Попытка остаться на линии жизни

В нашем училище пловцов и береговых ремёсел висит на стене табличка, которую никто не любит читать вслух. Она сделана из дерева — настоящего дерева, тяжёлого, с прожилками. Дерево у нас редкость: оно плохо переносит солёный воздух, гниёт, требует заботы. Табличка пережила уже трёх директоров и двух реформаторов, которые пытались заменить её на пластик.
На табличке выжжено: «Жизнь не обещала быть удобной. Она обещала продолжаться».
Когда ученики впервые пытаются разобрать буквы, они морщатся — не от смысла, а от того, что строчки неровные, и слова кажутся старомодными. Я каждый раз ловлю себя на том, что тоже читаю её с лёгкой неприязнью, хотя это моё любимое место в школе. Неприязнь — к прямоте. Прямота всегда чуть-чуть обвиняет.
Меня зовут Лика Марен. Я преподаю у двенадцатилетних: как держать дыхание, как понимать течение, как чинить надувные блоки и как разговаривать с теми, кто ещё ходит по суше и любит говорить, что мы «слишком быстро сдались морю».
Иногда я думаю, что эволюция — это не величественный марш, а серия неловких переездов. Сначала на окраину, потом в другую комнату, потом на крышу. И всякий раз ты берёшь с собой не то, что нужно, а то, что успеваешь схватить.

Сушу мы видим каждый день: она лежит за лагуной, бурая, как хлебная корка. По утрам она нагревается так быстро, что воздух над ней дрожит и как бы отталкивает взгляд. По вечерам она отдаёт жар обратно, и даже вода у причалов становится тёплой.
Береговые — те, кто остался на материке, — приходят к нам по делам. Они выглядят крепче и выше, но двигаются осторожнее, как люди, которые давно живут на лестнице и всё время боятся ступить ногой мимо ступеньки. У них кожа более сухая, у нас — чуть темнее, словно мы всегда немного загоревшие, даже когда солнца нет.
Три поколения назад мы называли себя просто людьми. Два — «плавучими». Одно — «лагунными». Дети иногда придумывают ещё прозвища, но я запрещаю: когда группа начинает давать себе имя, она незаметно начинает считать, что теперь имеет право на всё.
В тот день к нам пришёл береговой по имени Гавр Лис. Он был не старый, но уже с тем выражением лица, когда человек на любую новость отвечает: «Я так и знал». Он принёс мешок с деталями для насосов и пакет семян — выращивать на настилах зелень. За семена ему всегда давали лишнюю пайку воды, и он этим пользовался без стыда.
— У вас тут, — сказал он, разглядывая ребят, которые прыгали с платформы в воду, — пальцы как у уток.
Он хотел, чтобы я улыбнулась. Я не улыбнулась.
— Утки живут неплохо, — ответила я.
— Утки глупые, — вздохнул он и сел на край понтона, свесив ноги. — А вы умные. Вот это и странно.
Рядом с ним остановился мой ученик Таро — худой мальчишка с широкими ступнями и белёсой полоской шрама на подбородке. Он всегда задаёт вопросы так, будто проверяет, выдержит ли взрослый.
— А почему странно? — спросил Таро.
Гавр почесал щёку.
— Потому что умный вид должен делать умные вещи. Должен строить, менять, побеждать. А вы… — он поискал слово, — вы приспосабливаетесь.
Таро посмотрел на свои руки, растопырил пальцы, словно считал их.
— Мы строим, — сказал он. — Мы меняем. Мы побеждаем… иногда. Просто это всё теперь мокрое.
Гавр хмыкнул и замолчал. Я подумала: вот так и выглядит спор между эпохами — две фразы и недоговорённость.

