Простая история

Глава 1. Голос Автора

Возможно, в эту минуту он смотрит на застывшие под слоем глянца улыбки жены и дочек. Но думает не о них.

Думает о Лене.

Это можно было бы назвать предательством, если бы не одно «но»: он никогда не позволял этим мыслям выйти наружу. Он плотно держал их внутри в герметичной упаковке своего черепа. Ни слова, ни жеста, ни взгляда. Значит ли это, что предательства не было? Петя не знал. Он только чувствовал, что всё внутри него аккуратно спрятано — как тщательно убранная улика.

Зоя не была врагом. Она была «близким человеком» — ярлык, который он сам аккуратно наклеил на неё много лет назад. Он часто напоминал себе об этом. Так зачем скрываться от того, кто рядом? Мысли снова путались, цеплялись одна за другую, теряли форму. Чем дольше он в них оставался, тем меньше в них было смысла и больше тумана.

«Интересно, чем сейчас занята Ленка? — кольнуло где-то под ребрами. — Вспоминает ли она меня? Хотя бы как силуэт, который иногда проявляется и сразу исчезает среди теней прошлого?»

Пете вдруг подумалось, что мужчины — это коллекционеры застывших мгновений, они застревают в прошлом, как мухи в янтаре. А женщины просто идут дальше, не оборачиваясь на пустые залы увядшей лирики.

Он не знал, правда ли это, но гипотеза ему понравилась — она оправдывала его неподвижность.

Минутная стрелка щелчком доползла до тройки.

В спальне было тихо. Жена спала. Или лежала с закрытыми глазами. Или с открытыми — Петя давно знал, что разницы почти нет.

Он вышел на кухню за водой и остановился посреди комнаты, забыв, зачем пришёл. Вспыхнул свет — и таракан метнулся под плинтус. Петя встречал этого соседа и раньше. Таракана звали Шустриком.

Шустрик всегда двигался резко и куда хотел, без плана и сомнений. Петя же всю жизнь шёл по выверенной траектории — туда, куда было нужно, а не куда хотелось. Иногда эти направления совпадали.

Он усмехнулся и налил воду из чайника.
Ему казалось, что всю свою жизнь можно уложить в короткую справку — как те, что он писал для начальства. Без эмоций, без подробностей. Он даже успел представить черновик такой справки:

«Я, Петя, в ясном уме и трезвом состоянии неохотно сознаюсь в том, что сначала я много читал. Накапливал мудрость через общение с древними греками и римлянами. Пока накапливал, встречался с двумя Ленами.
Греки не возражали. С первой Леной дружил, со второй удачно вступил во внебрачную связь.
Ещё я гулял с Розой, чтобы защитить свою мужскую гордость. Но с Розой совершенно случайно ничего не было. Возможно, я её не очень хотел. Больше хотела она. Хотя теперь я не уверен. В любом случае, мы оба обоснованно боялись.
Добровольно женился на Зое, в подтверждении чего заключил акт о бракосочетании. Полагал, что так будет правильно. Так оно и было. Приобрёл двух дочек через Фельдмана, за вторую он взял дороже.
Подателю сего верить безоговорочно».

Если убрать детали, всё выглядело логично. Почти правильно.

В доме напротив загорелось окно. Кто-то ещё не спал. Мысль об этом странным образом успокоила: он был не один в этой ночи.

И тут из спальни раздался резкий голос жены: — Петя, ты где? Он понял вопрос по-своему и усмехнулся. Ответа на него не было.

Петя поставил стакан в раковину и тронулся в обратный путь в спальню.
При его появлении жена посмотрела на часы и сказала: «Спи уже, дорогой. Завтра рано вставать».

Пухлое колено Зои свисало над прикроватным ковриком. Петя его аккуратно подвинул и подоткнул одеяло.

Глава 2. Голос Пети

На Евбазе воздух пах пылью, мокрым бельём и ворованным счастьем. Здесь играли в коцы и бросали ножик в нарисованный на земле круг. Иногда попадали в круг, иногда в ногу. Бывало, что и в свою собственную.
Хорошие девочки прыгали со скакалкой, пока плохие мальчики воровали яблоки. Чужие сады были для них магнитом.

