Про кафедру Алгебры

Про кафедру Алгебры (Томского государственного университета)
 «С кем поведешься, от того и наберешься»,
«Скажи, кто твои друзья, и я скажу, кто ты»
Поговорки.
«Большое видится на расстоянье» -  из стихотворения Сергея Есенина «Письмо к женщине».

Помню, как я впервые увидел Самуила Яковлевича, он спускался по лестнице, смотрел выше себя, губы у него разъезжались, подбородок был поднят вверх.
- Это Гриншпон, - прошептали мне.
Я вглядывался, это был последний преподаватель, которого я еще не видел. Все тогда было ново, преподаватели университета не были похожи на школьных учителей, каждый из них был особенный, запоминающийся, и может нехорошо так размышлять, но для нас, для многих, эти люди были открытым окном в большой мир.
Самуила Яковлевича не было весь сентябрь, и вот в конце своей лекции Крылов объявил, между прочим, что завтра будет математическая логика.
- Самуил Яковлевич очень деликатный человек, постарайтесь его не расстраивать, - помню, сказал он.
-Да, интересный человек, - подтвердил «академщик», сидевший рядом.
Таким образом, за Гриншпоном закреплялась некая таинственная аура.
 Спустя месяц наступила пара первых коллоквиумов. В это время я познакомился с Зиновьевым. Он плохо видел и садился за отдельную парту, которую ставил прямо перед самой доской, рядом-рядом с преподавателем. Аудитории были длинные, с деревянными узкими партами, закрашенными дешевой персиковой краской, которая к тому же хорошо отдиралась, помню по диагонали мелким почерком вдавливая эту краску:
Встану рано утром,
Выпью банку ртути,
И пойду подохну
В этом институте.
Мы все, студенты, рассаживались на деревянные скамейки, и вот, в конце у самой доски сидел обычно Зиновьев, и виднелись его большая спина и широко расставленные ноги с большими ботинками.
-Ну что, докуда дочитал? - спросил я его при удобном случае.
-Теорему о двух милиционерах разбираю, - дружелюбно ответил он.
 Первый коллоквиум был по математической логике. Самуил Яковлевич решил провести его вечером, что-то вроде с 19.00 до 21.00, как бы в уютной, дружеской атмосфере. Начиналось все неплохо. Колесов вышел к доске, стал бойко писать, постукивая мелом.
- Молодец, прирожденный преподаватель, - похвалил его Самуил Яковлевич. Колесов был Томич, он был подготовлен к университету и теперь скучал среди нас «понаехавших». Вторым пошел я и все испортил. Голова кружилась, это была моя первая неудача по учебе. «Книги, тетради, лекции и ничего, вообще, непонятно», - читал, наверное, Самуил Яковлевич по моему бедному лицу.
Я шел по вечернему уютному Томску, заполненному различными бликами, голосами и запахами, смотрел себе под ноги и бессмысленно пинал опавшую листву.
 Второй коллоквиум был успешнее. Вечером мы, одногруппники, сидели за партами на кафедре математического анализа, большая черная доска с трещинами была исписана греческими и латинскими буквами, яркие лампы светили на нас и на портрет Куфарева; тренировка перед коллоквиумом была окончена. Для Геннадия Васильевича подходила поговорка: встречают по одежде, провожают по уму. У него были всегда наглаженные брюки, но они были короткие, и как-то смешно смотрелись с круглыми на высокой голяшке ботинками. Рыжие усы, очки с толстыми линзами, он еще и передние зубы лечил, худощавый, высокого роста, волосы зачесанные назад, шерстяной джемпер под пиджаком - каким-то таким я его вспоминаю. Он любил прогибаться назад и голову при этом поднимать вверх и вбок, как бы смотря в верхний правый угол, потом говорил что-нибудь скорее всего с юмором.
Сибиряков собирал книги. У него их было очень много, как он говорил: свое время - своя математика. Вообще это была у него любимая мысль, и на лекциях он часто размышлял, какую теорему можно пустить вперед, а какую вывести. Например, что лемму Цорна следовало бы доказать через теорему Цермело, а потом подобраться к аксиоме выбора и прочее.
