Сублимации

- Белую берёзу.
- Как обычно, две?
- Да. Коньяк французский. Итальянское красное. А нет? Я так и думал.
- Рыбка красная. Не возьмете?
- Уже взял.
- Не заметила. Сейчас пакетик ещё один пробью. Карту приложите.
 Нужен пин. Не ищите очки. Могу сама? Ноль два ноль один? Секунду. Вот. Прошло. С наступающим! Послезавтра уже. До Нового не придете?
- Почему? Приду.
 

   Мужчина зрелых лет, во всех смыслах, достойной наружности, видимо, постоянный член клуба "Красное и белое”, но  не похожий на большинство его завсегдатаев, сгреб с прилавка свои чёрные пакеты и  вышел на воздух.    
    Он  шел  не спеша, вдоль узкой дорожки, протоптанной поперёк рыхлого, кое-где прикрытого серым снегом газона. Потом остановился, прислонил пакеты к голой березе, порылся в кармане стильного пуховика, достал сигареты, зажигалку и так же,  не спеша, закурил.
   В ста шагах от него, на детской площадке, играли несколько мелких. Их подбадривали, опекали, не оставляли в покое взрослые. "Меня бы кто нибудь так", - почему-то подумал, но не довёл эту мысль до конца. Бросил недокуренную сигарету в снег, и пошел по направлению близстоящего дома.

    Его квартира была новой, в смысле, необжитой, купленной недавно, второпях, подальше от центра. Мебель стояла как-то не совсем прислонившись к стене и друг к другу. А может, неразобранные коробки мешали  воспринимать её как что-то упорядоченное. Хотя, не так уж и недавно он въехал сюда, -  почти год прошёл, как....  А будто все тот же день, и та же предновогодняя кутерьма.
   Город за окном казался сонным, укрытым белым снегом и белесым небом." Как в больничной палате, " - на ум приходили привычные образы и сравнения.

   Сергей Петрович Заточенский большую часть своей сознательной жизни проработал врачом в психоневрологическом диспансере. Его отец тоже был врачом-психиатром, заслуженным и успешным.   
    Когда в юности, стал вопрос: кем быть, Сергей принял то, что казалось очевидным - поступил в Медицинский. Его натура требовала не сопротивления внешним обстоятельствам и, одновременно, внутренней отстраненности от них. Поэтому в юности “для души” много читал, рисовал, играл на гитаре. Благо родители приветствовали его увлечения, которые он находил в сферах, далёких от прозы жизни. Откуда в нём было это пристрастие “для души” к искусству, а не к рыбалке или, к боксу, например? Рационального ответа так сразу не найти. 
   Родители, будучи выходцами из послевоенной разоренной деревни, ценили больше всего свои реальные материальные блага. А Сергею все эти, как ему казалось, “не бог весть какие, блага” достались сами собой, по праву рождения. Ценить их было как-то неинтересно - банально, что ли.
  Натура его,  приятная окружающим внешним воплощением -  правильными чертами лица, ладной фигурой и уверенной, не суетной, чуть вальяжной походкой - желала иного, отличного от скучного и повседневного, но не так чтобы противиться заведенному в семье укладу жизни. 
   В детстве Серёжа был примерным мальчиком, не докучавшим родителям. Учился хорошо, дружил со всеми, кто хотел с ним дружить, но без глубокой привязанности и опасных влияний.
    В лет тридцать пять, когда всё же  принял запоздалое решение жениться, женился разумно - на девушке своего круга и положения, но не меняя устоявшейся к тому времени привычки, замечать ( и не только) хорошеньких женщин. "Хорошенькая"  - любил говорить он, улыбаясь, в кругу приятелей, обсуждая чьё-то очередное увлечение. Такие увлечения, такие приятные нехитрые мелочи скрашивали и его жизнь.
   Так день шёл за днём и год за годом…. И все казалось, что его  жизнь, удобная и устроенная ,  не совсем та, что хотелась ему, а уступка, замена, договор о чем-то не состоявшемся.
   Сергей Петрович, как психиатр с большим стажем, мог понять в чем тут дело, но понимание вело к разрушению. Разрушение - дело нужное для очищения, если что-то предвидишь после.  Или желаешь. А если нет? Страдания…. Для чего все эти страдания? Теория давала на это ответы, но практика эти ответы отвергала.
    Хотя будто бы все шло так ( или почти так) , как надо в принятом им порядке вещей - неплохая работа, неплохой дом, неплохая жена.
    Работа, правда, не казалась сбывшейся мечтой, но и не парила. Квартира и дача, достались в наследство от родителей. Жена не докучала невыполнимыми требованиями, знала границы. Она занимала то место в его жизни, которое он мог принять. Ребёнка заводить они не хотели.
    Сергей Петрович  никогда не хотел детей, не видел смысла принимать добровольно на себя  ношу, которую можно избежать. Жена, будто, и не сопротивлялась. Природа женщин в том и состоит, чтоб жить по инерции, подчиняясь природному циклу. В годы его молодости инерция ещё предполагала возможность залета с неясными последствиями.  Но Сергей Петрович избежал такой неприятности - контролировал ситуацию, брал ответственность на себя.
    Казалось, что он сделал правильный выбор, в котором нет подводных камней. Но природа хитрее и изворотливее. Думаешь, что ты ею овладел, а оказывается - нет. Закон неумолимой последовательности невыполненных обязательств (и не ясно перед кем) настигнет рано или поздно.   
     Жену “настиг” в раннем климаксе, обернувшимся хронической депрессией и паническими атаками. К этому Сергей Петрович не был готов. Устроенная комфортная жизнь, с заграничными поездками, увлечениями молоденькими женщинами и светскими раутами, кругом друзей с пением под гитару у мангала на дачной лужайке, пустыми и приятными разговорами с виски или коктейлем со льдом, флером тоски о чем-то большем, несбывшемся - всё это обвалилась не сразу - постепенно, но без возможности вернуться в точку невозврата и все переиграть.
  После сорока жизнь только начинается? Ну да. Почти в пятьдесят началась другая, неудобная жизнь.