После уроков я пошла к старому Саваду Рену. Его дом стоял отдельно, подальше от шумных платформ. Он был из тех, кто родился ещё на суше и успел прожить там достаточно, чтобы ненавидеть её не из теории.
Савад жил с внучкой, но внуки обычно живут вокруг стариков, а не с ними: старики у нас — как маяки. Не обязательно полезные, но по ним можно мерить, насколько далеко ты уплыл.
— Пришла за сказкой? — спросил Савад, когда я поднялась к нему по верёвочной лестнице.
— За объяснением, — сказала я. — Береговые опять рассказывают, что мы «выбрали деградацию». Дети слушают.
Он усмехнулся, и от этого на лице у него собрались морщины.
— Слово «выбрали» они любят. Так им кажется, будто их жизнь — набор решений, а не череда вынужденных уступок.
Он налил мне настой из солёной травы. Пить его неприятно, но полезно для горла.
— Слушай, Лика, — сказал он. — Ты хочешь честно? Тут нет красивого сюжета. Никакого благородства. Никаких великих целей. Мы просто пытались не умереть.
Это была грубая правда, но она редко бывает интересной для детей. Детям подавай причину, знак, пророчество, награду. Детям хочется, чтобы мир, как учитель, ставил оценки.
— А всё-таки расскажи, — попросила я. — Как это выглядело. Не для легенды. Для понимания.
Савад посмотрел на воду за окном, где на закате шли мелкие волны.
— Сначала были годы жары, — начал он. — Не «потепление», как писали на плакатах. Именно жара — такая, что в полдень птицы падали, а по ночам никто не мог спать. Потом пришли болезни, которые любили сухой воздух и грязную воду. Потом начались ссоры за колодцы. Потом — миграции. Потом — попытки строить стены. Стены всегда обещают порядок, а приносят очередь, охрану и выстрелы.
Он говорил спокойно, будто перечислял этапы ремонта.
— Люди потянулись к воде не потому, что захотели стать рыбами, — продолжил он. — А потому, что вода держала температуру и спасала от пыли. На воде легче заметить чужих. На воде труднее устроить засаду. На воде можно уйти.
— Но ведь можно было вернуться, — сказала я.
— Можно было, — согласился Савад. — И некоторые возвращались. Те, у кого были крепкие ноги и слабое желание спорить с реальностью. А те, кто оставался, постепенно… — он покрутил в пальцах кружку, — постепенно становились удобными для жизни здесь. Дети рождались с чуть более широкими ступнями. Потом — с чуть более гибкими лодыжками. Потом — с другой формой грудной клетки. Это не чудо, Лика. Это повторение. Ламаркизм. Кто легче выдерживал воду — тот чаще выживал и чаще успевал вырастить детей.
Я слушала и думала о табличке в школе. «Продолжаться». Савад не произнёс этого слова, но оно сидело в каждой фразе.
— И головы? — спросила я осторожно.
Он посмотрел на меня с насмешкой.
— А вот головы… Тут интереснее. Береговые думают, что ум — это когда ты делаешь мир под себя. Но ум — это ещё и когда ты понимаешь, что мир не спрашивает. Мы стали меньше планировать на десять лет. Не потому что разучились, а потому что это перестало давать выгоду. Мы стали больше ценить быстрые решения и крепкие связи. На воде одиночка долго не живёт.
— Значит, это всё-таки… шаг назад? — спросила я, и мне самой стало стыдно за формулировку.
Савад поставил кружку и наклонился ко мне.
— Ты видела, как растёт ребёнок? — спросил он. — Он сначала учится держать голову. Потом ползать. Потом ходить. Если ты придёшь к нему в три года и скажешь: «Ползание было шагом назад от лежания», — ты будешь выглядеть идиотом. Не потому что ты не права, а потому что ты путаешь направление. Направление задаёт задача. А задача одна: пережить следующий сезон.
Он помолчал и добавил:
— И ещё. Мы всё время думаем, что эволюция — это про улучшение. А она про соответствие. И соответствие редко выглядит красиво.

На обратном пути я встретила на платформе Айсу Ном. Айса отвечала за связных: радиостанции, сигнальные огни, договоры с берегом. Она умела говорить так, будто каждое слово — деревянный штырь, который надо вбить в скользкий грунт.
— Береговые снова требуют квоты на воду, — сказала она. — Говорят, у них неурожай.
— У них всегда неурожай, — сказала я.
Айса кивнула.
— И всегда виноват кто-то другой. В этот раз — мы. Слишком много «оттягиваем на себя море», так они выразились.
Я рассмеялась, но смех вышел злой. Оттягиваем на себя море. Будто море — ковёр.
— Лика, — сказала Айса, — ты сегодня была у Савада?
— Да.
— Тогда ты знаешь, что он любит повторять.
— Про соответствие?
— Про то, что человек — это способ природы проверить, насколько далеко можно зайти в самоуверенности, — сказала Айса и посмотрела на меня так, будто проверяла, не испугаюсь ли.
Я не испугалась.
— И что дальше? — спросила я.
Айса пожала плечами.
— Дальше вода поднимется ещё на ладонь. Дальше береговые построят ещё одну стену и будут удивляться, почему она не помогает от неба. Дальше у нас появятся дети, которые не понимают, зачем вообще нужен песок.
Мы постояли рядом, слушая, как под настилами бьётся вода. Никакой мистики: просто волны и доски. Но в этом звуке было что-то упрямое.