- Геннадий Васильевич, а что будет, если саму теорему на коллоквиуме расскажешь, а в доказательстве что-нибудь не получится? — спросил Коля Богословский.
- Ничего особенного не будет, - ответил Сибиряков и вдруг неожиданно сказал, - а вот что будет с моими книгами, когда я умру?
 Потом он выгнул спину, запрокинул голову вверх и задумался. Стало неловко. Наши девчонки практически сразу заговорили, что «Вам еще наших детей учить» и что-то в этом роде. Геннадий Васильевич опустил голову, и на этот раз шуточки не последовало.
Что я, что Зиновьев, мы были очарованы и математическим анализом, и Сибиряковым, и вместе с тем, мы пошли на кафедру алгебры к Петру Андреевичу Крылову. Сибиряков вел кружок по математике на первом курсе и легко бы мог нас завербовать, так сказать, но помыслы «Васильича» были чисты. Так было лучше для нас: Крылов был действующий ученый, и наше будущее было благополучным под его сенью.
На кафедре алгебры была абсолютно иная атмосфера: это был дух формализма, какой-то ясности, прозрачности, аксиоматичности. Нет, математика была та же, сложная, всегда прокладывающая себе путь за общими идеями, но на кафедре как-то не цеплялись за углы, не возились с мелочами, что ли. Не могу сказать, откуда и как это установилось, тянулось ли от Беккера Исака Хаимовича, отца основателя, или его ученики играли такую роль, или всегда так на кафедрах алгебры. Но оставалась одна загадка: это была книга Кострикина, которую Петр Андреевич выбрал для традиционного семинара по четвергам, читая ее, мне всегда казалось, что Кострикин и Сибиряков должны были быть сильно похожи.
- Декан просил: какой-то учитель с сельской школы, он очень увлечённый, -говорил Пётр Андреевич, иногда его трудно было понять с первых слов. -Ну вот опять, теорема Ферма! Жалко времени, это целый семинар.
- Но мы можем поручить это нашим аспирантам, Егорам, - сказал Самуил Яковлевич, улыбаясь на постоянный каламбур с тремя Егорами.
- Да, но он хочет выступить на нашем семинаре и официально представить своё доказательство.
- Пётр Андреевич. Но, может, это его звёздный час!
- Нет, ну, Уайлс, кажется, поставил точку, - сказал Тимошенко.
- А, Егор, это так просто не закончатся, - Пётр Андреевич улыбался своей переливающейся улыбкой. - Ты не знаешь, мы пачками письма получали, и я, и Самуил Яковлевич, и Семён Константинович.
- Я помню, Исак Хаимович нам давал задание, это была обязанность искать ошибки и отвечать на письма, — говорил Самуил Яковлевич.
Семен Константинович не отвлекался на этот разговор. Он снимал очки, делал зарядку глазами, широко раскрывая их и затем смыкая, потом вглядывался в записи, которые были на доске. Семен Константинович снял часы и перебирал браслет, у него были красивые волосатые руки, он носил дорогие сорочки и любил закатывать у них рукава.
 Я прокопался и выходил последним. Пётр Андреевич, сидел на своём стуле и разговаривал с Самуилом Яковлевичем.
- Откуда ты это взял, это замечательная идея! Я даже не знал, что ты этим занимаешься?
- Пётр Андреевич, я не хотел говорить раньше времени, я не знал, будут ли результаты, или там пусто.
- «Вот-вот-вот», - сказал он, свою обычную присказку.
 После семинара мы с Зиновьевым любили прогуливаться по роще и мечтать о чём-нибудь. На этот раз мы обсуждали то, что Семен Константинович пригласил нас в кафе на празднование своего юбилея. Для меня это было супер необычно и, наверное, в тот момент впервые появилось сознание того, что мы тоже являемся частью кафедры Алгебры.
