий тени.
— Бухнешь с нами, майор? — спросил Ставровский, не глядя на Шарапова. — Пьем не чокаясь. За победу…
Чуть поодаль, в полумраке, пританцовывала женщина. Ее смуглая кожа тускло светилась, но в этом свечении не было ничего человеческого. С механической монотонностью она водила кистью по лицу, густо закрашивая губы строительной олифой. Тяжелый химический запах смешивался с ароматом коньяка и подземной гнилью.
Шарапов попытался отвернуться, но неведомое течение подхватило его и понесло дальше. Туннель снова сузился, и майор начал падать вниз, сквозь слои асфальта, бетона и спрессованной вековой грязи. Воздух стал густым, как сироп; он пах чем-то приторно-химическим — от этого запаха першило в горле и гудело в висках. Стены пульсировали, точно гигантские внутренние органы, покрытые скользкой биолюминесцентной слизью сине-зеленого цвета.
Под ногами что-то шевелилось. Шарапов включил фонарь — вязкий, тяжелый луч выхватил из тьмы море крыс. Это не были обычные грызуны: размером с небольшую собаку, с голой розовой кожей и глазами-бусинами, полными немого разумного ужаса. Они не нападали — просто смотрели. Сотни пар глаз следили за каждым его движением, а их синхронное дыхание сливалось в тот самый низкочастотный гул, от которого ныли зубы.
Шарапов шел по живому ковру и с содроганием осознал, что он бос. «Наверное, в коридоре с кафелем ботинки потерял, — пронеслась мысль. — Надо вернуться, берцы надеть, а то твари цапнут». Он тут же ярко представил, как в щиколотку вцепляется громадный крыс с длинным бледно-розовым хвостом и тяжелыми придатками под ним.
К копошащемуся полу добавился шевелящийся потолок. Выложенный камнями, он напоминал тротуарную брусчатку, но это были не камни. Своды образовало сплетение гигантских мокриц: их хитиновые панцири со скрипом терлись друг о друга, а из щелей между сегментами сочилась сияющая слизь. Они медленно ползли, создавая живой, дышащий купол. А между ними, словно черные звезды в мерзкой галактике, на паутинах спускались пауки. Их длинные стеклянно-хрупкие лапы с сухим щелчком впивались в камень, оставляя после себя глубокие трещины.
Шарапов попытался крикнуть, позвать Жеглова или Ромова, но из горла вырвался лишь хриплый, надсадный шепот, который мгновенно впитала липкая тишина. Его снова понесло вперед неведомым течением. Стены туннеля изменились: теперь они были выложены не кирпичом, а спрессованными медицинскими картами. С пожелтевших страниц на него смотрели лица пациентов, а из щелей между бумагой сочились обрывки старых стонов и диагнозов. Стены шептались.
Вдруг луч фонаря выхватил из вязкой тьмы троллейбус. Старый, «рогатый», с выбитыми глазницами окон, он стоял посреди туннеля, будто пророс сквозь землю. Двери были распахнуты в кромешную пустоту нутра. Внезапно, с истошным визгом невидимых тормозов и снопом искр из-под колес, махина рванулась с места. Он несся не по рельсам, а по камням, прямо на Шарапова, стремительно набирая безумную скорость. Из салона вырывался не свет, а пульсирующее багровое марево, в котором мелькали искаженные лица — Лозового, Сокольчук, Морозова. Троллейбус летел в гробовом молчании, и лишь нарастающее гудение проводов заполняло пространство, вызывая подступающую к горлу тошноту.
Шарапов втиснулся в боковой проход — узкую расщелину, заваленную битыми шприцами и костями. И тут они вернулись. Крысы. Они не бежали, а словно плыли в полумраке, создавая сухой шелест тысячами когтей по камню. Их дыхание было влажным и хриплым. А сверху, с пульсирующего свода, начали осыпаться мокрицы. Тяжелые, величиной с ладонь, они падали за воротник, ползли по лицу и рукам — липкие, холодные и противоестественно быстрые.
И сквозь этот запредельный шум, сквозь шорох хитина и гул мотора, пробился голос. Узнаваемый, мягкий и оттого пугающий до дрожи. Голос Мартиросяна. Он звучал не из пустоты туннеля, а прямо в черепе, как собственная мысль, внезапно ставшая чужой:
— Владимир… Вы так близко к центру. Слышите, как оно дышит? Это не машина. Это дышат все, кого она коснулась. Они здесь. Со мной. Мы ждем.
Впереди, в клубах пара, напоминающего дыхание исполинского зверя, возникла фигура. Мартиросян. Ни живой, ни мертвый — прозрачный, словно нестабильная проекция, иссеченная синими электрическими разрядами. Его глаза были пусты, но иссохший рот двигался в такт словам.
— Владимир Сергеевич, — голос отозвался не звуком, а мучительной вибрацией в костях и корнях зубов. — Вы опоздали. Они уже собрали урожай. Кровь — это проводник. Страх — это топливо. Тишина между ударами сердца — это код.
Из-за спины призрачного Мартиросяна выскользнули тени. Длинные, бесформенные, они тянулись к Шарапову; они не касались плоти, но от одного их приближения немели пальцы и застывала кровь. Это были не люди, а сгустки того самого коллективного безумия, что веками вызревало под землей. В их глубине всплывали знакомые лица — те самые «пропавшие» с Трудовой, 15, но искаженные до неузнаваемости гримасой вечного беззвучного крика.
— Спешите! — зашипело отовсюду: из стен, из-под земли, из собственного черепа Шарапова. — Они уйдут. Вглубь. В самое ядро. Станут системой. Станут городом. Станут вами.
Туннель резко сузился, превратившись в пищевод гигантского чудовища. Стены сомкнулись, сдавливая грудную клетку, затрещали ребра. Крысы, наконец, пришили в движение — они не нападали, а неслись мимо, прошивая тело Шарапова насквозь, как липкий дым, оставляя после себя лишь волну чужой паники. Мокрицы посыпались с потолка, превращаясь в сияющий дождь из хитина и слизи. А в конце этого живого коридора, в пульсирующем малиновом мареве, Шарапов увидел Его.
Это был не человек и не машина. Это был Узел. Чудовищное сплетение проводов, тугих, как сухожилия, и стальных пластин, выгнутых на манер ребер. В центре мерцал огромный, похожий на немигающий глаз экран. На нем в бешеном темпе сменялись абстрактные паттерны, лица незнакомцев, схемы городских кварталов и ломаные линии энцефалограмм.
Психотрон не гудел — он пел. Тихим, невыносимо прекрасным и оттого еще более жутким хором голосов. В этом многоголосье Шарапов узнал и смех Вари, и сухой скрип карандаша Жеглова, и даже собственный сбивчивый храп. Психотрон пел колыбельную для нового мира. Мира без солнца, без тишины и без самого понятия «Я».
Шарапов попытался выхватить пистолет, но оружие в руке растаяло, превратившись в стаю серебристых мотыльков, которые мгновенно сгорели в синем свечении Прибора. Он стоял голый, беззащитный и абсолютно лишний в этой новой, рождающейся реальности.
— Проснись!
Голос был резким, хлестким, реальным. Голос Жеглова.
Шарапов рванулся всем телом и с силой ударился коленом о ящик стола. Вспышка боли вернула его в реальность — так тонущий выныривает из ледяной глубины на поверхность. Сердце колотилось в ребра, будто пыталось пробить грудную клетку. Лоб и спина взмокли от холодного пота, насквозь пропитавшего рубашку. Во рту застыл тот самый химический привкус из сна, а в ушах, сквозь затихающие отголоски гула, звенела настоящая, земная тишина опустевшего к полуночи кабинета. Лишь изредка трещал неисправный светильник да за окном беззвучно падал снег — такой же белый и чистый, как тот иллюзорный покров, под которым во сне копошилась вся грязь мира.
Голова раскалывалась. Боль была четкой, физической; она пульсировала в висках в такт тому самому ритму, который он только что слышал в туннелях. Шарапов провел ладонью по лицу, стирая липкий пот. Сон был слишком ярок, слишком детален — он пугающе походил на правду.
Майор поднял взгляд на перевернутый монитор. В полумраке он больше не казался глупой шуткой, а выглядел странным ритуальным символом, порталом в тот перевернутый мир из кошмара. Эхо голоса Мартиросяна всё еще вибрировало внутри, смешиваясь с реальным гулом водопроводных труб в стенах.
«Спешите… Они идут…»
Голос Мартиросяна, казалось, все еще вибрировал в костях.
— Шарапов! Проснись! Ты чего орешь?!
Резкий, как удар хлыста, окрик ворвался в сознание, разрывая в клочья остатки кошмара. В дверях кабинета, залитого холодным зимним светом, стоял Жеглов. Свежевыбритый и бодрый, он источал резкий лимонный запах одеколона, который буквально резал воздух, вытесняя тяжелые испарения пыли, пота и страха.
— Что ты орешь?! — повторил он, входя и с грохотом захлопывая дверь. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по перекошенному лицу Шарапова, по взмокшей рубашке и дрожащим пальцам, вцепившимся в край стола. — Давай, приходи в себя. И какого хрена ты решил заночевать в этой пепельнице? Шеф прав, пора завязывать курить. Для начала — в кабинете.
Жеглов ослепительно улыбнулся, довольный своей шуткой.
— Выспался? Отлично. Умывайся и собирайся. Через полчаса едем на полигон.
Шарапов попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь нечленораздельный хрип. Он провел ладонью по лицу, стирая холодную влагу, и медленно перевел взгляд на Жеглова, а затем — на перевернутый монитор. В бесстрастном утреннем свете тот снова превратился в глупую шутку, в обычный кусок пластика и стекла. Никакого портала. Никакого малинового марева. Только слой серой пыли на экране.
Но эхо Мартиросяна, смешанное с гулом труб и тихо звенящее в висках, напоминало: граница между шуткой и символом, между сном и реальностью, стала опасно тонкой. «Спешите… Они идут…»
— На полигон? — наконец выдавил он. Собственный голос прозвучал чужим, осипшим от крика.
— А куда же еще? — Жеглов аккуратно положил на стол сверток с булкой и пластиковый стаканчик с кофе из местной забегаловки. Над ним поднимались слабые струйки пара. — Теорию изучили, пора смотреть практику. Быстро, Володя. Пока они, — он небрежно кивнул куда-то в сторону, за стены, вниз, — не разбежались, как крысы с тонущего корабля.
И в этой обычной, грубоватой интонации Шарапову почудился отчетливый отзвук того самого кошмарного шипения. Или это все еще звенело в ушах?

Глава семнадцатая. Полигон.

Когда Пальцев в сопровождении Шарапова и Жеглова вышел из дверей управления, дежурная «Газель» с надписью на борту «Школа вождения ДОСААФ» уже стояла на обочине, ожидая их. Снегопад, начавшийся еще ночью, теперь перешел в колючую поземку; снежные вихри по диагонали летели над дорогой, и в свете фар казалось, что машина едет боком, продираясь сквозь белесое марево.
Жеглов привычным рывком отодвинул дверцу, заглянул в полумрак салона и зычно гаркнул: — Здравия желаю!
— Привет от старых штиблет, — отозвался из глубины Ромов, прижимавший к груди свой неизменный ящик с акустической аппаратурой.
— Здорово, заходите, падайте на седушки, — подал голос полковник ФСБ Ставровский.
Вакулин, сидевший за спиной Ставровского, просто мотнул головой, словно лошадь, отгоняющая назойливых мух.
Вновь вошедшие расположились на сиденьях. Пальцев каким-то образом оказался плечом к плечу со Ставровским. Водитель — суровый капитан с лицом, будто выточенным из серого гранита, — завел двигатель, и «Газель» помчалась по еще пустынным, едва просыпающимся улицам города.
Шарапов посмотрел на угрюмое, осунувшееся лицо Пальцева.
— Что, Аркадий Федорович, не выспался? — негромко спросил он.
Пальцев исподлобья глянул на оперативника, глаза его в тусклом свете плафона казались двумя темными провалами.
— Не выспался, — буркнул он. — Крысы снились. Будто я к родителям в погреб спустился за соленьями, а там меня крыса за руку — цап! И вторая прямо в шею. И холод такой... подвальный.
Он снова отвернулся к окну, за которым мелькали серые контуры домов.
Ставровский достал из кармана мятый лист бумаги и обратился к Пальцеву:
— Аркадий Федорович, вы вчера что-то увлеченно рисовали. Не посвятите меня в детали?
Они заговорили вполголоса. До Шарапова долетали лишь обрывки фраз: «повороты», «метки сигнализации», «метры глубины»... Пальцев водил пальцем по схеме, и его движения были пугающе точными.
«Газель» свернула с широкого проспекта в лабиринт частного сектора. Дорога запетляла мимо дачных участков, заваленных снегом. Проехав пару километров по проселочной колее, окруженной глухой лесополосой, машина остановилась у ворот КПП воинской части.
— Всё, приехали, — скомандовал Ставровский.
Жеглов окинул взглядом колючую проволоку и вышки. — Что-то на полигон горноспасателей это не похоже, — заметил он, поправляя кепку.
— Это промежуточная станция, Глеб Егорович, — пояснил Ставровский. — Сейчас получим здесь спецснабжение, одежду и «отстреляем» стволы. А уж тогда — сразу на полигон, отработаем работу в «связках» в условиях шахты. На всё про всё три часа максимум — и едем на «Малахитовую горку».
Группа проследовала через КПП в приземистое здание. Внутри на столе в ряд были выложены комплекты защитной экипировки, подобранные по размерам. Основу составляли плотные комбинезоны из негорючей ткани и штормовки темно-серого цвета, способных выдержать как сырость подземелий, так и жесткое трение о бетон. Поверх них полагалось надевать бронежилеты и тактические разгрузочные жилеты, карманы которых уже были распределены под радиостанции, индивидуальные аптечки и запасные магазины. В отдельных рюкзаках находилось высокотехнологичное оборудование: приборы ночного видения (ПНВ) и радиомаячки для отслеживания группы под землей.
Особое внимание привлекали ящики с оружием. Вместо привычных Жеглову и Шарапову образцов здесь лежали современные спецсредства: бесшумные автоматы АС «Вал» и пистолеты СР-1 «Гюрза».
Жеглов сразу положил глаз на «Гюрзу»:
— Хорошая машинка, тяжелая, таким самое то по кумполу заехать. Мало не покажется.
Переодевшись и подогнав снаряжение, группа направилась в тир. Вакулин и Пальцев, оставшиеся в комнате инструктажа, завешанной плакатами с видами всех вооружений мира и памятками, как правильно надеть бронежилет, мрачно молчали. Помещение встретило остальных запахом пороха и мигающим светом над дорожками. После краткого инструктажа по обращению с оружием Ставровский распорядился запустить движущиеся мишени, имитирующие внезапное появление противника в узком коридоре.
Первый заход оказался для оперативников непростым. Жеглов, привыкший к надежному, но совсем иному по балансу «Макарову», вскинул «Гюрзу», но при первом же выстреле почувствовал непривычно сильную отдачу — пуля ушла выше плеча мишени. Шарапов, работая с «Валом», замешкался с предохранителем и специфическим прицелом. Пока он ловил мушку в диоптр, автоматическая мишень уже скрылась в пазу.
В это время Ромов, не меняя спокойного выражения лица, отработал свою серию с механической точностью. Его «Вал» лишь негромко «поплевывал», а все отверстия на мишенях кучно легли в районе «десятки».
Вторая попытка показала, на что способны опытные сыщики, когда они приноравливаются к инструменту. Жеглов, коротко рыкнув, намертво зафиксировал рукоять пистолета двойным хватом: три выстрела из «Гюрзы» — три пробитых силуэта в центре груди. Шарапов тоже освоился с «Валом», оценив мягкий спуск и отсутствие вспышки. Его очередь буквально перерезала фанерную фигуру пополам. Ромов, как и в первый раз, отстрелялся безупречно, подтвердив, что за его образом «человека с ящиком» скрывается профессиональный боец.
— Неплохо для начала, — резюмировал Ставровский, наблюдая за результатами. — Стволы «обкатали», теперь едем на отработку связок, чтобы прочувствовать подземелье. Время не ждет.
Довольные результатами бойцы вышли за ворота КПП. На этот раз их ждала не «Школа вождения ДОСААФ», а УАЗик-«буханка» с надписью белыми буквами на синем фоне «Скорая ветеринарная помощь».
Ставровский привычно закинул в салон тяжелое снаряжение и занял место рядом с водителем, а Жеглов и Шарапов помогли Пальцеву забраться внутрь. Следом зашел Вакулин. Ромов, шедший последним, захлопнул дверку изнутри, и вскоре УАЗ, взревев мотором, сорвался с места, направляясь в сторону полигона горноспасателей.
В салоне пахло мокрой псиной, дешевым табаком и той особой, тревожной смесью бензина и въевшегося в обивку страха, которая бывает только в казенном транспорте, перевозящем спецконтингент.
— Конспирация у вас, товарищ полковник, — уровень «детский сад, штаны на лямках», — проворчал Жеглов, устраиваясь поудобнее и пытаясь пристроить длинные ноги в тесном проходе. — «Ветеринарная служба». Вы бы еще «Доставка пиццы» написали. Сразу видно — серьезные люди едут спасать мир.
— Меньше текста, Глеб Егорович, — сухо отозвался Ставровский, не отрываясь от изучения какой-то карты на планшете. — Надпись неприметная, глаз не мозолит. А то, что мы едем на полигон МЧС, знает ограниченный круг лиц. И я бы хотел, чтобы этот круг не расширялся до размеров Садового кольца.
Шарапов молчал. Он сидел у окна, глядя, как серые дома, похожие на гнилые зубы, проплывают в снежном тумане. Сон не отпускал. Стоило прикрыть глаза, как гул мотора «УАЗика» превращался в тот самый инфразвуковой вой, а сутулая фигура Пальцева, дрожащего мелкой дрожью рядом, напоминала ему гигантскую крысу с человеческими глазами.
— Аркадий Федорович, вы бы успокоительного приняли, — вдруг подал голос Вакулин.
Врач-эпидемиолог достал из кармана штормовки блистер с таблетками. — А то вас трясет, как трансформаторную будку. Нам внизу истерики не нужны. Там воздух спертый, кислорода мало, паническая атака накроет — и всё, выноси святых.
Пальцев посмотрел на таблетку с подозрением, но проглотил её, даже не попросив воды. — Вы не понимаете... — прошептал он, глядя в пол. — Мы едем тренироваться, да? В теплодымокамеру? Но это всё игры. Там, внизу, не дым. Там сама тьма живая. Она смотрит.
— Тьма не может смотреть, это отсутствие фотонов, — буркнул Ромов, любовно поглаживая крышку своего «Акустика». — А вот если там стоят датчики объема или тепловизоры, о которых вы упоминали, то это уже физика. И с физикой мы договоримся. У меня для их «глаз» есть пара сюрпризов в этом ящике.
Машина резко затормозила перед ржавыми воротами промзоны. За забором, опутанным колючей проволокой, виднелись бетонные остовы тренировочных башен и нагромождения труб, имитирующих завалы. Это был учебный полигон горноспасателей — место суровое и лишенное всякого лоска.
Их встретил инструктор — коренастый мужик в сером комбинезоне спецназа, с лицом, похожим на печеную картошку, и цепкими, умными глазами.
— Группа сборная? — спросил он вместо приветствия, окинув разношерстную компанию скептическим взглядом. — Менты, чекисты, гражданские... Цирк уехал, клоуны остались. Ладно. Меня зовут Игнат Петрович, позывной «Седой». Моя задача — сделать так, чтобы вы не сдохли в первые десять минут, когда наденете «изоли».
Он повел их к приземистому бетонному бункеру, из вентиляционных труб которого валил густой черный дым.
— Задача простая, — Игнат Петрович пнул ногой тяжелую металлическую дверь. — Это теплодымокамера. Внутри — лабиринт. Температура — шестьдесят градусов. Видимость — ноль. Имитация обрушения конструкций, звуковые эффекты криков пострадавших и скрежет металла. Ваша цель: пройти звеном в сцепке, найти «пострадавшего» — манекен весом в восемьдесят кило — и вытащить его наружу. Время пошло. Разбираем аппараты!
Оперативникам выдали изолирующие противогазы ИП-4М — громоздкие, пахнущие резиной и тальком маски с дыхательными мешками.
Жеглов, натягивая маску, глухо проворчал через мембрану: — Ну вот, Шарапов, сбылась мечта идиота. Теперь я точно похож на слона в посудной лавке. Как в этом воевать-то?
— Молча, Глеб Егорович, — отозвался Шарапов.
Надев маску, он вдруг почувствовал странное облегчение. Резина отсекла запахи реального мира, а ограниченный обзор заставил сконцентрироваться. Это было похоже на сон, но теперь у него было оружие и команда.
— Пошли! — скомандовал Ставровский, чей голос в противогазе звучал как голос Дарта Вейдера.
Они шагнули в темноту.
Внутри было жарко и душно. Дым стоял настолько густой, что собственный локоть казался размытым пятном. Группа двигалась на ощупь, держась за ремень впереди идущего. Первым шел инструктор, за ним — Ставровский, следом Пальцев, которого с двух сторон зажали Шарапов и Жеглов; замыкали шествие Вакулин и Ромов. Последний вцепился в свой драгоценный чемодан, который наотрез отказался оставить снаружи.
— Внимание, сужение! — прохрипел инструктор. — Ползком!
Шарапов опустился на колени. Бетонный пол вибрировал. Где-то в динамиках надрывно выла сирена и слышались крики о помощи. Запись была старая, заезженная, но в темноте она била по нервам не хуже настоящего психотрона.
Внезапно Пальцев замер. Шарапов с размаху врезался в его спину. — Вперед! — толкнул он подопечного. — Не спать!
— Вот он, нашел! — крикнул Пальцев, уже вытаскивая из-под обломков досок и тряпья злополучный манекен. Жеглов и Шарапов тут же подхватили «пострадавшего» за руки, к Пальцеву присоединился Вакулин, и они — точно муравьи, несущие соломку, — рванули вперед.
— Вводная меняется! — рявкнул инструктор, перекрикивая гул нагнетателей дыма. — У нас «трехсотый» внизу! Задача: поднять тело по вертикальному колодцу. Вес манекена — восемьдесят килограммов. Время пошло!
Бойцы резко остановились, задрав головы в поисках цели. Выпавший из рук «пострадавший» глухо шмякнулся на пол, приняв позу пациента на приеме у проктолога. В стене слева, прямо над ними, зиял узкий люк, уходящий вверх по металлическим скобам. «Тело» — грязно-оранжевый манекен, набитый песком, — лежало на бетоне, словно насмешка над их усилиями.
Жеглов выругался в маску, подхватывая груз за подмышки. Вакулин вцепился в ноги. — Дышим ровно. Лицо в маску не вжимать, — голос инструктора скрежетал, как наждак по металлу. — Пошли в связку!
Группа снова пришла в движение. Ромов тяжело дышал, пытаясь затянуть ремни изолирующего противогаза, которые предательски ослабли. Его руки, привыкшие к тонким схемам и датчикам, путались в грубых брезентовых стропах. Каждый вдох в замкнутом контуре давался с трудом, раскаленный воздух драл горло.
Группа начала подъем по имитации завала. Жеглов и Вакулин, кряхтя, тащили манекен, Шарапов страховал снизу, подталкивая неподатливый груз. Ромов шел замыкающим. На третьей скобе его нога соскользнула.
Внезапно Иван Лаврентьевич осел, судорожно цепляясь за ржавую арматуру. Лицо его под запотевшим стеклом маски мгновенно стало землистым, глаза закатились. Он рванул ворот, пытаясь вдохнуть, но резина лишь плотнее облепила лицо.
Инструктор, двигавшийся с кошачьей ловкостью, оказался рядом в долю секунды. Он жестко перехватил руку Ромова, не давая сорвать маску в задымленном помещении, подхватил его под локоть, заглянул в глаза и обернулся к Ставровскому.
— Не потянет. Сердце или давление — неважно. На глубине он вам обузой станет. Сдохнет сам и группу за собой утянет.
Ромов попытался что-то возразить, но лишь зашелся в сухом, лающем кашле, сотрясавшем всё его щуплое тело. Маска на нем ходила ходуном.
Ставровский коротко кивнул. Решение было принято мгновенно. — Манекен бросить! — скомандовал полковник. — Эвакуация сотрудника. Жеглов, Вакулин — берете Ромова. Живее!
Глеб сбросил с плеча лямку манекена, позволяя тому мешком свалиться в угол. Вдвоем с доктором они подхватили обмякшее тело товарища. Вакулин профессионально перехватил запястье Ромова, проверяя пульс, пока Жеглов закидывал руку старика себе на шею.
— Держись, Лаврентьич, — прохрипел Жеглов через мембрану. — Не дрова везем, прокатим с ветерком.
Обратный путь показался вечностью. Они тащили его через лабиринт, через резкие спуски и вертикальные подъемы, сбивая колени и плечи о бетонные выступы, пока впереди наконец не брызнул яркий дневной свет.
Группа вывалилась из шлюза тренировочного комплекса на снег. Морозный воздух ударил в разгоряченные лица, стоило только сорвать надоевшие маски.
Вакулин и Жеглов аккуратно опустили Ромова на расчищенную скамейку. Полковник жадно, с присвистом хватал ртом воздух, его лицо было серым, покрытым крупными каплями холодного пота.
— Всё, отбегался, — констатировал инструктор, вытирая ветошью руки и глядя на дрожащего Ромова. — Дальше вам без него.
Ставровский молча смотрел на полковника запаса, понимая, что инструктор прав. План трещал по швам еще до начала операции.
Вакулин, не теряя времени, действовал молниеносно, как и положено полевому врачу и вообще любому медику.
— Рот открывай! — скомандовал Вакулин и впрыснул Ромову из бесшумного флакона горьковатую суспензию «Нитраминт-экспресс». — Глотай! Через минуту полегчает.
И тут же достал из нагрудного кармана автоинъектор с кордиамином, с силой прижал его к бедру Ромова через одежду — раздался характерный щелчок.
Старик дернулся, судорожно втянул морозный воздух, и пугающая синева с его губ начала медленно отступать. Глаза прояснились, взгляд снова обрел фокус. Он попытался приподняться на локтях, но Жеглов мягко, но настойчиво придержал его.
— Лежи, Иван Лаврентич. Мотор побереги.
— Останешься наверху, Ваня, — тихо сказал Ставровский, присаживаясь рядом на корточки и кладя тяжелую ладонь ему на плечо. — Не спорь. Ты нам живой нужен, а не героем посмертно.
— Я бы дошел... — слабо прохрипел Ромов, пытаясь сохранить остатки профессиональной гордости.
— Дошел бы, — не стал спорить полковник. — А обратно мы бы тебя несли. У тебя другая задача будет. Будешь координировать нас с ОБЭПом. Пора брать Горского за его махинации в «Стройпромсервисе». Папки Синичкина подготовила. Антон Сергеевич на низком старте. Жми их по всем финансовым фронтам, пока мы внизу будем. Связь — только через тебя.
Ставровский поднялся, смахнул с колен налипший мокрый снег и в упор посмотрел на инструктора, обтиравшего руки ветошью.. Тот замер, небрежно бросив ветошь на ящик с оборудованием. Седой прищурился, вглядываясь в лицо полковника, будто счищал с него слои прожитых лет, пока под маской чиновника из ФСБ не проступил лейтенант из выжженной «зеленки» под Кандагаром.
— Не узнал, Владимирович? — голос инструктора стал тише, лишившись казенной хрипотцы.
Ставровский коротко усмехнулся, едва заметно кивнув. — Узнал, Седой. По выправке еще на полосе препятствий признал. Думал, ты давно на пенсии, пчел разводишь.
— Пчелы кусаются, — Седой поскреб трехдневную щетину, отчего старый шрам на его щеке натянулся и побелел. — А здесь всё привычнее.
Полковник кивнул в сторону уже пришедшего в себя Ромова, с оживлением что-то доказывающего Жеглову, держа того за пуговицу на штормовке, а затем — на темный зев тренировочного люка.
— Иван Лаврентьевич остается на связи. Пойдешь с нами в группе. Замкнешь колонну, прикроешь спины. Вспомним, как по горам лазили?
Инструктор сплюнул в снег и поправил лямку тяжелого снаряжения, привычно подгоняя его под себя. — Я за любой кипиш, командир, — хмыкнул он. — Кроме голодовки. Командуй.