Я яблоки не любил, но тоже лазил через забор с пацанами. А однажды даже получил заряд соли в зад. Хозяин сада был угрюм, а мой тыл — сух и беззащитен. Соль оказалась крупной и непригодной для употребления.
Гужевой транспорт заглядывал к нам редко — не так, как на Подоле возле Житнего рынка. Но тёплые мягкие лепёшки, следы лошадиной поступи, иногда можно было встретить и здесь.

Все говорят: «улица учит». Меня она ничему не научила, кроме умения вовремя прятать глаза и играть на стиральной доске.
Пока ребята с нашего двора, вроде Юрки, старели в семнадцать лет под грузом внезапных детей и пелёнок, я прятался за Софоклом. Несмотря на окрики мамы, читать с фонариком под тяжёлым одеялом было проще, чем жить.

Книги — это легальный способ дезертировать из реальности.

Наш с Юркой «Том Сойер» закончился задолго до его отцовства в котловане у будущего универмага «Украина». Мы плавали на плоту из гнилых досок по мутной воде Лыбеди, воображая Миссисипи. Под нами была замечательная мутная жижа.
В этом — вся моя суть: я всегда пытался разглядеть океан в луже. Но тогда эта лужа и вправду была океаном.

Доски для плота мы вырвали из покосившегося забора нашего двора, за что заработали по три щелбана с оттяжкой от дворника дяди Леси. Мы были благодарны нашему строгому дворнику за то, что отделались щелбанами, а не досками.
Когда наш плот впервые отчаливал в суровые воды котлована, мы с Юркой дружно посмотрели на стрелку компаса, приобретённого у местной братвы в обмен на два шоколадных батончика.
Компас честно показывал север во всех направлениях сразу, и сбиться с верного пути было невозможно.
— Забор поплыл! На нём стоял Суворов! — закричал Юрка, то есть Гекельберри Финн. — Следующая остановка на пристани… Иерусалима! — фантазировал он.
В те времена во всех дворовых прибаутках на уплывающем заборе всегда стоял Суворов. А вот тучный Кутузов на заборах не стоял никогда. Хотя со своим выбитым глазом он куда больше походил на вице-адмирала Нельсона, который тоже знал цену боевым увечьям и неплохо разбирался в морских делах.

А однажды мы с Юркой купили в рыбном магазине живого карпа и запустили его в бурные воды котлована.
— Это будет наш Моби Дик, — провозгласил я, и фраза эта мне самому жутко понравилась.

Десятилетия спустя на верхней полке нашей кладовки всё ещё хранится моя блатная кепка. Я её никогда не надену, и жена неоднократно пыталась от неё избавиться.
В мирных целях я редко спорю с женой. Но здесь я встал грудью, защищая свою молодость.

Кепка осталась на полке — мой личный маленький остров свободы, до которого Зое всё-таки не удалось добраться с тряпкой.

Глава 3. Петькина любовь

На правах автора здесь я перехватываю микрофон, чтобы объективно продолжить рассказ о Пете.

Он увидел свет несколько лет спустя после Второй мировой. Место действия — тесный дворик на улице Менжинского, где под окнами вечно скрипели тяжёлые киевские трамваи. Всего лишь за три копейки они могли доставить любого пассажира на железнодорожный вокзал, Красную площадь или даже далеко за город, на Куренёвку.

Однажды Петя сел в трамвай под номером двадцать пять и доехал, как ему представлялось, почти до самой Сибири на другом конце города.
Там он побродил по лесу и вдруг осознал, что денег на обратный билет у него нет.

Кондуктор с тяжёлой кожаной сумкой, в которой гремела тяжёлая медь советской власти, был неумолим.

Петю высадили в неизвестность.

Он долго брел по шпалам, и постепенно рельсы начали двоиться от усталости.

Его остановил какой-то неопрятный человек.
— Ты чего, малый, по рельсам шастаешь? — спросил он.

Первый импульс — бежать. Второй — поделиться своим горем.

Человек сначала зарядил тупой носок своего ботинка Пете в зад, а потом дал ему желанные три копейки.
— Чтоб я тебя больше здесь не видел, — сказал он. — А то замочу.
И, отсчитав по одной, добавил ещё девять копеек на мороженое.
— Спасибо, — сказал Петя. — На мороженое не надо.
— Я здесь решаю, что надо, — сказал незнакомец и исчез столь же решительно, как и возник.