   И не то чтобы сразу случилось что-то страшное. Все как-то по мелочам копилось. Что было вначале? Жена стала ревновать или работу в частной клинике предложили? Казалось бы - удача, да все наоборот. Приходил поздно, а она ждала, сцены устраивала. Смешно было, потому что не было тогда ничего такого для её тревожной ревности. Раньше - было, а тогда - не было. Думал, что перебесится, займется чем-то. Мозг должен быть занят, чтобы  не потеряться и не утонуть в свободном плавании. А если ещё и плавает так себе?
   Сергей Петрович, конечно, был хорошим мужем, как ему казалось. Решал все мужские вопросы, да и уходом по дому не обременял - разделял права и обязанности. Деньги, что жена зарабатывала, не контролировал - сама распоряжалась. Обижаться ей было не на что. Да только для счастья семейного этого оказалось мало.   
   Сергей Петрович давно понял, что у жены тревожные перепады настроения, но говорить с ней так, как говорил со своими пациентами не мог. Надо было держать себя в руках, не потерять лицо. Не всегда это получалось. Он умел избегать  трудности, но преодолевать их не очень умел.

      Человека, со всеми его проблемами, никак нельзя понять, если смотреть пристально, не на широком глазу и не со стороны - отвлеченно. Но это отвлеченное понимание никогда  никого не  согрело и никому не помогло.