Глава восемнадцатая. Спуск.

Низкое свинцовое небо придавило город, и колючий декабрьский ветер гнал по асфальту серую поземку. Снегопад, то утихавший, то принимавшийся с новой силой, превращал видимость в зыбкое марево. Когда машина тронулась с места, Шарапов прильнул к заднему стеклу УАЗа, наблюдая, как в седой зимней хмари растворяются бетонные остовы тренировочных башен. Фигура Ромова у ворот КПП быстро превратилась в темную точку и исчезла в снежной круговерти.
Машина, натужно рыча, петляла по лесополосе, миновала сонные дачные поселки и вырвалась на Автомобильный проезд. После коммунального моста, под которым чернела ледяная вода реки, внедорожник начал затяжной подъем на гору. Музей, венчающий вершину, больше походил на кладбище стальных титанов. Громадные БелАЗы и экскаваторы-карьерники застыли среди приземистых построек, занесенные снегом, словно ископаемые чудовища. В центре экспозиции возвышался монумент — монолитный кусок каменного угля, на котором суровой, позолоченной вязью было выбито: «В память о доблести и шахтерской славе героев труда».
Когда бойцы выбрались наружу, Пальцев, стараясь не встречаться взглядом с сопровождением, молча, указал на здание с вывеской: «Экспозиция: Шахты шестидесятых годов». Группа, нагруженная тяжелыми баулами, двинулась следом. На входе путь им преградила женщина-контролер в тяжелой цигейковой душегрейке.
— Закрыто, — монотонно произнесла она, даже не поднимая глаз. — Вход на экскурсию только по предварительной записи.
Ставровский шагнул вперед, заслоняя собой группу.
— Мы не на экскурсию, — отрезал он холодным, не терпящим возражений тоном, и протянул ей сложенное вдвое предписание. — Проверка внутренних коммуникаций и теплоснабжения. Предписание согласовано.
Женщина мельком взглянула на его жесткое лицо, быстро изучила документ и безучастно махнула рукой вглубь коридора: — Проходите.
Миновав выставочный зал, где за стеклом пылились каски, кирки и старые пожелтевшие журналы смен, отряд спустился в имитацию горной выработки. На мгновение Шарапову показалось, что они уже под землей: антрацитовые стены, тяжелые бревна крепей, тачка, груженная углем, лампы накаливания в защитных кожухах, висящие на проволоке. У стены застыл шахтер в робе с занесенной киркой, а рядом, пригнувшись, другой налегал на вагонетку. Лишь присмотревшись к их восковым, неестественно чистым лицам, Шарапов понял — манекены.
Пальцев уверенно провел группу за вагонетку. Он нажал на едва заметный выступ в угольной стене, и потайная дверь с тихим скрипом отворилась. За ней открылось стерильное помещение с массивным стальным люком, какие обычно ставят в отсеках подводных лодок.
— Стоп! — скомандовал Ставровский, когда дверь за ними закрылась. — Экипироваться. Снаряжение подогнать идеально.
Тишину комнаты разорвал треск липучек и лязг оружейных затворов. Группа, еще недавно казавшаяся «сборной солянкой» из гражданских и военных, на глазах превращалась в монолитный боевой механизм. Бронежилеты, подсумки, спецснаряжение — через пять минут перед командиром стоял единый, сплоченный взвод.
— Смирно! — голос Ставровского хлестнул, как бич. Бойцы мгновенно вытянулись в струнку. — Вольно! На месте — попрыгали! Присели! Встали! Еще раз попрыгали! В помещении загрохотало: проверяли, не звенит ли снаряжение, надежно ли зафиксированы магазины и ножи.
— Ремни подтянуть, — Ставровский коротким взглядом оглядел отряд. — Спускаемся в настоящую шахту. Пальцев — головной, Седой — замыкающий. Пошли.
Пальцев с усилием провернул штурвал гермодвери. За ней открылся слабо освещенный проход, под ногами заскрипели мокрые деревянные трапы. Путь резко уходил вниз. Бесконечные лестничные марши напоминали наклонные ходы глубокой шахты, стены дышали могильным холодом и давящей толщей породы, но после дымных лабиринтов полигона идти было легко.
С каждым пролетом воздух становился всё более тяжелым, пропитанным запахом сырой земли и застарелой ржавчины. Шаги бойцов отдавались гулким эхо, которое, казалось, преследовало их сверху, словно невидимый преследователь. Шарапов заметил, как на стенах бетонные кольца сменяются грубой кладкой, а современная проводка уступает место старым кабелям в истлевшей оплетке.
Лестница, бесконечно витками уходящая вглубь, заставляла терять чувство реальности. Пальцев шел ровно, его дыхание оставалось спокойным, в то время как тяжелые баулы за спинами бойцов с каждым шагом казались всё весомее. Мокрые деревянные трапы под берцами становились скользкими; изредка сверху срывались капли ледяной воды, разбиваясь о каски.
— Пятнадцать минут, — не оборачиваясь, бросил Пальцев.
Группа продолжала движение в тишине, нарушаемой лишь мерным лязгом снаряжения и тяжелым топотом подошв по дереву. Давление глубины ощущалось почти физически — легкий звон в ушах подсказывал, что они уже значительно ниже уровня реки, которую пересекали полчаса назад. Наконец, лестничные марши оборвались, и впереди показался тусклый свет, бьющий из бетонного тамбура.За его порогом начинался бесконечный подземный ход.
Тоннель подземного хода дышал сыростью, низкие потолки давили духотой. Стены, состоящие из досок и горбыля, местами прогнулись и полопались от давящей на них породы. Под потолком, в ржавых защитных сетках, в могильной тишине тоннеля надрывно гудели люминесцентные лампы; они горели вполнакала, то и дело заходясь в судорожном мерцании. В моменты этих вспышек тени бойцов изломанно прыгали по влажным стенам, а в паузах между ними густая темнота казалась почти осязаемой.
Группа шла гуськом, растворяясь в изгибах бесконечного тоннеля. Пальцев, шедший головным в качестве проводника, внезапно замер. Его взгляд метнулся к темному зеву расщелины на повороте. Секундное оцепенение — и подследственный, пустившийся в рейд под принуждением, резко развернулся, наваливаясь всем весом на Шарапова и буквально вминая его в стену.
Шарапов инстинктивно вцепился в разгрузку проводника, не понимая причин такой резкости, как вдруг тишину разорвал выкрик Седого: — Слева! На два часа!
Ставровский среагировал мгновенно: ушел в низкий кувырок, смещаясь с линии огня. По тоннелю застучали глухие, тяжелые хлопки его «Вала» — будто кто-то методично вбивал сваи в наковальню. С другой стороны дуплетом отозвался ствол Седого.
— Готов, — коротко бросил инструктор, указывая ладонью на расщелину.
Там, в серой пыли, замерла фигура в белом. На лице врага тускло отблескивала мертвенно-бледная маска альбиноса. Шарапов попытался отстранить от себя Пальцева, который всё сильнее давил на него, заваливая назад, и похолодел: из затылка проводника, между защитным шлемом и капюшоном куртки, торчало тупое оперение тяжелой черной стрелы.
Седой и Ставровский, сохраняя сектор обстрела, синхронно приблизились к расщелине. Пока инструктор держал вход в нишу на мушке, Ставровский носком ботинка брезгливо отбросил в сторону выроненный врагом арбалет.
— Чисто, — выдохнул он, опускаясь на колено перед убитым.
Альбинос выглядел чужеродно в этой сырой темноте. Его белый комбинезон из странной синтетики тускло мерцал, отражая свет тактических фонарей. Но больше всего притягивала взгляд маска — безэмоциональный «лик» из полированного пластика или металла, лишенный даже прорезей для рта. Ставровский поддел край маски острием ножа и резко сорвал её. Под ней оказалось бледное, почти прозрачное лицо с розовыми веками и коротким ворсом бесцветных волос.
— Один из этих... бесцветных, — не оборачиваясь, констатировал Седой.
— Откуда ты про них знаешь? — Ставровский бросил быстрый взгляд на убитого врага.
— Встречали такие тела на авариях в шахтах, — глухо отозвался Седой, — проходили как неопознанные. Он коротко взглянул на Шарапова, который всё еще стоял, поддерживая тело Пальцева.
— Бросай его, лейтенант. Имущество — в сторону, документы, если есть, — в карман. И уходим. Если здесь был один охотник, скоро подтянутся загонщики.
Шарапов помедлил секунду, глядя на застывшее лицо проводника, который еще минуту назад был для них лишь «необходимым балластом», а теперь стал единственным, кто не выйдет из этой шахты. Он осторожно опустил Пальцева на холодный пол тоннеля, стараясь не смотреть на черное оперение стрелы.
— Вперёд, — коротко бросил Седой, перезаряжая магазин. — У нас нет времени на похороны.
— Мы что, бросим его здесь? — Шарапов всё еще чувствовал на руках тепло крови Пальцева. — Он же нас вытащил... меня вытащил!
— Он выполнил свою задачу, — отрезал инструктор, не глядя на убитого. — Нести его — значит лечь рядом через сто метров. Ставровский, в расщелину его. С глаз долой. Живые идут дальше.
Шарапов не сразу разжал пальцы, судорожно сжимавшие куртку Пальцева. Ставровский, не дожидаясь помощи, подхватил убитого проводника под мышки и короткими рывками потащил вглубь ниши. Шарапов двинулся следом, помогая перебросить ноги мертвеца через острые скальные обломки.
В узком пространстве расщелины Пальцев оказался лицом к лицу со своим убийцей. Контраст был пугающим: темно-серый бронежилет и пыльная разгрузка, забитая пустыми подсумками, и мертвенно-блестящая маска альбиноса, брошенная рядом.
— Подожди, — глухо бросил Шарапов, когда Ставровский уже собрался уходить.
Он опустился на колени. Пальцев смотрел в низкий свод тоннеля застывшими, удивленными глазами. Шарапов протянул руку и коротким движением закрыл ему веки. Теперь, когда взгляд проводника погас, в нем не осталось ни тени того страха, с которым его гнали в эту шахту.
— Искупил, — прошептал Шарапов.
Он быстро нащупал на поясе Пальцева закрепленный пластиковый корпус именного радиомаячка — стандартного прибора горноспасателей, по которому штаб на поверхности отслеживал их продвижение. Шарапов нажал кнопку деактивации, и тусклый зеленый огонек на приборе погас, навсегда зафиксировав точку остановки проводника. Сняв свою ветровку, Шарапов накрыл ею лицо Пальцева, оставив его в вечной тишине шахты. Свой отчет перед штабом он отдаст позже, когда выйдет отсюда живым.
— Всё, — он поднялся, чувствуя, как по спине пробежал сквозняк. — Идемте.
Седой коротко кивнул, уже разворачиваясь в сторону изгиба тоннеля. Фонари качнулись, и через секунду расщелина превратилась в черное пятно, скрывшее в своих недрах и врага, и того, кто стал для группы невольным щитом.
Жеглов и Вакулин, шедшие замыкающими, всё это время удерживали тыловой сектор. Во время короткой схватки они мгновенно заняли оборонительную позицию, контролируя темноту позади группы, но теперь, когда Седой дал команду двигаться, они пристроились в хвост колонны.
Проходя мимо ниши, ставшей братской могилой, Вакулин на мгновение замедлил шаг. Его взгляд скользнул по оставленному телу, и он тяжело вздохнул, поправляя очки. — Скверно, — негромко произнес он, обращаясь скорее к себе. — Лишиться единственного проводника, знающего эти горизонты, в самом начале пути… Это осложняет задачу.
Жеглов, шедший следом, ответил не сразу. Он бросил короткий, тяжелый взгляд на место гибели Пальцева и помрачнел еще сильнее. Майор вспомнил краткий диалог с проводником в «Газели», когда они ехали на полигон, — тот упоминал какой-то тягостный сон, который не давал ему покоя.
— Сон в руку, — глухо бросил Жеглов, перехватывая автомат. — Покойник-то как в воду глядел. Всё сбылось, до последней детали.
Ставровский, шедший до этого вторым, резко остановился и поднял руку. Группа замерла, вжимаясь в сырые стены.
— Отставить поминки, — отрезал командир, оборачиваясь к майору. — Жеглов, теперь ведешь. Выходи в голову. Будем меняться по очереди, пока идем по прямой.
— Понял, — коротко отозвался Жеглов. Он протиснулся мимо Ставровского, едва не задев его плечом в узком проходе. — Вакулин, держись за мной, не отставай.
— Есть, — негромко ответил Вакулин, поправляя очки и перехватывая ремень автомата.
— Шарапов, на тебе тыл, — распорядился Ставровский, занимая позицию в центре, сразу за Вакулиным. — Седой, страхуй его. Идем «змейкой», дистанция два метров. Пошли.
Отряд прибавил шагу. Вскоре в глубине тоннеля слышалось лишь мерное, быстрое постукивание подошв, которое постепенно тонуло в гулком мареве шахты. За поворотом тоннель пошел под уклон, и вскоре, когда потолочные светильники исчезли, бойцы включили фонари.
Стены подземного хода, теперь уже выложенные потертым кирпичом, сужались, смыкаясь в абсолютную, густую темень, которую даже лучи тактических фонарей не могли рассечь полностью — они лишь выхватывали из мрака пыльные завихрения, облупленную штукатурку и зияющие провалы боковых ответвлений. Воздух был спертым, пахнущим сыростью, плесенью и чем-то кислым, животным. Группа двигалась медленно, цепью, соблюдая интервалы. Жеглов шел впереди, его фонарь, закрепленный на разгрузке, метался по стенам, как тревожный поисковый прожектор. Шарапов прикрывал тыл, время от времени оборачиваясь в кромешную черноту за спиной. В центре, шагал Вакулин, нервно перебирая пальцами ремень автомата. Замыкал колонну Седой, его движения были бесшумны, а взгляд, скользящий по периметру, видел то, чего не замечали другие.
Внезапно луч фонаря Жеглова уперся во что-то странное. Не в стену, а в перегораживающую проход полупрозрачную пелену, поблескивающую, как мокрая серая вуаль. Это была паутина, но таких масштабов, каких никто из них не видел даже в кошмарных снах. Толстые, в палец толщиной, липкие нити сплетались в плотное, слоистое полотно, заполняя весь проход от пола до потолка и уходя в боковые щели. В ее глубине что-то шевелилось — медленно, вязко.
— Стой, — глухо скомандовал Жеглов, поднимая кулак. — Засада. Паутина. Гниющая красота, — и тихо добавил: — Не трогай паутинку, Иванушка, Питером Паркером станешь….
— Обходить? — спросил Шарапов, подходя ближе. Его фонарь выхватил из теней, плетущихся за паутиной, несколько свернувшихся в коконы темных масс неясных очертаний.
— Слишком плотно, — проворчал Ставровский, протискиваясь вперед. Он приблизил свой фонарь к паутине, пытаясь разглядеть, что за ней. — Похоже, гнездо. Нужно искать обход или…
Он не договорил. Из самой гущи паутины, откуда-то сверху бесшумно, как тень, спустилось оно. Тело размером с крупную собаку, покрытое черным, отливающим синевой хитином, похожим на броню. Длинные, мохнатые лапы, каждая толщиной в рукоятку лома, цепко впились в нити. Брюшко, раздутое и неестественное, колыхалось. Но страшнее всего была голова — приплюснутая, с множеством крошечных, слепых на вид глаз, отражавших свет фонарей рубиновыми точками. И пара челюстей — мощных, серпообразных, медленно пощелкивающих.
— Мать честная… — выдохнул Жеглов, инстинктивно вскидывая «Гюрзу».
Паук не нападал сразу. Он замер, как будто изучая их множеством своих глаз. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием людей и тихим, мерзким шелестом его лап по шелковистым нитям.
— Не двигаться, — прошептал Седой сзади. — Многие виды реагируют на вибрацию.
Но было уже поздно. Вакулин, глядя на чудовище, сделал невольный шаг назад, споткнулся о неровность пола и рухнул, с грохотом ударившись прикладом о кирпич. Звук и вибрация сработали как спусковой крючок.
Паук рванулся с невероятной для его размеров скоростью. Он не пополз, а спрыгнул с паутины, обходя ее, и устремился не на упавшего, а на ближайшую, самую крупную цель — на Ставровского. Движение было стремительным и молниеносным.
— Командир! — крикнул Шарапов.
Ставровский попытался отскочить, но в тесноте хода ему не хватило места. Одна из мохнатых лап, острым когтем на конце, чиркнула по его бедру, разрезав ткань комбинезона, как бумагу. А в следующее мгновение паук, зависнув на мгновение, вонзил хелицеры чуть выше защитной пластины бронежилета — в плечо. Раздался приглушенный, кошмарный хруст — не кости, а проколотой ткани, кожи и мышц. Ставровский глухо вскрикнул от боли и яростного шока, но его реакция была отработана до автоматизма. Левой рукой он попытался оттолкнуть тварь, резко отклоняясь назад, почти отрывая от себя впившееся существо, а правой, даже не целясь, выхватил пистолет и, уперев ствол прямо в брюшко чудовища, нажал на спуск.
Грохот выстрела в замкнутом пространстве был оглушительным. Вспышка осветила ход на миг, запечатлев жуткую картину: брызги липкой темной жидкости, вздрагивающее, судорожно сжимающееся тело паука. Ставровский выстрелил еще раз, и еще. Тварь отлетела, ударилась о стену и затихла, ее лапы беспомощно задрожали и замерли.
В наступившей тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Ставровского. Он прислонился к стене, зажимая рану на плече. Через раздвинутые пальцы сочилась темная кровь.
— Ранение! — первым опомнился Вакулин, уже роясь в аптечке.
— Не смертельно, — сквозь зубы процедил Ставровский. — Поверхностное, кажется. Коли антидот. Потом обработай и закрой. Быстро.
Пока Вакулин оказывал помощь, остальные, оторвавшись от шока, внимательно осмотрели паучище. Он и вправду было огромным. А за паутиной, в свете теперь сведенных воедино фонарей, виднелось целое логово — еще несколько таких же коконов, поблескивающих влажным шелком. В одном, самом ближнем, угадывался неестественно выгнутый, плотно спеленутый силуэт гигантской крысы размером с терьера; ее оскаленная морда с желтыми зубами навечно застыла в немом рычании за слоем шелка. В другом, чуть дальше, был завернут человек — или то, что от него осталось. Сквозь серые слои паутины проступали очертания комбинезона и, самое жуткое, белая, гладкая, безликая маска, прилипшая к тому, что должно было быть лицом. Десятки, сотни более мелких тварей копошились вокруг этих жертвенных даров, разбегаясь по стенам вглубь хода.
— Гнездо, — констатировал Жеглов, брезгливо отпихивая ногой мертвого паука. — Идти сквозь него — чистое самоубийство. Их там тьма, и вылезут из каждой щели.
— Марк, посмотри у меня в нагрудном кармане, — стиснув зубы, сказал Ставровский Вакулину, накладывающему давящую повязку. — Схему Пальцева. Есть обход? Должен быть.
Вакулин, все еще бледный и дрожащий, лихорадочно достал и развернул смятый лист. Его палец пополз по линиям. — Да… Да, здесь, — он ткнул в точку чуть в стороне от основного хода. — Есть ответвление… Старая вентиляционная шахта. Она идет параллельно… Но она узкая. И на схеме… там крестик.
— Непонятно, что под крестом: то ли клад, то ли могила. Будем исходить из худшего – риска. — Подвел итог Ставровский, с силой распрямляясь. От боли у него на миг потемнело в глазах, но голос звучал твердо. — Но рисковать здесь — вернее, чем лезть в пасть к этому рою. Идем по шахте. Седой, ты знаешь, как такие шахты прокладывают?
Инструктор кивнул, уже осматривая стену в указанном Вакулиным направлении. — Знаю. Обычно есть люк или закладная дверца. Ищем.
Группа, теперь уже с раненым командиром, но с удвоенной осторожностью, начала отступать от зловещего сияния паутины, исследуя стены в поисках спасительного обхода, оставляя позади мертвого стража и шелестящую, живую тьму его гнезда.