Аварийный дом, где жила Петькина семья, располагался на три номера выше Босяцкого гастронома. Это был замечательный гастроном, где продавали вкуснейшую любительскую колбасу. В те времена в колбасе было много мяса и ещё не было бумаги. И вовсе не потому, что в стране был дефицит бумаги.

Местная ребятня обожала этот магазин. Им льстило, что гастроном назывался босяцким. Там же баба Соня бесплатно наливала детям разбавленный водой высококачественный сливовый сок. Ловко повернув маленький краник внизу высоченного конусообразного бутыля, она лихо наполняла гранёные стаканчики. Потом доливала воду в бутыль до нужной отметки и виртуозно перемешивала жидкую массу деревянной ложкой.

— Пейте, дети, — приговаривала она. — От них не убудет.

Потом она ополаскивала стаканы над фонтанчиком воды, установленным на прилавке. Подтёки сока со стаканов смывались в фонтан, а микробы застревали в стакане для следующего жаждущего клиента.

Процедура была стандартной. Можно смело сказать, что в то время вся страна пила из одного стакана.

Район, где родился Петька, киевляне называли Евбазом. По старой памяти — когда-то здесь шумел еврейский базар.

Ярких воспоминаний о раннем детстве у Пети почти не было. Единственная особенность состояла в том, что в четыре года он начал читать. С тех пор он читал всегда.

Петя любил книги так, как любить можно только настоящего друга. Особенно новые — пахнущие типографией и вечностью. Но и в старых, потрёпанных обложках были свои особые ароматы и своя романтика.
У одного соседского мальчика был кролик, у другого — собака. А у Пети был весь мир, заключённый в книги.

В остальном Петя рос обычным мальчишкой.

Глава 4. Соседи

Двор был ярким. Первой от ворот находилась квартира однорукого кандидата наук. Далее размещалась квартира весёлой самогонщицы.
Парад окон под абажурами заканчивался  у квартир «дохтура» и портнихи-надомницы.

Портниха работала в доме клиента с его же тканью. За услуги, кроме оплаты труда в рублях, её надо было накормить. В тот день, когда еда ей была не по вкусу, портниха от пищи отказывалась. Но ткани клиента тогда неожиданно не хватало на выполнение всего заказа.
— А в прошлый раз хватало, — жаловалась заказчица.
— Так в прошлый раз и курица у вас была с базара, — резонно отвечала портниха. — А в этот раз у вас шикарная безрукавка.

И всё-таки самым интересным из соседей был «дохтур». Петька часами мог наблюдать за приёмами несчастных пациентов.
Летом Петька даже помогал «дохтуру» раскладывать травы на земле для просушки. До валерьяны иногда добирались местные коты. Тогда их пьяная поступь развлекала похлеще, чем сам клоун «Карандаш».

«Дохтур» Балевич обладал феноменальным даром заговаривать зубы, а его метод лечения был гениально прост. Для всех недугов он использовал один и тот же травяной сбор. Секрет крылся в упаковке. Если клиент жаловался на давление, Балевич торжественно заворачивал пучок в газету «Правда». Если же одолевал диабет — целебное средство паковалось в «Советский спорт».

К удивительному лекарю приезжали со всей страны, а почтальон едва успевал приносить мешки писем. Иногда в них просвечивала благодарность.
Этот размеренный быт в один миг разрушил случайный гость. Во двор забрёл какой-то взвинченный хулиган. Ни с того, ни с сего он стал кричать на Балевича и требовать свою долю.

— Вы сумасшедший, — сказал ему Балевич. — Я с вами давно рассчитался.
В руке хулигана опасно блеснуло лезвие ножа.

Первой на крики выскочила надомница, привыкшая командовать примерками.
Она закричала на парня, веля ему убираться ко всем чертям. Соседи замерли в окнах, поражённые её смелостью, но финал оказался трагически быстрым: сделав ловкое движение рукой, хулиган скрылся на улице.

Петька смотрел на это, не в силах пошевелиться. Он видел, как яркое цветочное платье портнихи стремительно темнеет, а она сама становится пугающе тихой. Жизнь уходила из неё на глазах у всего двора — прямо под окнами «фитотерапевта».