На следующем уроке я вывела ребят к дальнему буйку — туда, где вода темнее и течение сильнее. Они ворчали, но плыли. Я всегда беру их туда раз в месяц: чтобы они знали, что лагуна — не вся жизнь. Чтобы не думали, будто мир обязан быть удобным.
Таро держался рядом со мной.
— Учительница, — сказал он на вдохе, — а береговые правда думают, что мы стали хуже?
— Некоторые — да, — ответила я. — Им так легче. Если ты считаешь кого-то «хуже», ты не обязан учиться у него.
— А мы у них учимся?
— Конечно, — сказала я. — У них хорошие фильтры. И они умеют выращивать некоторые растения лучше нас. И ещё у них есть привычка писать длинные инструкции, когда они что-то делают. Это полезно.
Таро задумался и вдруг спросил:
— А если мы станем… совсем другими? Не как они и не как мы сейчас. Это будет предательство?
Я почти захлебнулась не от воды, а от неожиданности вопроса. Детские вопросы иногда режут точнее ножа, потому что там нет лишних оправданий.
— Нет, — сказала я после паузы. — Предательство — это когда ты оставляешь своих без причины. А изменение — это когда причина слишком сильная, чтобы её игнорировать.
Он кивнул, будто принял это как правило для игры.
Мы доплыли до буйка. Ребята цеплялись за него, переводили дыхание, смеялись и ругались. Я смотрела на них и думала о странной вещи: как мало нужно, чтобы вид изменился, и как много нужно, чтобы он понял, что изменился.
Потом я заметила на поверхности воды странную полосу — не грязь и не водоросли. Что-то похожее на тонкую пену, но она держалась ровной линией. Айса потом сказала, что это новая соль, которую приносит течение из южных зон. Вода меняет состав. Рыба уходит. Птицы прилетают другие. Всё продолжает продолжаться, как на той табличке.
И тут меня накрыло — не страхом, а ясностью, от которой становится холодно даже в тёплой воде: мы тоже временное решение. Мы не финальная версия. Мы просто удачная сборка под текущие условия.

Вечером я снова подошла к табличке в коридоре. Буквы были неровные — их выжигал не мастер, а человек, которому важнее смысл, чем красота.
Я подумала, что нашему виду всё время хочется услышать от мира комплимент: «Вы — вершина». Но мир не раздаёт комплименты. Он раздаёт задачи.
А мы — те, кто решает их как умеет. Иногда — гениально, иногда — постыдно, иногда — совсем не так, как планировали. И если завтра задача изменится, изменимся и мы. Без церемоний. Без разрешения. Без драматической музыки.
Я провела пальцами по выжженным словам и поймала себя на том, что хочу добавить вторую строку — для детей, для береговых, для себя. Но не добавила: табличка и так слишком честная.
На выходе из школы я увидела, как Таро и ещё двое ребят осваивают новый прыжок: они не просто ныряли, а входили в воду почти без всплеска, как будто тело заранее знает, где ему удобнее быть. Они смеялись, спорили, кто лучше. Никто не говорил про «назад» или «вперёд». Они делали то, что работает.
Я стояла и смотрела, как они раз за разом повторяют движение, и вдруг поняла, что вот он — настоящий алгоритм нашей истории: не великий план, не миссия, не лозунг. Повторение удачного. Отбрасывание лишнего. Сохранение того, что помогает дожить до утра.
И если когда-нибудь кто-то будет рассказывать про нас в будущем — неважно, как он будет выглядеть и где будет жить, — я бы попросила его об одном: пусть не называет это падением или взлётом. Пусть назовёт это тем, чем оно и было.
Очередной попыткой остаться на линии жизни, когда сама линия всё время двигается.