Глава девятнадцатая. Ловушка для «кротов»

Утро в управлении ОРБ началось с хмурого, низкого неба, из которого сыпалась редкая колючая крупа. Варя Синичкина стояла у окна своего кабинета, наблюдая, как серые голуби топчутся на карнизе напротив, словно репетируя весенний, голубиный вальс. На столе перед ней дымился остывающий чай, а в голове назойливо крутились детали вчерашнего совещания, планы и риски. Операция по «Стройпромсервису» напоминала игру в шахматы с невидимым противником, где каждый ход мог оказаться последним.
Размышления прервал резкий, требовательный звонок стационарного телефона. Варя вздрогнула, оторвавшись от вида за окном, и сняла трубку.
— Синичкина, — коротко бросила она.
— Варвара Владимировна, это Ромов, — голос в динамике звучал сдавленно, фонил, будто человек говорил из железной бочки. — Меня нужно забрать с базы горноспасателей. Пришлите машину.
— У вас голос нездоровый. С вами все в порядке? — автоматически спросила Варя.
— Пока дышу. Приеду — расскажу в деталях.
Связь прервалась. Варя положила трубку, еще секунду постояла, глядя на аппарат, затем снова набрала номер:
— Сидоренко! Ромов на полигоне остался. Берите машину, съездите за ним!
Через сорок минут у ворот управления ОРБ остановилась служебная «Волга», из которой буквально вывалился Ромов. Он был в своей обычной, слегка помятой демисезонной куртке; лицо имело землистый оттенок, а под глазами залегли темные глубокие тени. Следом из машины выскочил прапорщик Сидоренко, открыл багажник и стал доставать оттуда баулы.
— Всё, долетел, — хрипло произнес Ромов, входя в кабинет, где его уже ждали Варя и Скотников.
— Группа ушла в шахту, — он с порога перешел к делу. — Меня на Игната Петровича заменили, инструктора у горноспасателей.
Заметив вопросительный взгляд генерала, пояснил:
— Он вместе со Ставровским когда-то в одном взводе был, «за речкой».
— А еще какие новости? — Скотников продолжил буравить взглядом Ромова.
— Мне поручили «Стройпромсервисом» заняться.
— «Стройпромсервисом» ОБЭП занимается, — напомнил Скотников. — У них все готово, чтобы изъять бухгалтерию и арестовать главных фигурантов. Ты-то, Иван Лаврентьевич, с какого перепугу решил к ним припрячься?
— Тут дело в другом, — возразил Ромов. — У Горского есть бригада, которая участвует в похищении людей. Помните, они на «Майбахе» за Пальцевым гонялись? И они же, скорее всего, Мартиросяна похитили, не говоря уж о «потеряшках» из жилых домов.
— Да, было такое. «Майбах» тот на штрафстоянке стоит. И что дальше?
— А дальше вот что: как только ОБЭП начнет захват «Стройпромсервиса», эта бригада уйдет на нижний уровень и сильно помешает группе Ставровского. Поэтому надо нейтрализовать этих «подземных санитаров» здесь. На поверхности.
— Так... Продолжай.
Ромов разложил на столе взятую у Синичкиной схему территории «Стройпромсервиса» — унылый прямоугольник складов и заборов на окраине города.
— План простой, как мычание, — начал Ромов, водя пальцем по карте. — Боевики-охранники там — как кроты в норе. Сидят, ждут. Нужно их выманить. Но не всех. Только самых нервных и глупых.
Скотников хмыкнул, поправляя очки:
— И как мы их, этих «кротов», на свет божий вытащим? Сырком приманим?
— Почти, — уголок рта Ромова дрогнул в подобии улыбки. — У них там есть один «любимец» — Пальцев. Вернее, был. Они его ищут. Так дадим им его увидеть. Я с собой привез гражданскую одежду Пальцева. Переоденем в неё нашего прапорщика и «засветим» ребятам из «Стройпромсервиса».
Так родился план, который Жеглов позже назвал бы «цирком на выезде». В подсобке управления началась импровизированная «переодевалка». Прапорщика Сидоренко, крепкого квадратного мужика с лицом, мало подходящим для тонких комбинаций, нарядили в привезенную Ромовым одежду Пальцева — поношенную серую куртку с бордовыми вставками и брюки. На голову прапорщику напялили пальцевскую кепку-восьмиклинку.
— А повернись-ка, сынку, — проговорил Ромов. — Экий ты здоровый вымахал. Давай, плечи вперед и ссутулься. Вот, хорошо. Теперь еще капюшончик накинь.
Сидоренко тяжело пыхтел, стараясь соответствовать образу, хотя куртка на его плечах трещала по швам.
— Шарфик наденьте, Александр Григорьевич, — подала голос Синичкина, — и вокруг шеи обмотайте.
Теперь в подсобке стоял практически Аркадий Фёдорович Пальцев. Если, конечно, не обращать внимания на выражение лица — угрюмое и наполненное решимостью кого-нибудь пришибить.
— А давайте еще черные очки наденем, — предложила Варя.
— Вот теперь похож. Как две капли перцовки, — хмыкнул Ромов. — Вылитый «человек-невидимка» из голливудского фильма. Я по видику такого видел.
Александр Григорьевич запыхтел сильнее. Видно было, что сравнение ему не по душе.
— Ты только не говори ни слова, — наставлял его Скотников, поправляя воротник. — Ходи, смотри хмуро. Кури, если что. Ты теперь — важная птица, которая в бегах и теперь дразнит кошек.
— Кошек? — Сидоренко беспомощно оглядел свой наряд. — А она не лопнет? В плечах узко.
— Потерпи, красавец, — буркнул Ромов, проверяя обойму в своем «Макарове». — Для искусства пострадать придется. Сейчас ты садишься в «Опель» Пальцева и дрейфуешь в сторону «Стройпромсервиса». А я — следом на «Жигулях». Как только псы Горского возьмут след, ты пересаживаешься ко мне, якобы машину меняешь на ходу, и мы уходим в гаражный кооператив «Кировский». Там у меня для них сюрприз приготовлен.
Через полчаса «Опель» Пальцева уже кружил по ухабистой дороге вдоль забора «Стройпромсервиса». За рулем сидел лже-Пальцев — Сидоренко. Он сверкал зеркальными стеклами очков, цедил сигарету и смотрел в окно так, будто видел там не склады и грязь, а далекие моря. «Шестерка» Ромова аккуратно пристроилась на обочине поодаль и замерла.
Сначала ничего не происходило. Потом из ворот вышла пара крепких парней в одинаковых черных куртках. Присмотрелись. Один из них что-то быстро заговорил в рацию.
— Пошла вода в хату, — сквозь зубы процедил Сидоренко и заложил еще один неторопливый круг.
В следующий заход «Пальцев» вышел из машины, потянулся и демонстративно затушил окурок о колесо. Этого хватило.
— Вот он, петушара, по тротуару разгуливает! Пошли! — донесся приглушенный крик.
Из ворот, срываясь с места, вылетела белая «Газель» с надписью «Техническая служба».
— Ага, попались, рыбки! — Ромов резко дал по газам. «Жигули» рванули вперед, подбрасывая багажник на кочках.
«Пальцев» изобразил растерянность, завертел головой, а потом ловко заскочил в «шестерку» на переднее сиденье. Началась погоня, похожая на гротескный танец. «Жигули» виртуозно петляли по узким улочкам частного сектора, то исчезая за гаражами, то снова появляясь и дразня преследователей. «Газель» с боевиками ревела мотором, вздымая за собой снежную бурю.
— Куда прешь? — сипло спросил Сидоренко, вцепившись в рукоятку двери.
— В гости, — коротко бросил Ромов, резко сворачивая к знакомым воротам гаражного кооператива «Кировский». — Сейчас зайдем в лабиринт. Они на въезде застрянут, а мы их с тыла примем. У меня там всё готово.
Запасной въезд в кооператив, расположенный чуть дальше начала хаотичной гаражной застройки, украшала массивная бетонная балка-ограничитель. Ее установили члены кооператива, уставшие ремонтировать шлагбаум после визитов мусоровозов и грузовиков. Три знака — «Кирпич», «Тупик» и «Движение запрещено» — после ночного снегопада были плотно залеплены снегом. Зазор под балкой был филигранно рассчитан под легковушки времен Олимпиады-80.
«Жигули» Ромова лихо проскочили под преградой, лишь звякнув об бетон антенной.
«Газель», несшаяся следом как разогнанный танк, проигнорировала законы физики, пространства и требования дорожных знаков. Раздался оглушительный сухой удар — словно гигантская кувалда обрушилась на пустую бочку. Капот вздыбился, сворачиваясь в гармошку, лобовое стекло рассыпалось миллионами кристалликов. Из-под балки, как из ловушки, торчали только задние колеса, беспомощно крутящиеся в воздухе. В воцарившейся тишине слышалось лишь шипение разорванного радиатора. Такой удачи оперативники не ожидали.
Ромов и Сидоренко вылезли из «Жигулей», подошли к смятой «Газели». Из-под балки, ковыляя и пошатываясь, выползали двое. Еще двое копошились внутри кузова, пытаясь протиснуться в выбитые окна. Лица в ссадинах, глаза — мутные, невидящие. Контузия и сотрясение — классика жанра.
— Ну что, полет нормальный? — спросил Ромов, доставая рацию, чтобы вызвать дежурку.
Один из боевиков, что покрепче, поднялся на ноги. Пытаясь что-то прохрипеть, он кинулся на Сидоренко, размахивая руками, как ветряная мельница.
— Не трать силы, дружище, — бросил Сидоренко, уже сбросивший с плеч тесную куртку Пальцева. — Теперь у тебя другие заботы будут: протоколы, допросы, больничная койка...
Прапорщик коротко, по-хозяйски, приложил боевика монтировкой по хребту — аккуратный расслабляющий удар.
— Это тебе за «петушару»... — негромко добавил он.
Ромов уже держал на мушке остальных, ПМ смотрел в сторону «Газели» уверенно и зло.
— На пол, падлы! Морды в снег! Работает ОРБ!
Подъехавшая «дежурка» упаковала «кротов» в УАЗик с профессиональной быстротой. Перед тем как захлопнуть дверцы, Ромов наклонился к тому, кто казался старшим.
— В «Стройпромсервисе» кто остался? — тихо спросил он.
Тот, с трудом фокусируя взгляд, прохрипел:
— Охрана… частники… Клерки… Мы… мы последние…
Дверь захлопнулась. УАЗик, натужно фыркая двигателем, пополз по разбитой дороге. Ромов вытер руки платком, посмотрел на раскуроченную «Газель», нависшую над ней бетонную балку и хмурое небо.
— Ну вот, — сказал он Сидоренко. — Первых «кротов» выманили. Теперь можно и в нору заглядывать.
Они сели в «Жигули». Ромов завел мотор. Машина выплюнула облачко сизого дыма и медленно потащилась по снежным буграм обратно, в сторону управления.
Ромов вел машину молча, сосредоточенно вглядываясь в серую пелену впереди. Азарт удачной охоты быстро сменился тяжелым предчувствием: он понимал, что взятые «кроты» — лишь мелкая сошка, а основная стая сейчас затаилась и ждет сигнала. Времени на торжество не было. Нужно было успеть вклиниться в операцию ОБЭП, пока штабные не развели волокиту и не запечатали кабинет Горского вместе со всеми его тайнами.
Тишину в салоне нарушил резкий скрежет рации. Сквозь помехи прорвался характерный голос генерала Скотникова:
— Ромов, прием! ОБЭП начал силовую фазу по «Стройпромсервису». Дуй в управление, забирай Синичкину — и пулей на объект. О совместной операции я договорился, но вы должны быть там раньше, чем они перевернут всё вверх дном. Нам нужны архивы. Прием. — Вас понял, — коротко бросил Ромов в тангенту и прибавил газу.
У входа в здание «Жигули» замерли лишь на мгновение. Сидоренко быстро вышел из салона, а Варя тут же заняла его место. Не дожидаясь, пока дверь захлопнется, Ромов рванул в сторону «Стройпромсервиса».
К моменту приезда Ромова и Синичкиной у здания «Стройпромсервиса», состоящего из трех бочкообразных корпусов, уже стоял «пазик» Омона и несколько гражданских машин. В коридорах пахло казенной пылью и страхом. Оперативники ОБЭП работали слаженно: из кабинетов выносили системные блоки, пухлые папки с документацией летели в мешки для вещдоков. Гул голосов перекрывался резким треском вскрываемых сейфов.
В кабинете генерального директора царило обманчивое спокойствие. Эраст Горский сидел в массивном кресле, глядя на вошедших с какой-то отрешенной брезгливостью. Перед ним на полированном столе лежал ордер.
— Ознакомьтесь, Эраст свет-Эдуардович. И подпишите, — старший опер ОБЭП Антон Сергеевич, подтянутый и эмоционально сухой, как вобла, кивнул на документ. — По совокупности художеств на пожизненное вам уже набрали.
Горский молча взял ручку. Его рука не дрогнула. Поставив размашистую подпись, он отодвинул бумагу и потянулся к высокому стакану с водой.
— Пить-то мне еще не запрещено законом? — голос его был ровным, почти безжизненным.
Ромов, стоявший у двери, почувствовал неладное. Слишком спокойный взгляд, слишком выверенные движения. Но сделать шаг он не успел. Горский коротким движением закинул в рот крошечную капсулу, с хрустом раздавил её и запил водой.
— Теперь всё запрещено, — прохрипел Горский через несколько секунд.
Его лицо стремительно побагровело, глаза выкатились, а пальцы впились в край стола, оставляя глубокие борозды на лаке. Антон Сергеевич бросился к нему, пытаясь разжать челюсти, но было поздно. Горский обмяк в кресле, глядя в потолок остекленевшим взглядом.
— Цианид. Старая школа, — угрюмо констатировал Ромов, подходя к столу. — Слишком много знал, гадина. Побоялся, что разговорим.
Пока опергруппа вызывала медиков для фиксации смерти, Варя Синичкина подошла к распахнутому сейфу. Среди россыпи печатей и валюты она вытащила свернутые в рулон синьки — оригинальные строительные чертежи здания.
— Иван Лаврентьевич, посмотрите сюда, — голос Вари прозвучал непривычно звонко.
Она расстелила чертеж прямо поверх ордера, под которым только что умер хозяин кабинета. Ромов склонился над схемой.
— Вот основной фундамент, — Синичкина вела тонким пальцем по линиям. — А вот, между трех зданий, шахта грузового лифта. Видите? По спецификации она должна заканчиваться на отметке минус три метра. А на этом плане…
— Она уходит в горизонт, — закончил за нее Ромов, вглядываясь в цифры. — Минус двенадцать, минус двадцать… Шахта прошивает пласты и уходит в старые коммуникации.
— Это не просто лифт для коробок, — Варя подняла глаза на Ромова. — Это вход в их нижний мир. Тот самый, о котором говорил Ромов. «Санитары» Горского не просто прятались здесь, они отсюда не только выходили на охоту, но и спускали вниз стройматериалы, оборудование, провизию.
Ромов тяжело вздохнул и поправил кобуру под курткой.
— Значит, мы нашли их нору. Пойдем посмотрим.
Они вышли из кабинета и направились к центральному холлу. Массивная двустворчатая дверь грузового лифта, выкрашенная в невзрачный серый цвет, казалась монолитной частью стены. Однако, подойдя ближе, оперативники замерли: рядом не было привычной панели вызова — лишь голый бетон со следами старой штукатурки. Только высоко над дверями тускло светилось табло, похожее на электронные часы, с застывшей цифрой «–60».