Скорая помощь приехала вовремя, чтобы зарегистрировать смерть.

Двор замолчал, и запах трав в тот вечер казался особенно горьким.

Тело портнихи покинуло дом унося с собой запах куриного бульона.

На похороны никто из двора не пошёл.

Мужчины стыдливо собрались в беседке и выпили по полбутылки на брата, тем самым сказав соседке «ауф видерзе;н» — это слово они помнили ещё с войны.

Балевич на «поминки» не явился, что только усилило ощущение недоговорённости.

А женщины судачили на скамейке под грушей, но водку пить не стали — даже самогонщица. Их теориям могла бы позавидовать сама Агата Кристи.

Глава 5. Новенький

После гибели портнихи в доме освободилась квартира.

Дом был частный, и хозяйка поселила туда своего родственника из Могилёва.

Родственник любил футбол. Ему также нравилось покричать на свою жену Клаву. Та в долгу не оставалась. Петя не без тревоги отмечал, что в этой схватке женская половина семьи одерживала уверенную  победу.
 
Детей у них не было, зато была кошка. В марте она сводила с ума около окрестных котов. Те голосили на итальянском, как тенора из оперы.

Новый жилец, дядя Витя, привёз с собой не только кошку и любовь к футболу, но и радиоприёмник «Спидола». По вечерам, когда мартовские коты брали передышку, из открытого окна бывшей квартиры портнихи раздавался то репортаж с матча, то глухое шипение «вражеских голосов», которые Витя ловил с азартом заправского радиста.

Двор постепенно привыкал к отсутствию стрекота швейной машинки, но пустота, оставленная портнихой, затянулась как-то криво, словно плохо наложенный шов.

Дядя Витя оказался человеком шумным и деятельным. В отличие от молчаливой надомницы, он не прятался за занавесками.
В дни матчей «Динамо» двор превращался в филиал стадиона. Витя выносил табуретку на крыльцо и ставил на неё телевизор «Рекорд». Все мужчины подтягивались со своими табуретками поболеть за Лобана и Каневу, а иногда и за сборную.

В такие вечера соседи дружно лузгали семечки и никто не обижался на шум и лексику.

Клава пекла пироги с капустой, запах которых напрочь перебивал аромат целебных трав «фитотерапевта».

А вот «дохтур» после смерти портнихи заметно сдал. Он по-прежнему паковал сено в газеты, но теперь делал это суетливо, постоянно оглядываясь на калитку.

Он ждал мести хулигана, а тот ждал своего шанса где-то в тесной камере с такими же обиженными судьбой и человеческой несправедливостью.

Петька заметил, что Балевич больше не выходит на крыльцо зазывать клиентов — он принимал их в глубине комнаты, за плотно зашторенными окнами.

Однажды Петька увидел, как дядя Витя, проходя мимо окна «дохтура», вдруг остановился и сплюнул через плечо.
Этот жест ему не понравился, и он обсудил его вечером с пацанами. Им было весело, а Пете — грустно.

Но когда Балевич пригласил дядю Витя домой, тот изменил своё отношение к нему раз и навсегда.

— Хе-хе, — сказал дядя Витя, весело спускаясь по лестнице, как пьяный матрос по трапу, — Он настаивает её на женьшене.

Потом он увидел Петю и впервые похвалил: «А ты малый ничего. Куплю фуражку — дам померять!»
Это было началом великой дружбы. Но дальше начала дело не пошло.

Глава 6. Дядя Петя

Петя рос без отца. Он понимал, что без отца дело не обошлось. Но, сделав своё дело, отец исчез ещё до того, как Петя мог оценить тяжесть утраты.

Такая ситуация его не напрягала. Одного родителя Пете было вполне достаточно. Он никогда не спрашивал: «Мама, а где папа?»

Для него отсутствие отца было так же естественно, как наличие матери. Даже если бы это было не так, он бы ни за что не унизил маму подобным вопросом.

Когда мама попала в больницу, вешалки в прихожей замерли в изумлении и даже старый рассохшийся стул на кухне перестал поскрипывать.

На какое-то время подросток остался дома один. Но ненадолго.