__________________________________

   Проснулся он тогда, два года назад, в выходной день на даче от того, что она кашляла. Сразу пошли как бы беспричинные  мысли о смерти. Её смерти. Без промежуточных остановок "до". Потом мысленно вернулся к её возможной болезни, которая будет напрягать на последних стадиях, тяготах предстоящего ухода. И опять смерть, и жизнь “после”, и мрак безысходности этого “после”. Потом подумал о том, что это будет другая жизнь, которую он не может полностью сейчас себе представить. И жизнь “теперь” показалось “оттуда” тёплой и ласковой, как будто он представил свою будущую ностальгию по прошлому. “Нужно принять и радоваться “теперь”, жить в моменте” - прекрасный совет….. Но как? Жалость к ней ( или к себе?) была невыносима.
    Утром шел дождь со снегом, вставать не хотелось, да и не было нужды. Она встала, когда он спал, и потому не заметил её ухода.
     На кухне пахло кофе, и работал телевизор. Было шумно от него, от  воды, капающей из плохо закрытого крана, от свистка чайника, который закипел, но она не обращала внимания ни на мужа, ни на чайник, ни на телевизор  - сидела, покачивалась, уставившись в окно.
- Ты хотя бы причесалась, черт тебя возьми. На кого ты похожа. Нельзя быть такой рохлей, - сказал это почти зло, брезгливо, громко хлопнул дверью,  вышел на воздух. - Задолбала, задолбала эта жизнь. - Ему была ненавистна её неприкрытая немощь, но ещё пуще - бесили его мысли и его злость, за которую он её ненавидел в эту минуту. - Стоп. 36 вдохов, иначе. … Да и черт с ним. - Он заметил, что говорит вслух, точнее, бубнит себе под нос эти глупые, лживые, полные страха и бессилия слова.
   Вот тогда все и закрутилось быстро и  неумолимо. Будто он перешёл какую-то черту, сменил привычный для себя благовоспитанный образ. Выпустил что-ли свою тень на волю?
    Если раньше Сергей Петрович  представлялся окружающим добродушным, позитивным, душой компании, в меру успешным или хотя бы человеком на плаву, то после этого злосчастного, серого утра  улыбка  вежливости исчезла с его лица, потому что казалась излишне фальшивым и ненужным притворством. 
   Сергей Петрович старался реже появляться дома, искал, как он говорил,  “покоя и теплоты”. И находил, то что искал, на время, в объятиях других женщин.
… . … … … … … . … …

   Жена Сергея Петровича, Нелли, была младше его на целых десять лет. Этот факт не казался окружающим значимым, потому что Сергей Петрович долго не казался мужчиной солидным, основательным или хотя бы кому-то годящимся в отцы. Он придерживался молодежного стиля не только в одежде, но и в подаче себя. Следил за модой. Если в моде были усы, он отращивал аккуратную полоску над верхней губой, если бороды - отпускал ухоженную щетину. Причем, любил сам следить за собой, не пользуясь услугами новоявленных стилистов и барбершопов.
   Нелли вышла замуж по большому желанию. Ей нравилось, что законным браком она связана с достойным и красивым человеком, которого она будет слушать, а он будет слышать её…
Но розовая дымка неопределённых надежд быстро спала с её глаз. Близость физическая не делает людей ближе друг к другу. Это  открытие почему-то всегда запаздывает и огорчает, если ждал чего-то противоположного.
  Когда Нелли из молодого бутона перешла в разряд зрелого цветка, то стала позволять себе грубые высказывания в  адрес мужа. Она не раз повторяла вслух пошлую речевку, выловленную ею из болот интернета: “Долой друзей. Долой подруг. Я сам себе пиз.. ый друг. Если станет слишком туго, посмотри на рожу друга”. Да, это уже был протест, её протест. Но против чего? Сергею Петровичу это не нравилось, но  почему-то и бодрило, и заводило. Он будто все еще мог тогда не обращать на неё внимания.