Глава двадцатая. Новые неприятности.

Прошло не менее получаса тщательного, почти отчаянного ощупывания шероховатых стен. Пальцы скользили по холодному, облупленному кирпичу, бетону, по трещинам, заполненным слизью и паутиной, но не находили ни единого намёка на щель, выступ или скрытый разлом. Шершавая поверхность была монолитной и безликой. Давление толщ породы, казалось, намертво спрессовало этот подземный мир.
— Чёрт! — сквозь зубы, сдавленно выругался Ставровский, прислонившись к стене здоровым плечом. Рана ныла тупым, раздражающим огнём. — Да где же этот проклятый проход? Не зря же Аркадий Фёдорович его обозначил на карте. Что-то он имел в виду. Если бы там нельзя было пройти, он бы не стал его рисовать. Даже в том случае, если хотел просто освежить память…
В его голосе впервые зазвучала не просто усталость, а стеснённая болью и безрезультатностью досада. Воздух, густой от запаха плесени и чего-то кислого, давил на лёгкие.
— Командир, — тихо, но чётко произнёс Седой, не отрывая взгляда от тёмной стены впереди. Его фигура в полумраке казалась недвижной скалой. — Я думаю, мы забыли об одной вещи. У нас есть «глаза», а мы упрямо щуримся в темноте, как кроты. Экономим заряд зря.
Ставровский медленно повернул к нему голову. — Приборы ночного видения? Они нам ничего не дадут. Здесь темнота абсолютная. Света нет даже для усиления.
— Не ПНВ в чистом виде, — поправил инструктор. — Режим ИК-подсветки. Или тепловик, если в твоём монокуляре есть такая опция. Стена — однородная масса. Дверь, даже скрытая, — иная конструкция, с иной теплопроводностью. За ней может быть пустота, иной температурный фон. Перепад, даже в полградуса, прибор покажет.
В наступившей тишине мысль показалась одновременно очевидной и гениальной. Они барахтались в темноте, забыв о главном своём технологическом преимуществе.
— Точно… Как я до этого не допёр сразу, — кряхтя, выпрямился Ставровский. В его глазах мелькнула прежняя, жёсткая решимость. — Отряд! Глушим все белые огни. Переходим на приборы. Шарапов, Жеглов — проверяйте ИК-осветители. Седой, ты с тепловизором. Включаемся и прочёсываем участок обратно, до самого логова. Метр за метром.
Тишину нарушил тихий щелчок тумблеров и почти неслышное гудение электроники. Мир окрасился в призрачные оттенки зелёного и чёрного. У Шарапова и Жеглова, чьи монокуляры были оснащены активной инфракрасной подсветкой, стены выступили из мрака резкими, но лишёнными цветовых деталей силуэтами. Седой, чей более продвинутый прибор работал в пассивном тепловизионном режиме, видел картину иначе: холодные сине-фиолетовые пятна сырой кладки и едва уловимые, размытые тёплые полосы, оставленные, возможно, их же недавним касанием.
Проблемы возникли только у Вакулина. Его очки с толстыми линзами создавали роковой зазор между глазом и окуляром прибора. Поле зрения сузилось до размеров замочной скважины, выхватывая лишь жутковатый зелёный кружок в центре. Края изображения терялись в чёрных провалах, а стёкла очков поймали внутренний блик от дисплея, наложив на картинку размытое светящееся пятно.— Чёрт… Ни хрена не видно нормально, — сквозь зубы пробормотал он, непроизвольно начиная вертеть головой, пытаясь компенсировать узость обзора. Он ловил кусочки картины, как обрывки кошмара: зелёный кирпич, тень соседа, собственная дрожащая рука на цевье автомата.
— Вакулин, не верти головой как бурундук, — резко осадил его Жеглов, не оборачиваясь. — Доверяй периферии группы. Смотри прямо перед собой и сканируй свой сектор. Если что — кричи.
Отряд, превратившийся в процессию призрачных зелёных силуэтов, тронулся в обратный путь. Лучи невидимых инфракрасных прожекторов скользили по стенам, выискивая неведомое. Прошло не больше пяти минут напряжённого молчания, нарушаемого лишь шорохом подошв и тяжёлым дыханием Ставровского.
— Стой, — внезапно, сдавленно произнёс Жеглов, замирая на месте. Его монокуляр был направлен на участок стены чуть левее основного хода. — Смотрите сюда. Прямоугольник. Он… он светится иначе.
Все замерли, наведя приборы в указанном направлении. И правда: на монохромно-зелёном фоне стены чётко проступал вертикальный прямоугольник чуть более светлого, размытого оттенка. В тепловизоре Седого разница была ещё очевиднее: холодная стена, а на её фоне — чуть более тёплая, чётко очерченная плоскость размером почти в человеческий рост. Это не было трещиной или наплывом. Это была геометрия, созданная разумом.
— Контур… — выдохнул Шарапов. — Виден чётко.
— Не трогать, — предупредил Седой, первым подойдя вплотную. Он снял очки ночного видения, щурясь в темноте, и провёл ладонью по шершавой поверхности внутри воображаемого прямоугольника. Пальцы скользили, пока не наткнулись на едва заметный, сглаженный временем выступ, не отличимый на глаз от обычной неровности кладки. — Есть. Замок или защёлка.
Он надавил. Раздался не скрип, а глухой, утробный щелчок, словно сработал механизм, дремавший десятилетия. Часть стены внутри прямоугольника беззвучно попятилась внутрь, отъехав на сантиметр, а затем плавно, на хорошо смазанных, скрытых петлях, повернулась, открывая чёрный провал. Из него пахнуло воздухом — не свежим, но иным, более сухим и затхлым одновременно, с примесью старого дерева и металла.
— Проход, — констатировал Ставровский, и в его голосе вновь появилась стальная хватка. — Вперёд. Порядок движения сохраняем. Жеглов, первый. Я за тобой. Вакулин, держись за мной, в центре. Шарапов, тыл. Седой, страхуй Вакулина, если с приборами будет туго. Пошли.
Новый коридор, в который они вошли, был иным. Первые метры стены были облицованы потрескавшейся кафельной плиткой советского образца, скользкой от конденсата. Но вскоре плитку сменили длинные, почерневшие от времени деревянные доски, грубо сколоченные в сплошную стену. Воздух здесь двигался — навстречу им дул слабый, но упрямый сквозняк, несущий с собой запах ржавчины и сырого камня.
После недолгого прямого участка тоннель повернул, и перед отрядом открылось неожиданное препятствие. Тоннель обрывался. Через него, словно гигантская рана, вертикально прорезала подземелье квадратная вентиляционная шахта. Мощный бетонный проход уходил вверх, в непроглядную черноту, где едва угадывались стальные перекладины исчезающей в высоте лестницы. Вниз же ствол шахты уходил в зияющую бездну, и с одной стороны его бетонная стена была полностью разрушена — обвал открывал вид в чёрную пустоту, от которой веяло леденящим холодом. Ширина провала была около трёх метров.
— Вот и крестик на карте, — мрачно произнёс Жеглов, светя фонарём в бездну. — Что будем делать, командир?
Ставровский, бледный от потери крови и токсического шока, но собранный, перевёл взгляд на Седого.— Есть мнение, — глухо отозвался инструктор, — что надо продолжать движение по нашему горизонтальному тоннелю. Шахта — ловушка. Внизу, скорее всего, просто завал и смерть. Вверх — неизвестность, которая нас не интересует.
— Не тянет меня прыгать через эту пропасть, — откровенно признался Жеглов, оценивая расстояние. — Да даже если кто-то из нас и перепрыгнет, другие могут не справиться. А тащить раненого…
— Верно, — резко согласился Ставровский, его взгляд уже аналитически скользил по стенам разрушенного тоннеля. — Нужен мост.
— Командир, — осторожно вступил Шарапов. — Есть идея. Смотрите, вот доски, которыми обшиты стены. Мы можем использовать их.
Ставровский удивлённо, с недоверием посмотрел на него: — Но провал шире, майор, чем длина досок…— Мы не будем класть одну доску через пропасть, — быстро объяснил Шарапов, указывая на прямоугольный срез шахты. — Мы положим одну доску по диагонали угла. Вот от этого уцелевшего ребра — к тому. Она ляжет как гипотенуза. А вторую — сверху, поперёк, как перекладину. Получится узкий, но устойчивый мостик. Страховать будем верёвкой за пояс.
На мгновение воцарилась тишина, пока мысль обретала физические черты. Жеглов первым хмыкнул, одобрительно кивнув.— Гениально и просто. Ломовая работа, но другого выхода нет.
— Верно, — кряхтя, распрямился Ставровский. Его лицо было пепельно-серым, но в глазах горела собранность. — Всё, за работу. Жеглов, Шарапов — на доски. Седой, организуй страховку. У кого в рюкзаках обвязки и репшнуры? Быстро!
Последнее слово прозвучало как выстрел. Лязг ножей, рвущийся звук отрываемых от гнилых крепей досок. Пока Жеглов со Шараповым выламывали две длинные плахи, Седой и Вакулин лихорадочно раскапывали снаряжение. Из баулов появились компактные, тёмные альпинистские обвязки и туго свёрнутые бухты репшнура.
— Первым я, — глухо сказал Седой, набрасывая стропы обвязки поверх разгрузки и затягивая поясную пряжку. Он проверил петлю, связанную узлом «восьмёрка» на своём репшнуре, и щелчком застегнул карабин с муфтой на центральной точке крепления. — Жеглов, ты у меня на страховке. Закрепись там, за выступ, и принимай верёвку. Остальные, готовьте вторую обвязку для командира — будем переправлять его с двойной страховкой.
Работа закипела с тихой, сосредоточенной яростью. Металл карабинов щёлкал, нейлоновые стропы шуршали. Через несколько минут хлипкий, но продуманный «мост» из досок лежал поперёк провала, а люди были превращены в единую, связанную верёвками систему, где жизнь каждого зависела от надёжности узла и внимания товарища.
Первым, обвязавшись верёвкой, бесшумно и ловко, почти не глядя под ноги, пересёк импровизированный мост Седой, заняв позицию прикрытия на той стороне. За ним, скрипя зубами от напряжения, но чётко и быстро переправился Жеглов. Потом, с его и Седого страховкой, перебравшись, словно по канату, — Вакулин, его очки слепо блестели в свете фонарей. Ставровского переправили почти на руках, принимая с двух сторон. Последним шёл Шарапов, ощущая, как доски под ним пружинят, а где-то внизу, в абсолютной темноте, дышит холодом бездонная шахта.
Когда группа вновь собралась на узкой, продолговатой площадке за провалом, сквозняк, дувший им навстречу, заметно усилился. Он гудел в ушах, принося с собой новые, незнакомые запахи. Группа, сплочённая теперь не только приказом, но и только что преодолённой общей опасностью, двинулась вперёд, растворяясь в сжимающихся объятиях узкого тоннеля, который казался бесконечным, преподнес новый сюрприз. Жеглов, шедший первым, внезапно замер и повел лучом фонаря вправо. Там, среди вековой горной породы, зиял грубый, словно выгрызенный чьими-то челюстями проход диаметром около полутора метров.
— Командир, тут ответвление. Похоже на технический штрек, — негромко доложил Жеглов, направив луч фонаря в сторону. — Разведаю.
Он скрылся в узком лазе, и следующие пять минут отряд провел в тягостном ожидании, вслушиваясь в шорохи, доносившиеся из глубины. Когда Жеглов вернулся, его глаза азартно блестели в зеленоватом свете приборов.
— Там расширение, вроде тамбура, — быстро зашептал он, придвинувшись к Ставровскому. — А дальше — полноценный коридор. И, мужики, там свет. Настоящий, электрический.
Стараясь не греметь снаряжением, группа просочилась в тесный тамбур. Седой, осторожно выглянув в освещенный проход, тут же отпрянул и жестом приказал всем замереть.
В нескольких метрах от них, спиной к лазу, на корточках сидел человек. На нем были грязные лохмотья, остатки старого комбинезона, но кожа, видневшаяся в свете тусклых ламп, казалась мертвенно-белой. Он замер в напряженной позе, вглядываясь вглубь коридора, словно хищник в засаде.
Седой и Жеглов переглянулись. Короткий кивок, синхронный рывок — и «альбинос» не успел даже вскрикнуть. Мощные руки оперативников вдернули его в тамбур, повалив на бетон. Жеглов профессионально прижал голову пленника к полу, сорвав с него подобие маски, а Седой жестко зафиксировал конечности.
Освещенный перекрестными лучами фонарей, альбинос затравленно озирался. Его глубоко посаженные глаза на неестественно бледном, почти прозрачном лице были расширены и светились непостижимой, яростной энергией. В этом взгляде читалась не просто животная агрессия, а целая гамма поглотивших его чувств: неистовая любовь, жгучая ненависть и какая-то несокрушимая, фанатичная вера.
Он не произносил ни звука. Пленник то скалил мелкие, острые зубы в злобном оскале, то скрежетал ими с такой силой, будто уже вцепился в чью-то плоть и рвал её на части.
— Кто такой? Откуда здесь связь с поверхностью? — Ставровский, превозмогая пульсирующую боль в плече, навис над пленником.
Альбинос не ответил. Он лишь плотнее сжал губы, уходя в «глухую несознанку», и продолжал сверлить командира своим яростным, нечеловеческим взглядом.
— Времени в обрез, — бросил Вакулин. Несмотря на проблемы со зрением из-за зазора между очками и прибором, он уверенно извлек из походной аптечки шприц-тюбик. — Сам он не заговорит. У них тут, похоже, своя «вера». Придется помочь.
Инъекция подействовала почти мгновенно. Мышцы лица пленника обмякли, недавнее напряжение исчезло, а яростный блеск в глазах сменился остекленевшим, послушным взглядом.
— Мы твои друзья... Мы желаем тебе только добра, ты в кругу самых близких людей, — монотонно зашептал Вакулин, глядя прямо в расширенные зрачки альбиноса. Тот обмяк и расплылся в блаженной, полупьяной улыбке.
— Что ты здесь делал? — жестко, без тени сочувствия спросил Жеглов.
— Ждал… — голос альбиноса стал тихим, шелестящим, похожим на шорох сухой листвы. — Охотился на серых бегунов… на крыс.
— Зачем тебе крысы?
— Кормить Голема, — выдохнул пленник. — Ему нужна плоть крыс, чтобы он не забирал Истинных в себя...
Вакулин, поправив свои очки с толстыми линзами, присел рядом с пленником. Альбинос внезапно дернул головой, уставившись на него, а затем медленно перевел взгляд на Шарапова.
— Ты… — прошептал он, не отрывая глаз от майора. — Я вижу твою ауру. Ты весь в черных пятнах страха. Ты боишься сна, который видел ночью. Ты дрожишь изнутри.
Шарапов похолодел. Слова пленника, сказанные этим шелестящим голосом, ударили в самую точку.
— Я видел тебя наверху, через видения моего брата, — продолжал альбинос, и его зрачки неестественно расширились. — Он стрелял в твой свет, в твой страх. Но тот, другой… он встал между вами. Он закрыл тебя своим телом, потому что его аура была чистой сталью.
Ставровский нахмурился. Значит, предчувствия не обманули: Пальцев действительно спас Шарапова ценой своей жизни. Тем временем взгляд альбиноса снова метнулся к Вакулину.
— А в тебе… в тебе живут двое. Один — холодный лед, ищет заразу в камнях. А второй спрятан глубоко, тень в тени. Тайный смотрящий.
Ставровский бросил короткий, пронизывающий взгляд на Вакулина. На долю секунды в голове командира мелькнуло подозрение, что их товарищ — вовсе не тот, за кого себя выдает. Но мысль тут же рассеялась: Ставровский знал, что Вакулин — кадровый сотрудник ФСБ под глубоким прикрытием, чья вторая легенда врача-эпидемиолога была лишь частью сложной игры.
— Где психотрон? Как пройти? — Ставровский жестко вернул допрос в нужное русло.
— Этот путь ведет к запасному входу, — покорно отозвался пленник, чей голос стал совсем слабым. — Но там смерть. Там Чудовище, и оно растет вместе с Големом. Нас осталось трое… Истинных. Остальных забрал Психотрон. Они теперь — его часть.
— Где остальные двое?
— Не знаю. Один ушел к Вратам и не вернулся, но я видел его видения. Второй… за ним пришли многоногие тени из пустоты.
— Кто еще есть в «минусе»? Сколько их? — быстро спросил командир.
— Дикие. Их много… Они ушли из комплекса, некоторые были изгнаны. Они ведут свободную охоту в тоннелях и шахтах. Но они могут прийти, если Чудовище призовет их на помощь.
Жеглов многозначительно посмотрел на Ставровского. Одного «дикого» они пристрелили еще на входе, а второго, судя по всему, сожрали пауки в завалах.
— Где заложники? — спросил Шарапов, стараясь подавить внутреннюю дрожь.
— Здесь нет лишних, — альбинос медленно качнул головой. — Психотрон берет только тех, кто подходит. Санитары привозят новых с поверхности. Тех, кого Он отвергает, увозят обратно в город. Чтобы не было шума… чтобы город спал и не знал, что под ним растет Бог.
Пленник вдруг задергался в руках оперативников, его дыхание стало прерывистым и хриплым.
— Сколько человек в помещениях комплекса? — игнорируя начавшиеся конвульсии, продолжил давить Седой.
— В помещениях никого нет. Только Страж… на воротах… Большой Человек… он не пропустит…
Голос пленника стал обрываться, слова превратились в невнятное бульканье. Действие препарата заканчивалось: в глаза альбиноса начал возвращаться разум, а вместе с ним — дикая, звериная ненависть.
— Он закрывается, — констатировал Вакулин, наблюдая за реакцией зрачков. — Либо вторая доза, либо мы от него больше ничего не добьемся.
— Коли, — отрезал Ставровский. — Он видел наши лица. Мы не можем его оставить — рискуем получить стрелу в спину. А тащить его с собой тем более нельзя. Либо заговорит, либо… это будет милосердием.
Вторая порция сыворотки оказалась фатальной для истощенного организма подземного жителя. Альбинос выгнулся дугой, захрипел и внезапно обмяк. Его сердце, не привыкшее к подобным химическим ударам, остановилось.
Жеглов быстро и профессионально обыскал покойного. Из потайного кармана в лохмотьях он извлек неожиданный предмет — чистую пластиковую карту-ключ с полустертой эмблемой — всевидящим оком, вписанным в строгие грани пирамиды, — и выдавленным числом «525».
— Вот и наш пропуск в ад, — Жеглов поднялся, убирая карту в подсумок разгрузки.
— Двигаемся дальше, — скомандовал Ставровский, коротким движением проверяя оружие. — Пойдем проверим, что за «Большой человек» нас там ждет.