— Поживём вместе, пацан, — дядя Петя появился с рюкзаком и связкой книг. — Пока мама болеет.

Мамин брат Петя, —не только тёзка, но и кумир, — быстро перевернул в доме всё вверх дном. Он не просто переставил мебель — он изменил саму физику квартиры. Уютный мамин мир внезапно заполнился запахом папирос и крепкого чая.

— Запомни, малый, — говорил дядя Петя, вываливая на кухонный стол содержимое своего рюкзака, — Киев — это не город. Это диагноз. А мы с тобой — главные пациенты.
Вместо привычной каши на завтрак дядя Петя готовил деруны.

— Я тебя научу быстро чистить картошку, — говорил он. Сам он управлялся с ней, как жонглёр в цирке с цветными булавами.

— Слушай сюда, — шептал он, когда они вечером сидели на кухне. — В жизни есть две важные вещи: вовремя промолчать и вовремя сделать вид, что ты дурак. Первое экономит нервы, второе — деньги. И не бойся выглядеть дураком – бойся выглядеть слишком умным.

—Только никогда не думай, что ты один, кому известна эта майса, — продолжал он, закурив папиросу. — Кое-кто, кроме нас с тобой, тоже притворяется дураком. Не все дураки идиоты и не все идиоты дураки. 

Однажды племянник спросил его, почему тот никогда не был женат. Дядя Петя на секунду замер, потирая шрам на левой руке, а потом хитро прищурился:

— Понимаешь, пацан, я слишком люблю свободу.

«Бабник!» — подумал Петя.

Зато дядя письменно обещал никогда не забывать Петину бабушку. На груди у него так и значилось: «Не забуду мать родную».

«А я её никогда не видел» — думал Петя, рассматривая синюю татуировка на мощной груди бывшего моряка.

Уехал он так же внезапно, как и появился, оставив на столе только связку книг и записку:
«Читай, малый! Я знаю, ты грамотный. А мне уже поздно. Будешь в Киеве – заходи! Найдёшь меня на пятачке возле цирка. В следующий раз научу тебя, как делать макароны по-флотски. Правильно, а не так, как их калечат сухопутные фраера».

Записка была вложена в конверт, где дяди Петиной рукой вместо адреса значилось следующее: «Всё будет авгемахт».

Глава 7. Евбаз

В времена Петиного детства часть города, где стоит цирк, называлась площадью Победы. Позже ей вернут старое имя — Галицкая. Но для коренных киевлян это святое место всегда было известно не иначе как Евбаз.

В центре площади находился памятный знак из розового гранита. Надпись на камне гласила, что именно здесь на месте старого еврейского базара будет воздвигнут монумент в честь воссоединения братских славянских народов Украины и России.

Сама идея будущего памятника Петю не вдохновляла. А вот камень ему нравился. Чем-то он походил на надгробье. Петя искренне огорчился, когда гранит исчез, а вместо него выросла безликая сорокаметровая стела, не имевшая ничего общего с воссоединением.

С северной стороны в Евбаз впадали улицы Менжинского и Чкалова. От цирка налево простиралась улица Володарского. А с южной стороны подбирались улицы Саксаганского, Старовокзальная и Паньковская.

Читая эти названия, Петя изучал историю страны. История ему не нравилась. Особенно настораживало то, что названия улиц часто менялись в зависимости от ветра перемен на вершине власти.

Особенно Пете привлекала небольшая Паньковская с баней в конце и канцтоварным магазином ближе к середине улицы. И само слово «паньковская» казалось домашним, хотя ничего домашнего в этом слов не было – улица так была названа в честь давно усопшего землевладельца Панько.

Но главное, что всю площадь пересекал настоящий друг детства – бульвар Шевченко с его пирамидальными тополями. Вперемежку с тополями мелькали редкие клёны и знаменитые киевские каштаны.

Уже много лет спустя, побывав в Париже, Петя убедился, что красивее киевских каштанов нигде нет. Но это будет потом.

Bульвар начинался от Брест-Литовского проспекта и убегал наверх мимо памятника Щорсу между Владимирским собором и Ботаническим садом. Потом нырял вниз мимо университета, спотыкался о памятник Ленина, но снова тут же оживал, глядя на Бесарабский рынок.