Играла простая музыка, возможно радио. Семён Константинович познакомил нас со своим взрослым сыном, он был плечистый бородатый и надушенный, он приветливо улыбнулся и проводил нас в зал. Тимошенко сидел один за столом, в своём зелёненьком свитере, и мы с Егорием с радостью к нему присоседились. Семён Константинович собрал свою семью, кафедру и пригласил ещё своего друга Николая из НИИ ПММ. Николай Михайлович, если я правильно помню, просидел весь вечер один за краем стола и почти всегда улыбался.
Первый тост был от Петра Андреевича. Хорошо подобранные слова, красивые, проникновенные, они хорошо подходили моменту и были похожи на большой букет роз. Петр Андреевич говорил стоя при полной тишине и как бы объяснял успехи Семена Константиновича.
Потом как-то все оживилось, стали разговаривать, и то, что были разные группы людей, стало меньше чувствоваться.
Я всегда удивлялся, и это был у меня один живой пример, как можно совершенно владеть русским языком! Слова заполняли весь зал, это была магия со звездочками, Самуил Яковлевич рассказывал истории одну за другой, связывал их неожиданно, импровизации, шутки, сведения из прошлого, знакомые и незнакомые; он выступал полчаса и потом только сказал, что нужно поднять бокалы в честь юбиляра, потому что их уже незаметно стали опускать после 10 минут речи. Таким образом, это был самый длинный тост в моей жизни! Эстафету подхватил сын Росошека, он рассказал про маму и папу и всех поздравил. Семен Константинович с супругой Светланой взялись за руки и посмотрели друг другу в глаза.
Все это я видел и слышал впервые. Помню, я бродил по улицам и обдумывал неожиданную мысль: поехать от профсоюза студентов на юг, чтобы собирать виноград или яблоки. Сережа подкинул эту мысль, а в моей голове она превращалась в большую, светлую и, к сожалению, так и не реализованную мечту. Потом я узнал, что на эту тему даже есть фильм «Наш человек в Сан-Ремо», фильм этот мне понравился, но моя мечта не померкла.
Мои друзья по студенчеству были младше меня или учились курсами младше, поэтому идея пойти в аспирантуру была тем более логичной. Я как-то медленно взрослел, чувствовал себя студентом и, наверное, мало ценил то, что стал аспирантом. Тем не менее, мне хватало ума появляться на защитах дипломных работ, хоть, когда защищался кто-либо из моих знакомых.
Я зашел в аудиторию 115 второго корпуса в наглаженных брюках и рубашке, прошел между рядами, сел за парту и чувствовал, как раздувалась рубашка из-за жировых складок около поясницы, губы тоже немного разъезжались. В дверях я видел перепуганные лица студентов и ободрившегося после болезни Пупкова. Зиновьев тыкал меня колпачком ручки в спину, а я не оборачивался и слышал, как он смеялся, потому что мне малая рубашка. Зашел Игорь Александрович, сказал своим тонким голосом «здравствуйте» и сел за первую парту к Пестову. Разговаривать стали только шепотом.
Первым выступал Рыжий. В полной тишине он возил лазерную каской по проектору и тараторил заученный доклад.
- Значит так, нарисуйте на доске треугольник, - сказал Игорь Александрович своим тонким голосом.
Дальше бедный студент ничего не понимал, глазах и ушах был только какой-то шум. Все плыло. Он видел, как зачем-то встал Сибиряков и что-то говорил очень долго про галактики, ему возражал Гулько, что-то сказал Пестов, опять Игорь Александрович. Рыжий мужественно переносил все это, он смотрел в конец аудитории, принимал как должное и просто ждал.
Сибиряков был не похож на себя, ему как будто хотелось говорить.
- Если рассматривать бозонные струны, то в принципе мы можем получить описание гравитации в квантовых терминах, - говорю он, распрямляя спину, - правда, для этого понадобится двадцати шестимерное пространство времени! Но есть проблема с тем, что возникают частицы, летящие быстрее скорости света!