Глава двадцать первая. Обратный отсчет.

Тоннель, в который они вошли после допроса, дышал искусственным, затхлым теплом. Сквозняк, сопровождавший отряд последний час, стих и стал еле чувствоваться. Грубый бетон стен, покрытый слоями пыли и странных, маслянистых подтёков, уходил вперёд, растворяясь в полумраке. Через каждые двадцать метров под потолком мигали защищённые решётками плафоны, отбрасывая жёлтые, неровные пятна света. Воздух гудел — ровный, низкочастотный гул работающей где-то внизу гигантской машины. Он входил в резонанс с костями, наводя тихую, но настойчивую тревогу.
Группа двигалась крадущимся, бесшумным шагом, прижимаясь к стенам, избегая освещённых участков. Жеглов шёл первым, его тень, растянутая и уродливая, плясала на бетоне. За ним, опираясь на плечо Седого, ковылял Ставровский. Его дыхание стало ещё более тяжёлым и прерывистым, лицо было землистым, с проступающими на скулах лихорадочными пятнами. Вакулин, идя в центре, машинально сжимал и разжимал пальцы свободной руки. В ушах стоял назойливый звон — последствие постоянного напряжения и долгой работы в неудобных очках с приборами. Но сейчас в голове его работала иная, холодная машина — машина анализа.
Обрывки данных, как осколки стекла, начали складываться в узор.
Даты. Все эти проклятые даты.
Он мысленно пролистал сводки, которые изучал ещё на поверхности, готовясь к спуску под легендой эпидемиолога. Аномальные всплески вызовов скорой, случаи массовой истерии.
23 ноября. Первый зафиксированный мощный выброс. Появление Мартиросяна. Четверо пострадавших, двое из которых с летальным исходом. Потом пауза. Четыре дня.
27 ноября. Следующий всплеск. Появление домов с говорящими стенами. И Трудовая, дом 15. Промежуток короче — два дня.
29 ноября. Массовый панический исход из кинотеатра зрителей. Число 5.
Каждый раз — всё чаще. Сегодня... сегодня должно было быть следующее. 30 ноября.
Вакулин почти физически ощутил, как цифры выстраиваются в колонку в его сознании. Не по возрастанию. По убыванию: 11 (23-е)... 7 (27-е)... 5 (29-е)... 3... 2... 1...
Он споткнулся на ровном месте. Шарапов, шедший сзади, мгновенно поддержал его под локоть.
— В порядке? — тихо спросил майор.
Вакулин не ответил. Он вырвал из кармана разгрузки потрёпанный полевой блокнот и короткий карандаш. Не останавливая движения, почти на ощупь, он нацарапал на листе цифры и даты:
23/XI — 11; 27/XI — 7; 29/XI — 5; 30/XI — 3; 2/XII — 2; 3/XII — 1;
— Что ты делаешь? — прошипел Жеглов, обернувшись и заметив суету.
— Считаю, — сквозь зубы выдавил Вакулин. Его голос звучал отрешённо, будто он говорил сам с собой. — Считаю даты включений. Альбинос говорил: «Завтра Он проснётся навсегда». Но это не завтра. Послезавтра. Сегодня — последняя передышка перед финалом.
Он поднял глаза. В жёлтом свете плафона его лицо, искажённое линзами очков, казалось маской учёного-безумца.
— Командир. Остановитесь на секунду.
Ставровский, с трудом переводя дыхание, кивнул Седому. Группа замерла в тени арочного проема.
— Говори, но быстро.
— Психотрон работает не хаотично, — начал Вакулин, тыча карандашом в цифры. — У него есть алгоритм. Обратный отсчёт. По убывающим простым числам, начиная с одиннадцати. Первое мощное включение, которое засекли наверху, было 23 ноября. Это соответствует числу одиннадцать. Потом, через четыре дня, 27 ноября — число семь. Потом, через два дня, 29 ноября — число пять.
Он провёл черту под последней записью.
— Сегодня, командир, тридцатое ноября. Сегодняшнее число в его последовательности — три. Предпоследнее циклическое включение. Я почти уверен, что оно уже произошло несколько часов назад, пока мы пробирались сюда. Завтра, первого декабря — пауза. Потом, второго декабря — последнее включение в циклическом режиме, число два. А третьего декабря...
Вакулин сделал паузу, и в тишине тоннеля его голос прозвучал особенно чётко и безнадёжно.
— Третьего декабря в последовательности стоит число один. Но единица — не простое число. Это конец математической логики. Сбой алгоритма. Альбинос был прав. Он проснётся навсегда. Не завтра. Послезавтра. В три часа ночи третьего декабря, если их таймер точен.
Тишина в тоннеле стала абсолютной, если не считать давящего гула. Даже Жеглов, всегда готовый съязвить, молчал, переваривая сказанное.
— Ты уверен? — хрипло спросил Ставровский.
— Математика не лжёт, — холодно ответил Вакулин. — Мы можем проверить. Карта-ключ с номером «525». Это может быть кодом, паролем. Но даты... даты складываются в идеальную, убывающую прогрессию простых чисел от одиннадцати до единицы. У нас есть сегодняшняя ночь и один полный день. После — точка невозврата.
Шарапов смотрел на цифры в блокноте, и ему казалось, что они горят. «Чёрные пятна страха», — прошептал в его памяти голос альбиноса. Теперь он понимал, чего боялся на самом деле. Не собственных снов. А этого неумолимого, бездушного отсчёта, в котором они стали всего лишь шестерёнками, опоздавшими на несколько суток.
— Значит, — Седой разбил молчание своим глухим, вещественным голосом, — если мы не найдём и не уничтожим его генератор или систему управления до утра третьего декабря, он перейдёт в перманентный режим. И тогда... — Он не договорил. Не нужно было.
— Тогда наш город, — закончил за него Ставровский, и в его голосе прозвучала сталь, выкованная из боли и отчаяния, — превратится в сумасшедший дом под открытым небом. А мы будем первыми его пациентами. Время не просто на исходе. Оно вышло ещё до нашего спуска. Мы в долгу.
Он оттолкнулся от стены, выпрямившись во весь рост. Боль в плече на мгновение отступила перед адреналином ясности.
— Всё меняется. Теперь не разведка, не осторожное выискивание. Теперь — штурм. Наш единственный козырь — эта карта и то, что они не ждут нас здесь, со стороны запасного хода. Жеглов, Седой — вы авангард. Вакулин, ты — наш мозг, держись в середине. Шарапов, ты с ним. Если я отвалюсь... команду принимает Седой. Цель одна: дойти до сердца этого ада и разбить его, пока оно не начало биться навсегда. Всё понятно?
В ответ — короткие кивки. Глаза, в которых больше не было вопроса «зачем?», только холодное «как?».
— Тогда вперёд. Тише тени. Нам осталось пройти последний отрезок. И встретить этого... «Большого человека».
Они снова двинулись вперёд, но теперь их шаг приобрёл иное качество — не осторожность загнанного зверя, а целеустремлённость хищника, идущего на смертельную охоту. Тоннель начал плавно поворачивать, а низкий гул с каждой минутой нарастал, превращаясь в ощутимую вибрацию, исходящую из-под ног.
Свет плафонов стал ярче, их стало больше. Тоннель плавно уходил в сторону. Низкий гул с каждой минутой нарастал, превращаясь в тяжелую вибрацию, бьющую в подошвы ботинок. Свет плафонов здесь был ярче, а их ряды — плотнее. Впереди, за изгибом, показался массивный стальной люк, вмонтированный в бетон. Рядом тускло мерцала панель терминала с прорезью для карты.
Путь к цели преграждал авангард: двое бойцов шли впереди, рассредоточившись по сторонам коридора и держа сектора. Остальной отряд двигался следом. Лучи фонарей нервно шарили по стенам, выхватывая из темноты капли конденсата.
Вдруг Жеглов коротко вскрикнул и отлетел в сторону, словно от удара тараном. Тень, метнувшаяся из ниши, впечатала его в бетон с ужасающей силой. Шлем и бронежилет смягчили удар, но боец мешком осел на пол. В ту же секунду огромная фигура с неестественно длинными руками и алыми точками глаз ринулась на Седого.
Тот среагировал мгновенно, всадив в нападавшего очередь. Глухая дробь от пуль попавших в цель эхом ударила по ушам. Пули прошили корпус фигуры, заставив её пошатнуться, но «машина для убийства» даже не замедлила бег. Седой, решив, что противник нейтрализован, рефлекторно повел стволом в сторону, выискивая новые цели, и это стало ошибкой.
Гигант схватил его, приподнял над полом и с хрустом обрушил на бетон. Теряя сознание, Седой успел выхватить пистолет и дважды выстрелить противнику в живот — без видимого эффекта. Раздумывать было некогда. Шарапов бросился наперерез, подхватил выпавший автомат Жеглова и наотмашь ударил гиганта прикладом по затылку. Он не открывал огонь, боясь задеть своих, надеясь оглушить это существо и понять, как оно выдерживает прямой обстрел. Но монстр лишь медленно развернулся, наливаясь яростью.
Пришедший в себя Жеглов, не вставая с колен, в упор разрядил в грудь чудовища магазин «Вала». Сухой стрекот затвора на мгновение перекрыл гул тоннеля. Гигант замер, покачиваясь, но продолжал стоять, издавая утробное рычание. Тишину разорвали два громовых хлопка — БАХ! БАХ! Вакулин стоял в центре коридора, намертво зафиксировав «Гюрзу» в вытянутых руках.
Алые окуляры гиганта погасли. В свете фонарей мелькнуло розовое облако взвеси, и туша плашмя рухнула на пол, подняв облако вековой пыли.
— Какого черта он не сдох сразу? — прохрипел Ставровский, подходя к поверженному врагу.
Шарапов опустился на колено и полоснул ножом комбинезон на груди атлета. Под тканью тускло блеснули композитные плиты и осколки керамики. — Вот вам и терминатор.
— Броник не держит «девятку» в упор, — усомнился Жеглов, потирая ушибленное плечо.
— Это спецзащита, — Вакулин коснулся края пробоины. — Тяжелая керамика, класс Бр-5. Она и винтовочный выстрел остановит, а автоматные пули просто вязли в слоях. Только бронебойные в голову из «Гюрзы» его и угомонили. Хотя керамику «Гюрза» покрошила хорошо. Еще пара выстрелов в то же место, и все равно бы добили.
Седой тяжело выдохнул, приходя в себя после контузии. Он мутным взглядом обвел лежащего гиганта.
— Что это за Франкенштейн?
Тело противника обмякшей копной лежало на полу. Голова, похожая на обтянутую розовым латексом маску, с черным провалом в глазнице, безвольно завалилась набок. Теперь в напавшем не было ничего от гориллы — перед ними лежала сломанная, вышедшая из строя боевая машина.
— Торопись, — прохрипел Ставровский, снова опираясь на Седого. — Если здесь была засада, то наша карта уже в ожидании. Вставляй её.
Жеглов, не скрываясь больше, выхватил карту с номером «525» и резким движением вставил её в щель на панели. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, и массивный стальной люк с низким скрежетом начал отъезжать в сторону, открывая путь в комплекс.

Глава двадцать два. Бункер.