На этом бульвар заканчивался. А Киев убегал дальше по Крещатику до самого колеса обозрения в Первомайском парке.

Подростком Петя проводил на бульваре все вечера. Там царствовали Тындя и Шмындрик.
При росте метр пятьдесят Шмындрик одним ударом кулака сбивал с ног любого. Талант Тынди был совершенно другого рода. Не отрываясь от горлышка, он мог выпить целую бутылку шампанского. Больше никто из местной шпаны этого сделать не мог.

Глава 8. Король Евбаза

Когда Тындя узнал о существовании Бени Крика, он прочитал Бабеля от корки до корки.
 
— «Конармию» нехай Быдёный читает, — резюмировал он.

Но одесские рассказы привели Тындю в неописуемый восторг. Теперь у него появился кумир для подражания.

Тындя сменил засаленную кепку на щегольской картуз, раздобыл где-то полосатый пиджак, который жал ему в плечах, и начал вставлять в свою скудную речь изысканные обороты, от которых у местной шпаны сводило челюсти.

— Слушайте сюда, — говорил он, картинно сплевывая щёлку в передних зубах. — Мы не воры, мы — триумфаторы жизни. Нам не нужно много, нам нужно всё.

Шмындрик, его верный оруженосец, Бабеля не читал, но перемены одобрил: новый стиль Тынди придавал их набегам на Босяцкий гастроном налет благородного разбоя. Теперь они не просто тырили колбасу, они «имели на неё право по законам чести».

Вечерами Тындя восседал на перилах скамейки в нижней части бульвара, как на троне. Он заставлял Петьку вслух читать описания одесских налетов, пока сам благосклонно принимал дань от окрестной малышни в виде упаковок от импортной жвачки. В те минуты Тындя верил, что Евбаз — это его Молдаванка, а близлежащая нефтебаза — это его империя.

— Ты, Петька, парень со смыслом, — говорил он, щурясь на заходящее солнце. — Ты слова в строчки складываешь, как аптекарь порошки. Напиши про меня так, чтоб у людей сердце обрывалось, как на качелях в Первомайском.

И Петя писал. В школьной тетрадке Тындя превращался в гиганта, чья тень накрывала весь бульвар Шевченко. Петя понимал, что это игра, что Тындя — никакой не Беня, а просто неприкаянный пацан с Евбаза, который боится будущего больше, чем милицейского свистка. Но в этой игре было больше жизни, чем в скучных учебниках истории.

Королевство Тынди рухнуло внезапно, когда его — «триумфатора жизни» — поймали на краже трех банок сгущенки. Оказалось, что в киевской милиции Бабеля не жаловали, а законы Одессы не действовали на площади Победы.

В тот раз всё обошлось внушением от местного участкового.

Однажды вечером Тындя и Шмындрик подцепили классную девчонку недалеко от цирка.

—Иди сюда, шмара, — вежливо попросил Тындя, как и положено джентльмену.

«Шмара» испугалась и стала от них убегать.

Она застыла у бордюра на мгновение и нырнула в трафик, как в бассейн с десятиметровой вышки. Когда её сбила машина, Тындя и Шмындрик застыли в оцепенении, а какой-то прохожий закричал: «Это всё они!»

Дальнейшая судьба девушки Пете не известна, но в душе его образовалась ноющая рана. На какой-то короткий миг ему стало жалко себя и своих друзей больше, чем девушку. И от этого было ещё хуже.

Блатные кумиры навсегда исчезли из его жизни.

Глава 9. Поручение

В тот вечер Евбаз был впервые чужим. Когда Тындю и Шмындрика запихивали в милицейский «газик», магия одесских рассказов рассыпалась, как херсонский арбуз, выпавший на асфальт из дырявых рук нерасторопного алкаша.

Шмындрик, гроза местных подворотен, плакал в четыре струи, размазывая по лицу сопли — в одно мгновение он превратился из «оруженосца» в напуганного ребенка.

А Тындя держался как король перед сожжением на костре. Он стоял прямо, выставив вперед подбородок, и смотрел поверх фуражек, словно видел не облупленную стену гастронома, а далекие огни Молдаванки.