- Знаете, это уже динамическая патология теории, зачем это слышать,- не поворачивая головы, сказал Игорь Александрович.
 Становилось неловко. Я ничего не понимал и с раскрытыми глазами, как на первом курсе смотрел на Сибирякова. Я знал, как устроен факультет, у кого какой вес, какие отношения между кафедрами, и все же мне было обидно за «первого» учителя.
- Геннадий Васильевич, а вот эти частицы, они безмассовые? - поправляя неловкость, спросил Гулько.
- Эти частицы называются тахионы, и у них отрицательный квадрат массы.
После перерыва защиты проходили благополучно. Последней защищалась Ася, она жила в общежитии на одном этаже со мной. Она всегда была аккуратно одета и как-нибудь необычно по-разному заплетала свои красивые белые волосы.
- Изобразите окружность, пожалуйста, - начал свой вопрос Игорь Александрович.
Ася ответила максимально неопределенно, и многие тяжело вздохнули. Но вдруг вмешался Самуил Яковлевич и своим вопросом подсказал ответ.
- Правильно, - сказал он, когда она благополучно ответила…
- Ну что, Егор, дипломированные специалисты! Все приехали! - Пупков обаятельно улыбался.
- Да, поздравляю, наконец-то!
Мы обнимались и дышали этой радостью, и распивали из этой раскупоренной бутылки жизни, которая ощущалась бесконечным далеким будущим.
- Сережа какой костюм! Просто чудо! Вот я всегда говорил, что тебе идёт.
- Егор, перестань, у меня никогда не было. Когда я приехал в Томск, у меня было всего две рубашки, две!
 Мне нужно было ещё подняться на кафедру в 420-й, чтобы забрать свой свитер. Я застал там Крылова и Гриншпона о чём-то неприятно переговаривающихся. Они не обратили на меня внимания, я был аспирант, и мне дозволялось кое-что.
- Зачем ты стал задавать ей вопросы?
- Пётр Андреевич, но она прекрасно справилась!
- Нет, ну что значит? Она волнуется, она могла запутаться. Она же своя!
- Пётр Андреевич, ну Вы же сами видели. Я хотел, чтобы наша кафедра не потерялась.
- Нет, ну зачем ввязывался? Пусть они там...
Чем больше проходило времени, чем больше я узнавал этих людей, тем больше у меня становилось ориентиров, и тем больше я понимал, как надо жить. Они стали для меня той веревкой, которая надежно тянула меня наверх, не делая никаких остановок.
 Недавно я пересматривал фотографии Бийских конференций и нашел несколько прямо замечательных. На одной из них мы играем в дурака: Тимошенко сидит на кровати и одну ногу подвернул под себя и просчитывает свои карты, а Самуил Яковлевич в майке Boss сквозь очки просчитывает свои. Мы играли трое на трое. В моей команде была Ира Гердт и Зиновьев, а у них: Царев, Тимошенко и Самуил Яковлевич. Я помню, они оставили нас 12 раз подряд в качестве наказания за то, что я задирал их в своей манере, что я папа и настоящий профессионал или, не знаю, за что-нибудь еще…
- Я так понимаю, что стратегия папы, - говорил Тимошенко, - заключается в том, чтобы в самом начале игры понабрать шлака побольше, а потом стараться всеми силами от него избавиться.
 Царёв как-то зло всё рассчитывал и не давал никакого шанса. Мы проигрывали. Зиновьев проигрывал за компанию, Ира обречённо смеялась и как-то всхлипывала, я только говорил, что вот сейчас всё наладится и папа всем ещё покажет. Но не «налаживалось», и мы опять проигрывали.
На другой фотографии мы с Егором и с Андреем Ростиславовичем разбегаемся и летим в холодное Телецкое озеро. Мы купались везде, где только делали остановки и в ледяной Катуни, и во всех озерах.
А бывают фотографии совсем простые, но они о главном: я всматриваюсь в карточку, на которой я, Егор и наш дорогой учитель Петр Андреевич.