Отряд втянулся в зев подземного комплекса. Темнота тамбура была густой, почти осязаемой, а воздух — тяжелым коктейлем из вековой пыли, подвальной сырости и приторного, химического амбре, от которого першило в горле. Лучи тактических фонарей резали мрак, высвечивая бетонные ребра стен, покрытые скользкими потеками.
Бойцы замерли. Прямо перед ними, по соседству с рассохшимся пожарным щитом, где сиротливо висели лопаты и ломы, красовался идеально чистый план эвакуации. Он выглядел здесь так же естественно, как смокинг в окопе.
— Что за чертовщина? — выдохнул кто-то за спиной. — Будто времена в узел завязались.
На схеме, аккуратной и подробной, значился целый лабиринт: склады, медкабинет, директорские апартаменты, виварий, электрощитовая. Но жирный контур огромного зала лаборатории, разбитого на три секции, притягивал взгляд, как магнит.
— Ладно, работаем по плану, — глухо бросил Жеглов, и в его голосе проступила привычная сталь. — Вакулин, Ставровский — ваш медпункт. Шарапов, за мной, навестим начальника. Седой, на тебе периметр. В лабораторию без ключа не соваться, пока не заходим.
Седой коротко кивнул и буквально растворился в боковом коридоре, его тень бесшумно скользнула по голым стенам. Отделка стен коридора на все своем протяжении была сшитой из лоскутов, как будто несколько бригад пьяных монтажников соревновались, кто из них дурней: бетонные стены сменились евроремонтом с пластиковыми панелями, панели - на покрашенные акриловой краской кирпичные стены, освещение с подвесных ламп накаливания сменилось на потолочные светильники типа «Армстронг». Ко всем душным запахам добавился резкий запах дешевого китайского пластика.
Тишина давила на перепонки, пока её не разорвал сухой шорох и дробный топот когтей. Из темноты дверного проема вивария выкатилась тварь. Не крыса — порождение чьего-то больного разума размером с добрую собаку. Влажная розовая кожа, злые бусинки глаз и чешуйчатый хвост, хлещущий по полу. Существо зашипело, обнажая желтые иглы зубов.
Седой не дрогнул. Короткая, злая очередь из «Вала» прошила тушу, впечатав её в бетон. Тварь задергалась, издавая мерзкое бульканье. Подойдя ближе, Седой увидел, как рваные раны пульсируют, пытаясь затянуться на глазах. Без тени сомнения он подхватил тяжелый огнетушитель и с оттяжкой опустил его на голову монстра. Череп лопнул с хрустом перезревшего арбуза, и липкая дрянь брызнула на ботинки.
Дальше коридор упирался в эвакуационный выход №2. Точнее, в то, что от него осталось: проем был наглухо, по-живому забит свежей кирпичной кладкой. Вокруг царил форменный содом. Следы скоротечного, но яростного замеса были повсюду: в щепки разнесенная мебель, раскуроченные приборы и красноречивые темные кляксы на бетоне — безмолвные свидетели чьей-то предсмертной суеты. Казалось, люди в полнейшем ахуе замуровывали этот проход всем, что попадалось под руку, лишь бы отгородиться от того, что перло снаружи. Воздух здесь был пропитан застарелым, кислым запахом пота, смешанного с запахами нитрокраски и солярки.
Хозяйственный склад встретил Седого стеллажами, уходящими в темноту под самый потолок. Но вместо ожидаемой ветоши или банок с эмалью на полках плотными рядами теснились тускло поблескивающие бруски. Седой взял один — ладонь ощутила приятную тяжесть холодного металла. Госбанк СССР, — медленно прочел он. — Тут еще что-то… Цифры. Три девятки. И еще — 10 000 и буковка «г». И герб СССР… И что это значит?
Рядом, вперемешку с этим богатством, соседствовала суровая проза жизни: кислородные баллоны, канистры с горючкой, пузатые бочки с маслом и груды какого-то советского хлама вроде свернутых в трубки кумачовых знамен. Чуть поодаль Седой приметил ящики с «лимонками». Ловким движением он выудил пару Ф-1 и привычно пристегнул к разгрузке. Уже на выходе взгляд зацепился за аккуратный брикет с маркировкой «С-4», сиротливо лежавший на краю полки. — Может-т пригодит-тся, — буркнул Седой себе под нос, отправляя взрывчатку вслед за гранатами.
На обратном пути его ждал сюрприз. Там, где еще десять минут назад валялись останки крысы-переростка, теперь чернела лишь лужа густой, паскудной жижи. Кровавый мазок — широкий и влажный — тянулся от этого места прямо в стену. Точнее, в узкую, скрытую густой тенью каверну в бетоне, уходящую в сторону лаборатории.
У основания позвоночника неприятно кольнуло холодом. Седой, не оборачиваясь, проверил предохранитель и прибавил шагу. В кабинете начальника, куда он вошел спустя минуту, атмосферу можно было резать ножом — напряжение здесь зашкаливало.
Пока Седой осматривал периметр, Шарапов с Жегловым, вооружившись ломом и топором с пожарного щита, потрошили массивный сейф в углу. Металл поддался с визгом. Внутри обнаружился стандартный «джентльменский набор» спецобъекта: ключ-карта с логотипом комплекса, увесистая тетрадь в коже, ворох папок с электрическими схемами и небольшая деревянная шкатулка. Шарапов откинул крышку, и из бархатной темноты, словно слепые глаза, холодно блеснули грани десятков неограненных алмазов.
— Бери, — Жеглов равнодушно мазнул взглядом по россыпи целого состояния и отмахнулся. — Мне без надобности. Шарапов лишь молча качнул головой, в глазах читалось брезгливое отрицание. Седой, не тратя слов на лишние сантименты, сгрёб камни в мешочек и запихнул в карман разгрузки. Их холодный вес ощущался на бедре как-то неестественно, почти зловеще.
Жеглов тем временем раскрыл дневник. Пожелтевшие страницы были исчерканы нервным, колючим почерком, местами переходящим в неразборчивые каракули. Между листами топорщились вклеенные машинописные отчеты.
«Гарри Кимович Хилобок. Проект „Голем“. Доцент Кривошеин… тема 152, поисковая НИР… „Самоорганизация сложных электронных систем с интегральным вводом информации“… Исследование возможности усложнения системы по её собственным выходным сигналам… Биологическая саморазвивающаяся машина…»
— Слышишь, Паша? — Жеглов ткнул пальцем в пожелтевшую строку. — СЭД-1. Система датчиков для считывания биопотенциалов мозга. Этот Хилобок хвалится, что вовремя обчистил сейф своего шефа… Пишет: «Я гений, Кривошеин — ничто… использование СЭД-1 для связи с Машиной… симбиоз с психотроном…»
Дальше текст становился совсем диким. Читать это было всё равно, что заглядывать в разверстую могилу.
«…питание белковое… утилизация трупов сотрудников… крысы из вивария…»
Шарапов почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелый, горький ком. Жеглов продолжал читать, и его лицо, обычно непроницаемое, заметно бледнело.
«…репликация живых симбионтов… пси-энергия… рождение сверхчеловека… Для чистоты эксперимента необходим донор высшего сознания. Я сам войду в биореактор. Растворюсь. И возрожусь в новом теле. Идеальном…»
После этой записи страницы были девственно чисты. Хилобок ушел на «перерождение».
— Чокнутый… — прохрипел Шарапов, сжимая в руках автомат так, что побелели костяшки. — Конченый псих.
Вакулин, до этого момента не сводивший глаз с вороха технических чертежей, наконец поднял голову. В его взгляде читалось холодное понимание технаря, разгадавшего устройство западни. — Теперь ясно, почему эта шарманка молчала неделями, а потом внезапно начинала «фонтанировать», — бросил он, кивнув на схемы. — У психотрона комбинированное питание. Обычная сеть — это так, для поддержания штанов. Основная мощь идет от биоиндукторов, вроде нашего покойного Мартиросяна, и резонансного накопителя.
Вакулин сделал паузу, прослеживая пальцем линию на чертеже. — Это не аккумулятор в обычном понимании. Тут стоит хитрый кинетический движок: массивный маховик в вакуумном кожухе, как в гироскопе торпеды. Он сутками раскручивается от термогенератора, аккумулируя чудовищную энергию, а потом выплескивает её одним коротким, неодолимым импульсом. Поэтому аппарат и работает «сеансами».
В этот момент мир вокруг них буквально треснул. Это не был звук в привычном смысле — скорее, тяжелая, низкая волна, которая прошла сквозь бетон, кости и саму душу, выворачивая внутренности наизнанку. Шарапов, не выдержав удара по вестибулярному аппарату, согнулся пополам — его накрыло резким приступом тошноты прямо на ворс дорогого ковра. Ставровский, мгновенно побелев, закатил глаза и, хрипя, мешком сполз по стене.
— Инфразвук, — процедил сквозь стиснутые зубы Седой. В его голове будто ворочали раскаленный лом, а череп, казалось, вот-вот лопнет под внутренним давлением. — В шахтах при подвижках пластов такая же дрянь бывает. Терпеть, бойцы! Как зубную боль. Сейчас отпустит.
Он перехватил взгляд Жеглова. Тот, тяжело дыша и с трудом фокусируя зрачки, коротко кивнул. Командирская воля пересилила физиологию. — Началось, психотрон включился снова! Вакулин! За мной! В лабораторию! — скомандовал Жеглов сорванным голосом.
— Я в электрощитовую, обрублю питание к чертям, — бросил Седой и шагнул в коридор, грудью встречая низкочастотный вой, который превратился в плотное, почти осязаемое физическое давление.
Электрощитовая напоминала не то алтарь безумного электрика, не то свалку технического антиквариата. Раскаленные металлические короба, ощетинившиеся россыпью аккумуляторов, тонули в хаосе из ветоши и хлама, среди которого доисторические, еще сталинских времен трансформаторы соседствовали с хай-тековыми платами современных импульсных блоков питания. Настоящая солянка из эпох и технологий.
Отыскав главный распределительный щит, Седой не стал миндальничать. Пара коротких, увесистых ударов молотком по рычагам — и автоматы на 220 вольт с треском вылетели. Основной свет тут же сдох, оставив после себя лишь чахоточное, тусклое мерцание аварийных ламп. Но ожидаемой тишины не последовало.
Тяжелый, вибрирующий гул продолжал давить на уши. Звук шел от массивных, толщиной в добрую мужскую руку кабелей, которые змеями уползали вглубь, по направлению к лаборатории. На их бронированной оплетке зловеще подмигивал красный трафарет: «550 В». Седой сплюнул. Такую дуру обычными кусачками не перегрызть — тут нужны были инструменты посерьезнее и, желательно, отсутствие желания сыграть в ящик от удара током. Он развернулся и направился в лабораторию.
Для Вакулина и Жеглова лаборатория предстала адом, воплощенным в металле, стекле и безумии. Воздух здесь был не просто спертым — он ощущался густым, тошнотворно-сладким, как от гниющей плоти, щедро приправленной едким озоном.
В самом центре, на возвышении, возвышалась главная мерзость — психотрон. Сверкающий логотип «Всевидящее око» мерцал на экране монитора прямо в центре конструкции. Психотрон походил на гигантского металлического паука, чьи суставчатые щупальца были опутаны не только проводами, но и живыми, мерзко пульсирующими серыми отростками, похожими на древесные корни. Эти «корни» живым мясом врастали в спину человека, намертво прикованного к станине. Это был Мартиросян. Его глаза, широко распахнутые и полные запредельной, нечеловеческой муки, невидяще смотрели в пустоту, а губы беззвучно выводили какой-то бесконечный безумный шепот.
Справа, под прозрачным бронеколпаком, с оглушительным, утробным ревом бешено вращался трехметровый стальной диск. Резонансный накопитель напоминал древнего и капризного монстра, зажатого в тиски из труб с тяжелыми винтовыми задвижками и пучков кабелей. От его вибрации закладывало уши, а зубы начинали ныть, словно под сверлом бормашины.
У стены застыл массивный цилиндрический бак. За мутным стеклом в желтоватой, полупрозрачной жиже колыхалось нечто аморфное. В чрево бака уходили змеи шлангов и силовых кабелей от стоящих рядом громадных лабораторных колб, реторт и просто грязных стеклянных аптекарских бутылей емкостью на литров двадцать.
Под ногами, прямо на грязном полу, валялась диковинная хреновина, формой напоминающая шлем античного воина. Только этот «головной убор» был покрыт щегольским никелем, усеян россыпью кнопок и опутан жгутами тонких разноцветных проводов. Хвост из этой проводки тянулся за частокол труб и колб, уходя в дальний угол комнаты, к громоздким шкафам электронной машины.
Словно почуяв вторжение в свое логово, жижа в стеклянном чреве бака пришла в яростное движение. На поверхность, противно хлюпая, начали исторгаться… куски. Из желтоватой мути показалось щупальце, обтянутое бледной человеческой кожей; на его конце судорожно сжимались и разжимались тонкие пальцы. Следом вывалился другой отросток, густо усеянный десятками маленьких, блестящих крысиных глазенок. А за ними — третье, венцом которого был крупный человеческий глаз. Он безумно вращался в орбите, пока не зафиксировался на Жеглове, вперившись в него с ледяной ненавистью. От бака тянулся жирный слизистый след к трещине в основании стыка бетонных плит стены.
— Убей… — хриплый, надсадный стон вырвался из изуродованной груди Мартиросяна. К нему наконец вернулся голос, но это был голос существа, заглянувшего за край бездны. — Убей меня… Оно идет… Спасение… оно внутри… УБЕЙ!
Жеглов, подавляя рвотный рефлекс от невыносимого инфразвукового воя и вида этой органической мерзости, вскинул «Вал». Приклад привычно лег в плечо. Он целился Мартиросяну прямо в перекошенное лицо — единственное, что в этой каше еще напоминало человека.
— Нет! — истошный, почти женский визг заставил Жеглова на долю секунды обернуться.
Вакулин стоял в классической позе стрелка, но его лицо, всегда напоминавшее маску невозмутимого технаря, теперь было перекошено гримасой фанатичного восторга. За стеклами очков полыхало чистое, незамутненное безумие. Срез ствола его «Гюрзы» смотрел Жеглову прямо в область сердца.
— Не сметь! — почти визжал Вакулин, пытаясь перекричать нарастающий рев маховика. — Это величайшее творение! Технология будущего! Это нужно сохранить любой ценой! Это оружие для Родины, слышишь?!
— Вакулин, мать твою, опомнись! — заорал в ответ Жеглов, не опуская автомата. — Это психотрон тебя жарит! Мозги включи!
Но в глазах товарища не осталось ничего человеческого. Только холодный блеск одержимости и чужая, навязанная воля. Палец Вакулина на спусковом крючке начал медленно белеть. Черное дуло пистолета вдруг расширилось для Жеглова до размеров бездонного тоннеля. Время в лаборатории загустело, превращаясь в тягучий кисель, в котором застыли и безумный ученый, и умирающий телепат, и шагнувший за грань инженер.

Глава двадцать три. Стройпромсервис.

Тишина в опустевшем холле «Стройпромсервиса» была звенящей и неестественной после недавней суеты. Воздух был пропитан бумажной пылью, запахом работающей оргтехники и остывшими компьютерными процессорами. Ромов, прислонившись плечом к холодной бетонной стене рядом с загадочным серым прямоугольником, за которым угадывалась шахта лифта, с раздражением поправил ремешок на запястье. Тяжелые стальные часы с массивным браслетом вдруг неестественно потяжелели и со звонким щелчком резко прилипли к бетону.
— Что за черт? — пробормотал он, попытавшись оторвать руку.
Браслет держался с упрямой силой. Варя, изучавшая стыки плит, обернулась.
— Магнитится? К бетону?
— Не просто магнитится, — Ромов с усилием оторвал часы, причмокнув от удивления. — Тянет конкретно. Тут что-то есть. Не арматура — слишком локально и сильно.
Он начал медленно водить часами по стене на уровне пояса. Металл браслета свободно скользил, но в одном месте, чуть левее центра замаскированного проема, его снова резко прихватило, будто клюнула невидимая стальная щука.
— Вот. Здесь, — Ромов постучал костяшками пальцев по бетону. Звук был чуть более глухим, коробчатым. — Ниша или блок. Но гладкая, под штукатурку.
Он присел на корточки, исследуя нижний край подозрительной зоны. Его пальцы нащупали почти неосязаемый зазор между бетонной стеной и узкой, вровень залитой серой краской металлической планкой, обрамлявшей дверной проем. В самом углу, у пола, этот зазор чуть расширялся. Ромов надавил большим пальцем — безрезультатно. Тогда он достал складной нож, ввел тонкое лезвие в щель и, действуя как рычагом, с нажимом повел вверх.
Раздался сухой пластиковый клик. Прямоугольная секция планки размером с банковскую карту бесшумно откинулась на микропетлях, открыв аккуратное углубление. Внутри, за тонким слоем пыли, виднелась небольшая электронная плата с микросхемой и крошечным, похожим на забитый дюбель темно-серым элементом в центре.
— Датчик Холла, — констатировал Ромов, сдувая пыль. — Магнитный замок. Чтобы открыть наружную броню, нужен ключ — магнит определенной силы и конфигурации. У нас его нет.
— Его можно добыть, — Варя уже оглядывала помещение. Ее взгляд, как и раньше, упал на решетку потолочного громкоговорителя системы оповещения. — Динамик. В нем должен быть мощный магнит.
Ромов оценил высоту. Стульев не осталось — всё вынесли или перевернули. Он заметил в углу, рядом с пожарным щитом, старую покосившуюся стремянку-раскладушку, видимо, забытую уборщиками. Она скрипела и шаталась, но выдержала его вес.
Пока Ромов карабкался, Варя, стоя внизу, вдруг произнесла:
— Иван Лаврентьевич, как думаешь, при срабатывании пожарной тревоги лифт уходит на первый этаж? Автоматически?
— Нет. Грузовой. Скорее всего, его блокируют или отправляют вниз, на аварийный уровень. Чтобы не задымлялся. Но эта система… — он ткнул пальцем в сторону скрытого датчика, — явно ручного, доверительного управления.
Добравшись до динамика, Ромов не стал возиться с креплениями. Он уперся в потолок, с силой рванул пластиковый корпус на себя. Пластмасса треснула, крепежные «ушки» лопнули с сухим хрустом. Динамик, повиснув на проводах, закачался. Ромов перерезал их тем же ножом и спустился с трофеем.
На полу они быстро разобрали корпус. За пластиковым диффузором, приклеенный к тяжелой железной чашке, обнаружился тот самый магнит — серебристый, кольцевой, массивный, холодный.
Именно в этот момент из-под потолка, из другого динамика, вырвался резкий, трескучий звук, а затем механический, лишенный всякой интонации голос:
— Внимание. Обнаружена неисправность компонента T-4. Активация протокола проверки.
На пульте управления где-то в щитовой, видимо, замигал аварийный сигнал. Голос продолжил, уже громче:
— Авария в цепи оповещения. Принудительный запуск общего сигнала тревоги.
На потолке с громким щелчком-хлопком вспыхнули вращающиеся красные фары, заливая все вокруг пульсирующим багровым светом. Тот же голос, теперь оглушительно-пронзительный, заглушил все остальные звуки:
— Пожарная тревога. Немедленно покинуть здание. Пожарная тревога.
Вой встроенной сирены слился с ревом внешних оповещателей, которые подхватили сигнал. Освещение померкло, переключившись на тусклый аварийный режим, отчего вращающиеся красные пятна на стенах стали похожи на отсветы далекого, но стремительно приближающегося пламени.
— Теперь весело, — сквозь грохот сказал Ромов, но в его глазах читалось не раздражение, а быстрая сообразительность.
Рация у Вари резко захрипела и затрещала:
— Прием! Ромов, Синичкина! Что там происходит? Доклад! — это был голос Скотникова, перекрываемый помехами.
Варя посмотрела на Ромова. Он коротко кивнул: «Действуй». Она нажала тангенту, вложив в голос максимальную, сдавленную тревогу:
— Товарищ генерал, неясно! Сработала пожарная сигнализация, но это не всё! Возле лифтовой шахты… здесь что-то установлено. Коробка с мигающим таймером! Похоже на… на взрывное устройство! Таймер пошел!
В динамике послышался сдавленный возглас и тут же — резкая, рубленая команда Скотникова, уже не им:
— Всем немедленно эвакуироваться! Покинуть территорию объекта! Вызывать саперов! Периметр — пятьсот метров! Ромов, Синичкина — немедленно на выход!
— Пытаемся выбраться! — крикнул в ответ Ромов, имитируя панику, и отключил рацию.
Снаружи начался ад: крики, беготня, рёв двигателей, сирены экстренных служб, машин, покидающих территорию. Багровые и синие отсветы машинных «мигалок» заплясали на замерзших окнах холла.
— Работает, — констатировала Варя без эмоций. — Давай, пока они метр за метром периметр отбивают.
Ромов уже поднес неодимовый магнит к открытому датчику. Никакой реакции. Он перевернул его, попробовал другой стороной — снова тишина, лишь вой сирены да щелчки реле.
— Сила не та? Или… нужно не просто поднести, а совершить действие, — предположила Варя. — Проведи вдоль. С определенным усилием.
Ромов прижал магнит к датчику и медленно, с нажимом, повел его вниз вдоль скрытой за планкой траектории.
Раздался не щелчок, а низкий энергетический гул, словно где-то в глубине стены проснулся и напрягся мощный электромагнит. На табло над дверью, где прежде только мерцало «-60», цифры вдруг погасли и сменились бегущей строкой: «ИДЕНТ… ДОСТУП…». А затем — «-55… -50… -45…».
— Лифт поехал! — воскликнула Варя, не веря глазам. — Поднимается!
Магнит в руке Ромова вдруг снова резко притянуло к планке, уже в новой точке, ниже первоначальной. Он не стал его отрывать. Система, видимо, ждала финального подтверждения — удержания ключа в момент, когда лифт достигнет определенной отметки или приблизится к уровню.
Гул усилился. Не из шахты, а из самой стены. По контуру того самого серого прямоугольника, который они считали стеной, вспыхнула и поползла вниз тонкая ядовито-голубая линия света, выжигая в пыли четкий периметр.
Грохот и скрежет приближающегося лифта наполнял шахту, превращаясь в оглушительный гул. Он был уже совсем близко. Цифры на табло сменялись все быстрее: -10… -5… -3…
Багровый свет пожарной тревоги лизал открытый проем, выхватывая из темноты шахты облака пыли и ржавчины. Снаружи ревела сирена «пожарки», слышались отдаленные, искаженные мегафоном команды: «Назад! Все назад! Взрывчатка!»
Ромов и Варя замерли по разные стороны от зияющего проема, прижавшись к стенам, с оружием наготове. Напряжение висело в воздухе гуще дыма. Они проделали путь. Вскрыли логово. Теперь из глубины этого логова, с отметки «-60», навстречу им поднималось… что-то.
Лифт с глухим костедробительным стуком встал. Раздался скрипучий звук внутренних защелок.
На табло вспыхнуло: 0. Было слышно, как за стальной перегородкой открываются двери лифтовой кабины, шум, бряцание оружия и взволнованные мужские голоса. И стук по стальной стене, как будто кто-то искал вход или просился войти.
Ромов отдернул магнит от стены. Ничего. Еще раз приложил и провел сверху вниз. Ничего. Ромов замер в отчаянии.
— Иван Лаврентьевич, надо выдернуть запорный стержень из датчика, — раздался голос Вари, — как в магазине, когда снимают защиту с одежды.
— Точно, ах я старый осел… — Ромов зацепил ногтями шляпку стержня, торчащую из датчика, и рывком извлек её. Магнит открыл внутренний стопор под панелью, и сопротивление исчезло.
И тут же монолитная стальная плита толщиной в добрую ладонь дрогнула и со скрежетом давно не смазанных роликов начала неумолимо и медленно уезжать вправо, скрываясь в специальном кармане в стене.

Глава двадцать четыре. Финал.