    Нелли была маленькой хрупкой миловидной женщиной, внешность -“вечный подросток”. Её женственность выступала сначала из каждого завитка курчавых волос на шее, а потом - из каждой морщинки в уголках её серых больших глаз.
      Она работала психологом в женской консультации. Её хвалили за внимательность и профессионализм. Чужая жизнь, чужие проблемы, чужие страхи, чужие ошибки - Нелли, как пасьянс, раскладывала их и находила решение, удобное для каждой пришедшей за советом женщины. Она могла утешить, понять и успокоить другого, постороннего. Но не себя.
   Чем больше она думала о себе, о своей жизни, которая и в сорок лет была внешне тиха и неизменна, как застоявшаяся в запруде вода, тем больше понимала, что  ни один пазл её надежд и желаний не собирается в реальную картину  счастья.
   Работа занимала  большую часть ее жизни. Последнее время Нелли относилось к психологии ни как к чему-то безусловному, доказанному, а как к представлению, игре  в утешение, как к гаданию на кофейной гуще или астрологии. “Людям нужно успокоить своё смятение души, плоти, греховных мыслей, и они идут в церковь, к гадалкам, к психологам. Замаливают, заговаривают, забалтывают на время свою беду. Но их “грабли” останутся с ними”.
   Её “граблями” было одиночество. Нелли хотела быть как все. Как все успешные и состоявшиеся женщины, и не быть одинокой. Замужество позволяло надеяться, что это возможно. Но быть рядом с кем-то, совсем не значит не быть одной.  Это окончательное, доказанное жизнью понимание было её разочарованием. Одним из.
   Потом Нелли заболела, и маялась с собой, и искала поддержки в муже. Тогда она стала наблюдать за ним слишком пристально. Слишком, чтобы продолжать не замечать его измен, равнодушия к ней и внутренней пустоты их общей жизни.
   Нелли ушла с работы, замкнулась в себе. Казалось , что   вся она тогда состояла из ран и шипов. Раны появились там, где было мягко и нежно. Шипы вырастали на ранах, обоюдоострые, глубоко уходящие внутрь, отравляющие кровь, питавшую их. Вот тогда она и захотела по-настоящему, страстно, мучительно и совершенно безнадежно, родить ребенка. Ни муж, ни врачи не могли ей в этом помочь. Всплеск естественного желания был как запоздалый цветок  посреди унылой холодной осенней поры. У неё начался климакс, тяжёлый, затяжной. Это была реальность, которую принимать она не хотела или не могла.
   Та несдержанность, а попросту говоря, грубость Сергея Петровича на даче положила начало ответной грубости Нелли, той грубости которую она не желала контролировать или хотя бы помнить и стыдиться. Скандалы, истерики только усилили отстраненность Сергея. Но всё же, когда она напилась таблеток и позвонила к нему на работу, пригрозив, что покончит с собой, ему пришлось действовать. Долгое лечение в клинике под сильными препаратами изменили Нелли до неузнаваемости. Внешне она теперь выглядела растерянным беззащитным существом,с мышиными глазками, в которых тлела почти безумная жизнь.
… … . … … … … … .

     Сергей Петрович не мог принять ни  такую Нелли, ни реальность рядом с ней, которая становилась всё более обыденной и выхода из которой не намечалось.
    Разрубить этот гордиев узел? Но как? И он, не делая выбора, продолжил привычное - ещё больше отстранился, старался не думать о ней, ушёл в себя. Хотя, конечно, формально был рядом: и “помощницу по хозяйству” нанял, и следил за приёмом пищи и лекарств…..
   Сколько бы не говорили люди о долге, обязанности, ответственности - во всех этих благородных понятиях есть что-то и для себя, для собственного удовлетворения. А если нет? Тогда нужно найти замену невыносимым будням.

__________________________________

  Сергей  был человеком вполне современных взглядов. Он знал, что жить нужно не мучительно и больно, служа мнимым принципам и идеалам, а приятно и кайфово. Если это  невозможно, то для чего жить?
   Он с младых ногтей знал толк в том, что составляет вкус жизни, то есть в красивых вещах, вкусной еде, дорогих напитках и женщинах. Он не судил общественные пороки, не давал оценок и не желал никому зла, он действовал по ситуации - уместно и разумно для себя. И с женщинами он действовал также по ситуации - забываясь и забывая с одной, обаятельно соблазняя и соблазняясь с другой. Соблазн всегда мал и, близоруко глядя, не существенен. Это уступка слабости, желанию получить что-то для себя вкусное и сладкое - то, без чего жизнь невыносима. Эти “вкусности”, приятные тактильности, запахи и нотки Сергей Петрович умел улавливать  и ловко вплетать в сложные перипетии своих будней. Женщины,  милые сладкие нимфы, стали как-то по-новому необходимы ему, как вспышка, как импульс, как порыв, в определённые, отмеченные желанием ночи, а иногда и дни. Насытившись, он предпочитал оставаться один или среди друзей - таких же здоровых и сытых, как он, мужчин. В их кругу, в среде людей, наделенных и умом, и интеллектом, он чувствовал себя не униженным обстоятельствами человеком, а хозяином, если не мира, то хотя бы своей жизни. Ему, как и им, было свойственно развлекаться разговорами и рассуждениями о вещах далёких и неподвластных простому разумению .
   Сергей Петрович любил пообсуждать  новости, которые мелькают в новостной ленте: политику, искусственный интеллект, волатильность валют и крипты, светские события, современных писателей, тех кто в тренде, чтобы приобщиться, так сказать, не отстать от веяний времени.  Чужие  фантазии, выдаваемые за истины, заполняли время его духовной жизни.