Трах-трах-трах-трах!
Серия глухих, коротких хлопков вспорола гул лаборатории. На груди Вакулина, одна за другой, начали распускаться жирные алые розы. Он мелко вздрогнул, выронив «Гюрзу», и тупо уставился на свою разорванную пулями куртку, а затем перевел взгляд на Жеглова. Безумный блеск в его глазах мгновенно выцвел, сменившись каким-то детским, беспомощным недоумением. Ноги инженера подкосились, он рухнул на колени, а мгновением позже завалился навзничь, глухо ударившись затылком о бетон.
Жеглов обернулся. За его спиной, в сизом пороховом дыму и лихорадочном мерцании аварийных ламп, застыл Седой, с совершенно без эмоциональным выражением лица. Тонкая струйка дыма лениво вилась из ствола его «Вала».
— Спекся, паскуда, — буднично, без тени сожаления обронил Седой.
Он шагнул через труп, мимоходом сорвав с разгрузки Вакулина радиомаячок. — Я его еще тогда на карандаш взял, когда альбинос вякнул про две ауры в одном теле... Всё. Пора сворачивать этот цирк с конями.
Седой подошел к тому, что осталось от Мартиросяна. Телепат смотрел на него — и в этом взгляде безумный ужас пополам перемешивался с последней, отчаянной благодарностью.
— Прости, браток. Не поминай лихом.
Стрекот длинной очереди и механический звук затвора Вала окончательно похоронил тишину. Пули в щепки разносили прикованную фигуру, крушили стеклянные колбы и в пыль разбивали пульты управления. Стекло взорвалось сверкающим дождем. Мартиросян безвольно обмяк на своих присосках-щупальцах, став похожим на сломанную марионетку, которой кукловод перерезал нити.
Но этого было мало. Седой метнулся к силовому щиту. Игнорируя все правила техники безопасности и отсутствие диэлектрических перчаток, он голыми руками, вздув жилы на шее, с диким хрустом вырвал из клемм один из тех самых монструозных кабелей под пятьсот пятьдесят вольт. Ослепительный сноп искр ударил в лицо, выжигая сетчатку. С громоподобным, яростным «ЗАХРРР!» Седой вогнал оголенные, гудящие от мощи жилы прямо в стальное брюхо психотрона.
Мир окончательно сошел с ума, взорвавшись первобытным хаосом света и звука.
Ослепительная дуга короткого замыкания, яростная и ветвистая, как удар молнии, на миг намертво сшила электрощит и стальное нутро монстра-психотрона. Рев двигателя захлебнулся, мгновенно перейдя в предсмертный, ультразвуковой визг. По стенам и потолку, точно огненные змеи, заплясали слепящие разряды. Где-то в глубине комплекса, со стороны хозяйственного склада, полыхнуло — глухой, сокрушительный удар такой силы тряхнул стены, что бетон пошел трещинами.
Сверху хлынула ледяная вода из систем пожаротушения, мгновенно превращая дым и пепел в тяжелую, грязную взвесь. Вспыхнул и забился в конвульсиях кроваво-красный аварийный свет. На уши обрушился пронзительный вой сирены, и механическая баба из динамиков безэмоционально, как автомат по продаже газировки, затараторила:
— Пожар в блоке B. Угроза детонации склада ГСМ. До взрыва ориентировочно десять минут. Немедленно покинуть помещение.
Инфразвуковой пресс, давивший на мозги, наконец исчез. Но тишины не случилось. Напротив, индукционный диск, оставшись без электронных «тормозов», завыл на невыносимой, запредельной ноте, набирая бешеные, самоубийственные обороты. Сквозь паутину трещин на кожухе было видно, как металл раскалился докрасна, превращаясь в маленькое злое солнце.
И тут из развороченного бака с биожидкостью начало вываливаться оно.
Громадное, бесформенное нечто напоминало жуткую, издевательскую пародию на человека. Две дрожащие колонны студенистой плоти вместо ног, туловище — как гигантская, пульсирующая амеба. Руки — разной длины: одна венчалась когтистой крысиной лапой, другая — бледной человеческой кистью. Вместо головы колыхалась набухшая масса сырого мяса, в которой хаотично плавали, то всплывая, то погружаясь, десятки глаз — и человеческих, и крысиных. А посреди этого месива разверзлась пасть, где желтые зубы росли в три ряда через один. Существо хлюпало, издавая мерзкие, мокрые звуки: — Па-а-ага-ав-а-а-ари-и-и со мно-о-ой, чтобы я мо-о-ог уви-и-и-идеть тебя-я-я….
Жеглов и Седой вскинули стволы, всаживая очередь за очередью в эту живую гору слизи. Пули входили в тушу, как в густой, переваренный кисель, не причиняя твари видимого вреда — дыры от девятимиллиметровых «маслин» затягивались почти мгновенно, оставляя лишь влажные следы на студенистой коже.
— ДВЕРЬ! — сорванным голосом взревел Жеглов, перекрывая вой сирены.
Они пулями вылетели из лаборатории и всей массой, до хруста в костях, навалились на массивную стальную створку. Вовремя подоспевший Шарапов и бледный, как мел, но уже пришедший в чувство Ставровский добавили своих сил. Чтобы наверняка, в проем наискосок впечатали тяжеленный сейф из кабинета начальника — прочный металл встал враспор, намертво заклинив единственный выход.
Из-за двери донесся звук, от которого волосы на загривке встали дыбом: тяжелое, влажное шлепанье босых ступней. Топ-шлеп. Топ-шлеп. И следом — тихое, многосоставное хихиканье, будто в одной глотке роилась дюжина безумцев.
— Бегом! К лифту!
Ставровский, пошатываясь, не отставал от группы. Краска понемногу возвращалась в его лицо, а взгляд обретал былую остроту. — Эти… «лекарства»… — выдавил он на бегу, тяжело хватая ртом воздух. — Обычные транквилизаторы. Вакулин… эта гнида… технично меня нейтрализовала…
Обшарпанная кабина лифта с расшатанными, дребезжащими стенками сейчас казалась им единственным спасением во всей этой преисподней. Они буквально ввалились внутрь. Жеглов, едва переводя дух, с силой вбил кулак в кнопку с надписью «ВВЕРХ 0».
Двери, содрогаясь и истошно скрежеща металлом о металл, начали медленно сходиться. И в последний миг, в узком просвете, сквозь клубы жирного черного дыма и мертвенные вспышки аварийных огней, они ЭТО увидели.
Тварь не стала тратить время на стальную дверь. Она просто уперлась в бетонную стену рядом — и монолит затрещал, как сухая ветка, покрываясь паутиной глубоких трещин. Кирпичное крошево и пласты штукатурки с грохотом рухнули на пол. Из образовавшегося пролома, пульсируя, полезла та самая студенистая масса, усеянная блуждающими глазами. Неумолимо, сантиметр за сантиметром, она поползла по коридору прямо к шахте лифта.
Двери захлопнулись с лязгом тюремной решетки. Лифт, натужно вскрикнув всеми своими несмазанными суставами, тронулся вверх.
Пять минут они провели в кромешной, липкой тьме, под монотонный, сводящий с ума скрежет тросов. Пять минут, в течение которых из бездонного провала шахты доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах. Шлепок. Сухое цап-царап когтей по металлической обшивке. Влажное, паскудное чмоканье. Тварь не отстала. Она ползла за ними по вертикали, перехватываясь уродливыми конечностями, неумолимо сокращая дистанцию.
Наконец, кабина с глухим, костедробительным стуком замерла. Механизм где-то наверху сухо щелкнул, и двери с натужным скрипом разъехались в стороны.
Но их встретила не ночная прохлада, не свет звезд и не долгожданная свобода. Перед ними, в упор, стояла глухая, матовая и ледяная стальная стена, уходящая в непроглядную темноту по бокам и вверх. Ни единой ручки, ни кнопок, ни малейшего намека на щель.
Тупик. Идеальная, технически выверенная ловушка.
А снизу, стремительно нарастая и заполняя собой пространство, как кошмарный прилив из самой преисподней, неслись всё те же звуки: тяжелое, сиплое дыхание, шлепки сырой плоти по мокрому железу и тихое, многоголосое бормотание, от которого хотелось содрать с себя кожу.
Шлеп. Царап. Чмок.
Оно было уже совсем рядом. Смерть дышала им в спину из темноты шахты.
Беглый осмотр мертвого стального полотна и пульта кабины ничего не дал. Ни кнопок, ни скрытых рычагов, ни малейшей щели — стена была монолитной, как надгробная плита. А снизу, из темного зева шахты, неумолимо нарастал мерзкий, влажный звук. Шлеп-шлеп. Царап-скреб. Тварь была уже близко, она чувствовала их тепло и страх.
— Живым эта гнида меня не получит, — хрипло выдохнул Седой.
Он не стал тянуться к привычной «лимонке». Вместо этого его рука выудила из подсумка продолговатый, обтянутый грубым зеленым брезентом брикет. Это был подрывной заряд С4, в чрево которого уже был втиснут цилиндр УДЗ — унифицированного дистанционного запала.
— Что это у тебя? — мельком бросил Жеглов, не отрывая взгляда дна лифта. — Сюрприз с таймером, — Седой коротким движением большого пальца сбросил предохранительную чеку. — От греха подальше. Погибать — так с музыкой, мужики. Как-то нет желания приобщаться к коллективному разуму Гарри Кимовича и становиться частью этого холодца.
Группа замерла. В едином, безмолвном порыве бойцы положили ладони на кулак Седого, в котором был зажат заряд. Это было молчаливое прощание тех, кто привык смотреть смерти в лицо.
Седой уже коснулся дистанционного кольца, собираясь выставить таймер на минимум, когда тишину разорвал резкий, визгливый скрежет металла. Массивный стальной лист, казавшийся частью скалы, внезапно дрогнул и ушел вбок, открывая проход в бетонный тамбур.
В ярком свете проема стоял Ромов — собственной персоной, хмурый и деловитый. Чуть поодаль, небрежно прислонившись к дверному косяку, замерла Варя. Выла пожарная сигнализация, а на потолке вращалась красная сигнальная лампа, бросая на их лица багровые отсветы.
— Какого хрена вы так долго телитесь?! — рявкнул Ромов, оглядывая закопченную, помятую и перемазанную чужой кровью и слизью группу. — Мы вас тут заждались!
— Некогда зубы скалить! — прохрипел Ставровский, шагнув вперед и едва не ткнувшись носом в бетон. — За нами по пятам прет такая хрень, что в кошмарах не приснится! Отправляйте эту жестянку обратно, живо!
Жеглов, даже не заходя в кабину, резким, отточенным движением рванулся к панели и с оттяжкой всадил ребром ладони в кнопку «ВНИЗ (-60)». Лифт, протестующе лязгнув, начал медленно сводить створки.
— А это вам… прощальный привет от заведения, — негромко, с ледяным спокойствием произнес Седой.
Он до упора провернул дистанционное кольцо на запале УДЗ, выставляя максимальную задержку в шестьдесят секунд. Затем, коротко присев, Седой точным, расчетливым движением, как в боулинге, катнул брезентовый брикет по полу кабины. Смертоносная посылка мягко и глухо стукнулась о заднюю стенку лифта.
Двери сошлись. Следом, отсекая шахту от мира живых, с грохотом задвинулась массивная стальная плита. Сразу же ожил натужный гул механизмов — кабина пошла вниз, на свидание с тем, что карабкалось ей навстречу.
Седой выпрямился, не сводя взгляда с тускло светящегося циферблата на запястье. — Шестьдесят, — четко, как отсечку, выдал он. — Пятьдесят девять, — синхронно подхватил Жеглов, уже на развороте бросаясь к лестничному пролету.
— Рвём когти отсюда нахер! — зычно перекрыл гул сирен Шарапов.
Бойцы слаженно подхватили под руки едва переставляющего ноги Ставровского и рванули по коридору к заветному выходу.
— Сейчас бахнет так, что чертям в аду жарко станет! — на бегу рявкнул Ромов Синичкиной, мертвой хваткой вцепившись в рукав её куртки и увлекая за собой.
Они едва успели выскочить на свежий ночной воздух, тяжело дыша и спотыкаясь в темноте о брошенные бетонные блоки «Стройпромсервиса», когда за спиной наконец бахнуло.
Земля под ногами не просто дрогнула — она ушла вниз, а затем резко подбросила вверх. Из-под земли пришел глухой, сокрушительный удар, за которым последовал протяжный, зубодробительный скрежет рвущегося, как бумага, металла. Все замерли, обернувшись на звук. Над серым остовом здания, из жерл вентиляционных шахт и развороченного люка лифта, с ревом вырвался гигантский огненный шар, на мгновение залив окрестности адским, мертвенным светом.
Обломки бетона и тот самый стальной лист-задвижка, весивший не одну тонну, с протяжным воем взлетели в черное небо и с грохотом, от которого заложило уши, рухнули на асфальт. А следом за ними, противно шлепаясь на землю, посыпался «дождик» — темные, дымящиеся ошметки студенистой плоти, разбросанные взрывом в радиусе сотни метров.
Через пару секунд рвануло снова — на этот раз мощнее и злее. Серия детонаций сотрясла почву так, что машины на соседней автостоянке подпрыгнули, хором заверещав испуганными сигнализациями. Над руинами в небо поднялся жирный, угольно-черный столб дыма, в чреве которого уже вовсю плясали голодные языки пламени. Где-то вдали, разрезая ночную тишину города, завыли первые сирены пожарных расчетов.
— Ты… ты что туда кинул, подрывник хренов? — Ставровский, согнувшись и жадно глотая ночной воздух, перевел взгляд с пылающего провала на Седого.
— Обычный заряд, — Седой равнодушно пожал плечами, небрежно стряхивая бетонную пыль с рукава. — С дистанционкой. Чтобы два раза не вставать.
— А взрыв тогда почему такой?! Там полквартала едва в стратосферу не ушло! Весь блок к чертям разнесло!
— Ну… — Седой задумчиво поскреб подбородок. — В бункере пожар начался, когда я психотрон коротнул… Там на складе баллоны с кислородом стояли, видать, не выдержали атмосферы. Опять же, бочки с маслом… Ну и ящики с «лимонками» там рядом с горючкой были.
Ставровский выдал в сторону Седого свой фирменный неодобрительный взгляд номер восемь — из тех, что обычно предвещают трибунал, но промолчал, лишь плотно сжал губы.
— Да ладно тебе, командир, — Седой брезгливо сковырнул с носка ботинка кусок чьего-то дымящегося липкого ливера. — Спишете всё по старой схеме: нарушение техники безопасности при проведении сварочных работ. Вам не впервой отчеты малевать.
Он замолчал на секунду, щурясь на яростное зарево, полыхающее в руинах.
— Ну, я пошел… Надеюсь никто из честной компании не будут против? Миссию выполнили, мир спасли, злодеев на фарш пустили. Пора и честь знать. Мальдивы заждались, там пляжи без меня пустуют, скука смертная. Держи.
Он сунул в ладонь Жеглову два маленьких черных радиомаячка — свой, и тот самый, снятый с Вакулина.
— Скажешь начальству, что Седой пал смертью храбрых, закрыв собой амбразуру. Всё, как они в штабах любят — пафос, слезы, орден посмертно.
Группа молча провожала его взглядом. Фигура в в клочья разорванной штормовке, сохраняя легкую, пружинистую походку хищника, уходила в сторону парковки. Седой растворялся в предрассветных сумерках, шагая навстречу первым полоскам сиреневого неба на востоке. А за его спиной, освещая этот путь, вовсю полыхало дело его рук — сотворенное им, надежно похоронившее под собой все тайны подземного комплекса.

Глава двадцать пятая. Кашалот и Кобра

Телефонный звонок вырвал Герду Сапихздаковну из вязкой рутины. Она как раз вычитывала ответ на претензию Горводоканала, пытаясь обосновать задержки по счетам, когда тишину кабинета разрезал резкий дребезг аппарата.
—Горская, слушаю, — привычно отозвалась она, прижав трубку к уху.
В ответ — лишь тяжелая, вакуумная тишина. Ни дыхания, ни шороха.
—Алло! — громче повторила Герда, хмурясь. — Вас не слышно.
—Горский... всё, — выдохнул незнакомый мужской голос.
—Что всё? Алло!
—Горского больше нет. Похороны во вторник. Ритуальный комплекс «Пирамида».
—Кто это? Что за шутки?
—Это его двоюродный брат. Аристарх.
—Почему в «Пирамиде»? Там не отпевают. Я хочу, чтобы его отпели.
—Мы не можем его отпеть. Он ушел из жизни сам.
—Нет, вы должны его отпеть. Почему всегда, когда надо что-то решить, вы устраняетесь? Ваша забота — позаботиться об отпевании, а моя — заплатить. Или как там у вас говорится — пожертвовать.
—Его больше нет. И не надо говорить со мной таким хамским тоном.
—Что-о-о? Я хамка? И вы, верующий человек, который ходит по храму и машет кадилом с благочестивым видом, обзываете меня хамкой? Вы там все бесноватые лицемеры...
Грохот брошенной трубки отозвался в ухе болезненным ударом. Герда замерла, продолжая сжимать пластмассу, из которой теперь неслись пустые, равнодушные гудки. Мир вокруг качнулся. Она вдруг поняла, что Горского в её жизни больше не стало. Краска медленно сошла с её лица, оставив мертвенную бледность, а из глаз внезапно и горько хлынули слезы.
Всхлипнув, она выскочила в коридор, почти ослепнув от рыданий, и едва не сбила с ног Касьянова. И.о. главного врача едва успел подхватить её за плечи.
—Герда Сапихздаковна? Что случилось? На вас лица нет!
—Гор... Горский... — прошептала она, задыхаясь. — Всё... его нет.
Касьянов мгновенно оценил её состояние. Он мягко, но уверенно перехватил её руки.
—Так, стоп. Просто дышите вместе со мной. Вдох на четыре счета… раз, два, три, четыре… и длинный выдох на шесть. Глубже.
—Горский... — она припала к плечу врача, теряя силы. — Пусть мы в разводе столько лет, пусть не живем вместе... но как же так?
—Я здесь, Герда. Ваши коллеги рядом. Вы не одна, — Касьянов взял её лицо в ладони, заставляя встретиться взглядами. Его голос стал низким, обволакивающим. — Смотрите мне в глаза. Чувствуете? Мы рядом. Никакого одиночества. Сейчас вы пойдете и выпьете воды. Просто сделайте глоток.
Бархатистый голос врача и его размеренный, почти гипнотический взгляд подействовали как теплое одеяло, укрывшее от внезапного холода. Дыхание Герды выровнялось. Она сделала глубокий, судорожный вздох и медленно отстранилась.
—Пожалуй, вы правы, — голос её еще дрожал, но в нем появилась былая твердость. — Нет такого горя, которое нельзя пережить, если есть на кого опереться. Спасибо. Если станет совсем невмоготу, я наберу вас.
—Обязательно, — Касьянов сочувственно сжал её ладони в своих. — И помните: кабинет Натальи Андреевны, нашего психолога, прямо напротив вашего. Зайдите к ней, не откладывайте.
—Да-да, — кивнула Герда, вытирая щеку. — Зайду или позвоню, если почувствую, что земля уходит из-под ног. А сейчас... сейчас мне нужно побыть одной. Попью воды. И надо дописать этот чертов ответ водоканалу. Работа лечит.
Она слабо улыбнулась уголками губ и скрылась за дверью своего кабинета. Закрыв дверь на защелку, она прислонилась к ней спиной. В кабинете по-прежнему пахло типографской краской от свежих распечаток и остывшим чаем — обыденные запахи жизни, которая минуту назад дала трещину.
Она дошла до стола, механически налила стакан воды и села. Сначала пришла злость. Горькая, как полынь, память услужливо подбросила все то, из-за чего их брак рассыпался в прах. Она вспомнила его вечную холодность, его одержимость делами, из-за которой она годами чувствовала себя лишь деталью интерьера. Вспомнила тот последний скандал, когда он, даже не повышая голоса, методично разрушал её аргументы, словно она была не женой, а нерадивым ответчиком в суде. Его упрямство, его неумение просить прощения…
—Ну и черт с тобой, Эраст, — прошептала она в пустоту, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — Ушел и ушел. Как всегда — по-своему, никого не спросив.
Но злость, как нахлынувшая волна, начала отступать, обнажая совсем другое. В памяти, вопреки её воле, всплыл вечер в их старой квартире, когда они только поженились. Тогда Горский, еще не застегнутый на все пуговицы своего статуса, читал ей вслух, и в его голосе было столько тепла, сколько он никогда не решался показать на людях. Она вспомнила, как он молча принес ей огромный букет её любимых белых хризантем после её первого проигранного дела, просто чтобы поддержать, без единого слова упрека.
Его надежность. За его суровостью всегда стояла стена, за которой она чувствовала себя в безопасности.
Герда закрыла глаза. Гнев перегорел, оставив после себя лишь тихую, серую печаль. Образ холодного деспота померк, уступая место образу человека, который просто не умел по-другому выражать свою любовь.
—Бог с тобой, Эраст… — уже мягче произнесла она. — Я прощаю тебя. За всё.
Она сделала глубокий вдох, как учил Касьянов, и почувствовала, что зажим в груди немного отпустил. Смерть стерла мелкие обиды, оставив только суть их долгой, сложной связи.
Герда вытерла лицо салфеткой, поправила прическу перед небольшим зеркалом на стене и снова придвинула к себе папку Горводоканала. Рука больше не дрожала.
Она отодвинула стакан с водой и откинулась на спинку кресла. Взгляд её упал на старый кожаный ежедневник — один из тех атрибутов «статусной жизни», к которым её когда-то приучил Эраст.
Перед глазами поплыли кадры их развода. В зале суда было душно и пахло старой бумагой. Горский сидел напротив — безупречный, в идеально отглаженном костюме, с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего. Он не спорил, не торговался. Он просто методично, руками своих адвокатов, отсекал её от своей жизни, словно ампутировал лишнюю конечность.
—Причина развода? — сухо спросила тогда судья. — Непримиримые разногласия, — ровным голосом ответил Эраст, даже не взглянув на Герду.
А настоящая причина по ночам обрывала домашний телефон. Герда вспомнила эти бесконечные звонки — наглые, звонкие голоса его очередных пассий, которые не стеснялись звонить в три часа ночи. Одни плакали, другие требовали, чтобы она «убралась с дороги», третьи просто молчали в трубку, наслаждаясь её бессильной яростью. Эраст тогда лишь брезгливо морщился: «Это твои проблемы, Герда. Научись игнорировать мусор».
И она научилась. Она вытравила из себя женскую гордость, заменив её холодным расчетом.
Развод не стал концом — он стал началом их истинного, делового союза. После официального разрыва их контакты парадоксальным образом укрепились. Герда вспомнила, как через полгода после суда они встретились в закрытом кабинете ресторана. Эраст тогда положил перед ней проект контракта на поставку медоборудования для больницы.
—Ты юрист, Герда. Сделай так, чтобы комар носа не подточил, — сказал он, пододвигая к ней конверт. — Твои десять процентов уже заложены в смету.
Она вспомнила тяжесть тех конвертов и то странное, пьянящее чувство вседозволенности, когда первая крупная сумма «отката» легла на её счет. Горский научил её главному: чувства проходят, а цифры в банковской выписке остаются. Он превратил их прошлую близость в эффективную коррупционную схему, где её юридическая подпись прикрывала его сомнительные сделки.
Герда горько усмехнулась. Он сделал её соучастницей, своей тенью в мире больших денег. И теперь, когда «автор» её новой личности исчез, она впервые почувствовала не свободу, а странный вакуум.
Она снова взяла ручку. Ответ Горводоканалу сам себя не напишет, а счета, как учил Эраст, любят тишину и своевременность.
Но тишину её мыслей тревожил звонок Аристарха, брата Горского, работающего на городском кладбище в ритуальных услугах и заодно подвизавшегося алтарником при храме на этом же кладбище. Слово «хамить» не давало Герде покоя, как назойливая муха, жужжащая в утренние часы в спальне и пытающаяся проникнуть то в закрытый глаз, то в уголок губ.
Герда отложила ручку. Отодвинула «Горводоканал». Подвинула к себе телефон, сняла трубку. На минутку посидела в задумчивости и собиралась нажать кнопку быстрого набора с цифрой «6». Однако холеный наманикюренный ноготь скользнул по панели набора Панасоника и случайно впился в кнопку с номером «5». После двух гудков трубку сняли, и мужской голос, как-то издалека, сказал:
—Минуточку, подождите на трубочке.
—Нет, я не буду ждать. Я сейчас научу тебя, как трубку бросать!
***
Виктор Захарович Голованов находился в своем кабинете и слушал увлекательный доклад подполковника Милькса о разоблачении очередного "оборотня в погонах".
Как следовало из рассказа подполковника, оборотень при погонах ввалился в привокзальный ресторан, посещать который даже у местного мелкого криминала считалось постыдным, распивал спиртные напитки в долг, хулиганил дисциплину, а потом залез на барную стойку и стал декламировать стихи: "Я советский офицер, положил на вас я ... ", но что именно положил оратор, присутствующие не расслышали, так как он достал табельное оружие и произвел четыре выстрела в воздух, повредив потолочное покрытие.
Далее свидетельские показания становились противоречивыми, часть утверждала, что оборотень положил в рифму, часть, что положил, но не ровно, а третьи вообще утверждали, что оборотень собирался не положить, а накласть прямо на стойку, и сделал бы это, если бы ему не помещал дежурный наряд милиции.
Самое интересное заключалось в том, что «оборотень» оказался почти настоящим: актером театра, который с какого-то перепугу нацепил милицейскую форму, и по совместительству — зятем заместителя главы администрации области. Именно на этом интригующем моменте в кабинете раздался телефонный звонок.
Виктор Захарович снял трубку и, не прислоняя её к уху, сказал: —Минуточку, подождите на трубочке.
Но голос в трубке продолжал что-то говорить, и Голованов жестом показав Мильксу, что надо помолчать, сказал уже в трубку:
—Говорите быстрей, что вы хотите мне сообщить.
—Я хочу сообщить, что мы с тобой не договорили. — пулеметная скороговорка пронзила мозг Виктора Захаровича. — Думаешь, ухватил Бога за бороду и теперь можешь хамить и бросать трубки? Ты и вся твоя родня наглые лицемеры, вместе с тетей Валей только и делаете, что грешите и каетесь.
Виктор Захарович поперхнулся и хотел было сказать: —А вы кому, гражданочка, звоните? — но слова застряли в горле, он закашлялся, и его смуглое лицо стало багроветь.
Милькс, поняв, что происходит что-то необычное, причем ему для его же безопасности лучше при этом не присутствовать, сгреб папку с бумагами и выскользнул из кабинета.
Голос из трубки продолжал: —Я любила и люблю тебя, как брата моего… пусть и брата бывшего мужа, но ты меня разозлил. Как можно верующему человеку оскорблять тех, кто не разделяет их мировоззрение!
Мозг Голованова стала заполнять туманная облачность, а в глазах забегали белые мушки, признаки повышающегося артериального давления. Слова снова доходили до сознания Голованова через одно, и единственное знакомое слово, которое он уловил, было из пяти букв, которыми заканчивалось слово «оскорблять».
—Вот из таких двойных стандартов и у тебя и у тёти Вали. Я НИКОГДА НЕ ПРИДУ В ВАШУ ЦЕРКОВЬ, Я НЕ ХОЧУ НАХОДИТЬСЯ С ЛЮДЬМИ, У КОТОРЫХ ДВОЙНЫЕ СТАНДАРТЫ. Благодаря тёте Вале, я вижу в церкви бесноватых, с которыми я не могу находиться, в вашей церкви полно беснующихся, которые приходят отмаливать грехи и грешат снова и снова, после очередного прощения. — голос из трубки переходил то на истеричный крик, то на визг.
Голованов машинально достал пачку «Валидола» и закинул в рот пару таблеток, ища глазами, есть ли в кабинете святая вода, хотя и был твердо убежден в её отсутствии.
А голос из трубки продолжал вещать: —Благодаря тете Вале, я никогда не стану верующей, не хочу находится с ней в одной компании. И когда идёте молиться, вместо моего имени, упоминайте ваши имена. Знаешь, что меня удивляет, существует только ВАШЕ мнение, а остальные должны помалкивать в тряпочку, не много ли вы, так называемы верующие, берёте на себя? Кто вам дал такое право? Кто? Но и смысла общаться с ПРИБЛИЖЕННЫМ к Господу не буду, я из низшей расы. КУДА МНЕ… ДО ВАС… ИЗВИНИТЕ, у вас Бог уже в кармане…
Голованов схватился за стол, ему показалось, что пол кабинета закачался под ним, уходя из-под ног, а кабинетная люстра стала равномерно раскачиваться.
—Вот и все, Витя, — сказал он сам себе, — отходим... если выживу, уволюсь нахер и в монастырь...
Из трубки снова прорезался крик: —Но я, НЕВЕРУЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК, НИКОГДА НЕ ПОЗВОЛИЛА СЕБЕ СКАЗАТЬ «ХАМИТЬ»… МНЕ СТЫДНО ЗА ТЕБЯ. А с вас, как с верующих, двойной спрос. Не ПРОВОЦИРУЙ ЛЮДЕЙ НА ЗЛОБУ. Ты спровоцировал. Мне стыдно за тебя. СПАСИБО, Я ЭТО ЗАПОМНЮ.
Голос в трубке внезапно стих. Раздался облегченный вздох, который тут же перешел на короткие гудки.
Голованов положил трубку на телефон, откинулся в кресле, вытер пот со лба и тоже с облегчением вздохнул:
—Вот же, гад, этот Скотников, психов на меня натравил из своей психушки с психотронами.
Телефон снова зазвонил. Голованов осторожно, как гремучую змею, снял трубку, ожидая очередной порции бреда, но в трубке раздался голос Ирины:
—Голованов, ты в курсе, что в городе творится? Нет? Так знай, зарегистрировано землетрясение магнитудой 4 балла. Уже несколько толчков было. Коммунальный мост волнами ходит, а на одиннадцатом этаже шкафы и шифоньеры пешком по квартире гуляют.
—Ира, у нас квартира на первом этаже… — пробормотал Голованов.
—А ничего, что мой офис на шестом этаже? Ладно, проехали. Я уже на улице. Поехали, завалим в «Прагу» и снимем стресс.
—Ага, уже выхожу, — ответил Голованов.
—Хорошо, сейчас к тебе подъеду. Только постарайся, Витя, чтобы этой дуры рядом с нами больше не было.

Глава двадцать шестая. Эпилог.

Жители верили. Верить в то, что земля трясется сама по себе, было куда спокойнее, чем знать, что под асфальтом, на глубине шестидесяти метров, еще недавно билось стальное сердце безумного бога, а по тоннелям бродили химеры, сшитые из человеческих кошмаров.
Снег шёл третий день. Тот самый, чистый и пушистый, о котором так любил философствовать генерал Скотников. Он завалил не только городские дворы, но и дачный поселок, скрыв под белым пушистым одеялом грядки, дорожки и крышу генеральского дома. За окном царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
В просторной гостиной на даче Скотникова пахло мандаринами, дымком от шашлыка и дорогим коньяком. Атмосфера была не казенной, как в кабинете, а по-домашнему теплой, но с привычным привкусом сурового мужского братства.
Хозяин дачи, сияя как начищенный самовар, лично разливал напиток по хрустальным стопкам. На лацкане его гражданского пиджака, который он надел по случаю праздника, поблескивал свеженький орден «За заслуги перед Отечеством». Рядом, в глубоком кресле, устроился Иван Лаврентьевич Ромов, блаженно щурясь на огонь.
— Ну, орлы! — провозгласил Скотников, поднимая тост. — И орлицы, конечно. За то, что мы есть, а их — уже нет. И за то, что грязь вычищена под ноль.
Жеглов и Шарапов переглянулись. На их плечах, пусть сейчас и невидимо, непривычно тяжелели новые погоны.
— Товарищ генерал, — хмыкнул Жеглов, вертя в руках стопку. — Мы, конечно, рады. Но сразу в полковники? Через звание? Кадровики там, небось, валидол пачками жрут.
— Пусть жрут, Глеб Егорыч, у них работа такая, — отмахнулся Скотников. — Приказ подписан на самом верху. За «ликвидацию угрозы государственной безопасности и предотвращение техногенной катастрофы».
Шарапов молча чокнулся. Ему все еще иногда чудился гул в ушах, но здесь, среди друзей и треска поленьев, он становился тише.
Дело было закрыто. Окончательно и бесповоротно. Все папки с грифом «Проект 525», все схемы, дневники Хилобока, протоколы допросов, биомеханическое чудовище, претендующее на звание божества, золото, вывезенное из секретных хранилищ товарища Сталина, — все превратилось в пепел в спецпечах и огне подземного пожара. Психотрон был уничтожен взрывом такой силы, что от него не осталось даже молекул. Возможно, где-то в штреках, газенках и шурфах еще бродили по ходкам остатки «диких альбиносов», пугая шахтеров и порождая слухи про горных духов и некоего былинного Горыню, но они были уже безопасны для города.
«Большой Человек» так и не обрёл лица. Оказался не монстром, а системой. Паутиной из полубезумных гениев, отставных силовиков и чиновников. Их взяли поодиночке, тихо. Горский Эраст Эдуардович, генеральный директор «Стройпромсервиса», оказался не злым гением, а лишь менеджером апокалипсиса. Герда Горская, узнав о масштабах игры, в которую её втянули, сломалась за одну ночь, превратившись из «Кобры» в испуганную седеющую женщину. Касьянова забрали прямо из ординаторской, когда он пытался вколоть себе что-то из больничных запасов.
Обоих в скором времени отпустили, однако Касьянов так и остался вечным исполняющим обязанности, а Герда ушла в нотариальную контору, подальше от лишних глаз и разговоров. Виктор Захарович Голованов подал в отставку и устроился начальником службы безопасности банка, в котором генеральным директором была его жена.
На каминной полке лежала бархатная коробочка. Орден Мужества. Посмертно.
— А это... — Скотников кивнул на коробочку. — Вакулину. Марку Михайловичу. Официальная версия: погиб при исполнении, спасая группу от обрушения сводов в штреке.
— Ирония судьбы, — мрачно заметил Ставровский, сидевший за столом с рукой на перевязи, но уже без былой бледности. — Предатель, который чуть нас всех не положил, теперь герой.
— Система своих не сдает, даже мертвых, — философски заметил Ромов, поправляя плед на коленях. — Ей нужны герои, а не сумасшедшие фанатики. Пусть лежит с миром. Главное, что он больше не встанет и не начнет проповедовать.
Дверь из кухни распахнулась, и вошла Варя. Она сияла так, что могла бы затмить огонь в камине. На ней было не форменное платье, а уютный свитер, а на безымянном пальце блестело кольцо.
Ставровский, забыв про раненое плечо, поднялся ей навстречу. Суровый полковник ФСБ рядом с ней выглядел как мальчишка.
— Товарищи офицеры, — торжественно, но с легким румянцем произнесла Варя, беря Ставровского под руку. — У нас объявление. Мы заявление подали. Свадьба через месяц.
— Когда это вы успели спеться, голубчики? — задал вопрос Ромов.
— А мы уже давно знакомы, — сказала Варя. — В одной школе учились. А сблизились окончательно, когда я к Александру в больницу ездила, апельсины возила…
— Теперь понятно, почему из Конторы нам так быстро ответы на запросы присылали, — нахмурил брови Скотников, но грозовые тучи тут же прошли, унесенные грандиозностью события.
Повисла секундная пауза, которую тут же разорвал голос Жеглова:
— Ну, Ставровский! — Глеб Егорович даже хлопнул себя по колену. — Вот это спецоперация! Окрутил нашу Варвару быстрее, чем мы того паука в шахте. Смотри, полковник, она у нас девушка боевая: шаг влево — и рапорт на стол!
Шарапов расплылся в широкой, искренней улыбке, поднимая бокал:
— Ну, наконец-то! А то ходили вокруг да около, только искры летели. Совет да любовь! Надежный тыл — это главное, Александр Владимирович. Берегите её. Жаль, конечно, бухать теперь по вечерам будет не с кем…
— Отставить разговорчики, полканы, мой список взысканий еще не реализован, — рыкнул Скотников, но тут же смягчился. — Вот это я понимаю — служебный роман, скрепленный тротилом и кровью. «Горько» кричать рано, так что пока просто выпьем!
Ставровский улыбнулся, принимая поздравления, но вдруг нахмурился, ощупывая карман здоровой рукой.
— Кстати, о сюрпризах. Мне тут сегодня почту странную передали. Прямо в ящик кинули, мимо канцелярии.
Он достал яркую, глянцевую открытку. На ней было изображено бирюзовое море, белый песок и пальмы. «Ватикан» — гласила надпись золотыми буквами.
— От кого? От папы римского, что ли? Наш агент? — насторожился Ромов, подаваясь вперед.
Ставровский перевернул открытку и прочитал вслух:
«Командир! Слышал, ты женишься. Дело хорошее, правильное. Живите долго, нарожайте маленьких богатырей. А чтобы семейная лодка не разбилась о быт — вот вам мой подарок. Не алмазы, конечно, но на домик у моря хватит. P.S. Тут скучно, но тепло. Седой».
Из открытки на стол выпал сложенный вдвое лотерейный билет «Спортлото».
В гостиной повисла тишина. Ромов первым потянулся к билету, надел очки и выудил из кармана сложенную газету с тиражной таблицей.
— Ну-ка, ну-ка... — пробормотал Иван Лаврентьевич, сверяя цифры. Глаза старого чекиста округлились. — Джекпот...
— Да ладно? — не поверил Шарапов.
— Главный приз, чтоб мне провалиться! — подтвердил Ромов, снимая очки.
Жеглов расхохотался первым. Громко, раскатисто, до слез.
— Ну, Седой! Ну, жук! Даже с того света — или где он там сейчас греет кости — умудрился подкинуть. И ведь не ворованные камни, а чистый выигрыш! Комар носа не подточит!
— Взял камни, а вернул удачу, — улыбнулся Шарапов. — В его стиле.
Скотников, улыбаясь, накинул на плечи бушлат и вышел на заснеженную веранду дачи. Снег хрустел под ногами. Он закурил, глядя на белую пелену, укрывшую участок.
— Ну что ж, — сказал генерал самому себе, выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Дело закрыто. Отсчет до 525 закончился. Крысы передохли.
Он обернулся, глядя через стекло в теплую гостиную — на своих «орлов», ставших полковниками, на счастливых молодоженов, на мудрого старика Ромова, что-то оживленно объясняющего Сидоренко, занесшему в комнату новую порцию фирменных генеральских шашлыков.
— Но лопаты далеко не убирайте, товарищи санитары, — тихо произнес он. — Снег — он ведь не вечный. Растает — и снова придется чистить. Грязь всегда найдется.
А город вдалеке спал спокойно, убаюканный снегом и сладкой ложью, даже не подозревая, как близко он был к краю бездны и кто именно захлопнул эту дверь перед самым его носом.
По крайней мере, сегодня.

Шантара, 2026