    А что же Нелли? Нелли чувствовала, что больше ничем не связана с мужем.  Его “цацки” - женщины, приятели, их разговоры, увлечения - всё это “дерьмо” больше не хотелось копить и раскладывать по полочкам в своём мозгу. “Он - это он. А она - это она. И нет ничего общего”.
    Оправившись после нескольких месяцев болезни и домашнего заточения, Нелли подала на развод, и уехала  к своей маме.  Этот её шаг показался Сергею Петровичу выходом из тупика. Выходом, который нашёл не он. Может, и поэтому он продал родительскую квартиру и переехал  в другой конец города, чтобы самому начать новую жизнь.
__________________________________

     Сергей Петрович в этот год после переезда стал больше пить в одиночку. Тяга к компаниям, приятельским посиделкам, случайным молоденьким женщинам постепенно сошла на нет. Будни заполняла работа, а праздники - одиночество с дарами “ Красного и белого”.
“ Так и сопьюсь”, - думал он, ухмыляясь и не веря до конца в возможность для себя такого исхода.
 
   На полу стопкой стояли книги, упакованные в целлофан, купленные сразу после переезда, и так и не распечатанные. В углу в чехле стояла гитара. На кухне в рукомойнике было полно грязной посуды. Мысли, как чужие, посторонние, мелькали в голове, норовили то уколоть, то подставить подножку. Но некоторые всё же приятельски подмигивали, уводили от чувства вины. “ Всё путём. Ещё неделя свободы впереди”.   
    Свобода, правда, не казалась больше манящей и желанной. Она стала надоедливой и скучной, как та постоянная старая подружка, с которой что-то надо делать.
    Да и нужна ли ему свобода, если не греет, не утешает. А что утешает? Или утешало? Стабильность, статус, комфорт? Пожалуй, так и было.  “Но как просто она разрушила это призрачное счастье”. А сейчас как? Работа? “Да, работа пока есть. Стабильная привычная, понятная”. Но кажется, что и там всё непросто. Молодые всезнайки с искусственным интеллектом, глядишь,  потеснят. Нет уверенности и порядка. Кавардак во всем, и в этой квартире, где ни вещам, ни ему тоже нет удобного места.
   

    Окно в комнате было ничем не завершено, и служило рамой пейзажа за окном. Небо на этом пейзаже было серым, а земля, укрытая снегом, белой, пронизанной уходящими вдоль и поперёк к горизонту тёмными линиями дорожек, по которым никто не ехал и не шёл, а только слетались птицы, как на картинах Брейгеля, и сидели недолго черными пульсирующими точками, а потом поднимались все вместе и нотным строем садились на высоковольтные провода, тянувшиеся по небу.
 Сергей достал из-под дивана этюдник когда-то, “в старой жизни”, привезенный из Италии, смахнул пыль, поставил его на ножки, распечатал кисти и выдавил из тюбиков краски на мольберт. “Большой, пожалуй, не нужен, подойдёт и этот”. Он достал со шкафа холст, натянутый на подрамник, подошёл к самому окну, внимательно пригляделся к тому, что находилось в центре его, может быть, будущей картины. Это была детская площадка, с горкой и ракетой синего цвета. Малыш в комбинезоне с ярким рисунком стоял наверху и бросал снежки в кого-то невидимого. “Вот так пусть и стоит. Только б не ушёл. Без него эта картина не оживёт, пожалуй“ .
      Выдавленные, но пока не смешанные краски, их запах, который уже витал в воздухе, приятно возбуждая нервы, и ничем незамутненный белый холст, и пейзаж за окном - все вместе, как тайные соглядатаи,  будто ожидали пока нерожденную, но где-то подспудно зреющую его волю. “А  люди? Где люди? Какое для них на картине место? Надо присмотреться.  Пока светло. Время ещё есть”.
   
 … . …