— Малый! — успел крикнуть он Петьке. — Загляни к моим. Успокой там… если что.
Это было поручение, которое настоящий пацан не имел права проигнорировать.
Улица Декабристов, где жила семья Тынди, вполне соответствовала своему гордому названию. По её виду можно было подумать, что именно здесь возмутители спокойствия должны были добывать руду и хранить свое молчание.

Дотошный Петин мозг так и не понял, почему поэт призывал декабристов хранить именно своё молчание. Чужое молчание Петя уважал всегда, а вот со своим у него отношения не складывались.

Второй дом от базара — место, где архитектура обрывалась неожиданно, как выстрел.

Номера квартиры Петя не знал, да он был и не нужен. Хлопцы, сидевшие на кирпичах у подъезда, молча кивнули на единственное зарешеченное окошко на первом этаже, в сырой тени под лестницей.

Внутри квартира оказалась пронзительно бедной.

Пахло сыростью и жареным хеком. Под тусклым абажуром, за хлипким деревянным столом, сидела младшая сестра Тынди. Она старательно, высунув кончик языка, писала что-то в школьной тетради.

Когда Петя выдавил из себя новость о милиции, мир в комнате словно треснул.

Мать Тынди — маленькая женщина с сухими, усталыми руками — обмякла и разрыдалась. Страшно, беззвучно, как плачут люди, которые давно ждут беды и наконец её получают.

Отец, до этого молча куривший в углу, не задал ни одного вопроса. Он не уточнял — за что и куда. Просто затушил папиросу, подошел к Петьке и схватил его за шиворот.

— Пошел вон, — хрипло сказал он и рывком выставил мальчишку за дверь. — Чтоб ноги твоей здесь больше не было.
Пинок настиг Петю уже на лестнице.
— Миль пардон, — успел выкрикнуть Петя, подражая вождю. Тындя любил выражаться изысканно.
Он не убегал, а спокойно покидал территорию, чувствуя, как горит ушибленное место и как колет в груди от обиды — тупой и тяжелой.

И всё-таки он выполнил поручение короля Евбаза.

Так легко рушится мир, который кажется незыблемым.

После исчезновения блатных авторитетов Петя перестал бывать на бульваре. Страх больше не гнал его туда по вечерам, и он налёг на учёбу.

Потом пришла Борщаговка.

Так ушла юность.

Глава 10. Эмиграция

Если бы Творец дал мальчику глобус и сказал «выбирай», то Петя бы выбрал Киев. Но Петин город кончился в конце шестидесятых, когда на окраинах вырастали новые панельные коробки. Так родилась Борщаговка.

Аварийный дом на Менжинского приговорили к сносу в самом финале десятилетия. Из уютного, пусть и ветхого центра людей вышвырнули за кулички.

Старые связи рвались, дружбы затухали, и только один вид «соседей» переехал на новое место мгновенно и без приглашения — клопы. Красные, как вареные раки, и наглые. В те годы люди исправно подкармливали их своей кровью, пока эта эпопея не заканчивалась беспощадным дустом.

Переезд напоминал высадку на другую планету. Вместо привычного трамвайного звона под окнами Петю встретил свист ветра, гуляющего в пустых пролетах строящихся кварталов.

Борщаговка тех лет — это бескрайние пустыри, иссеченные глубокими колеями от грузовых машин. Новые пяти- и девятиэтажки стояли в чистом поле, как забытые великаном игральные кубики, а между ними доживали свой век призраки прошлого — случайно уцелевшие хаты Никольской Борщаговки с их садами и огородами. Весной из-за бетонных заборов вдруг вырывались облака цветущих вишен, совершенно неуместные на фоне серого шифера и строящихся универсамов.

Первое время район пах не жареной рыбой и старым деревом, а сырой штукатуркой, свежим асфальтом и безнадегой. Вечерами, возвращаясь домой, приходилось по колено вязнуть в знаменитой киевской глине, потому что тротуары еще только значились в чертежах архитекторов.

Плотность населения на Борщаговке выросла, а плотность киевлян резко упала. Город перестал быть большой квартирой, где все друг друга знали, и превратился в бесконечный лабиринт из панельных плит.

Со временем Киев стал не тем, который Петя знал и любил.

Однако Петя не предал свой город — это город предал его. Со временем рана зажила, но шрам остался.

Глава 11. Лена 1

Их жизнь началась в одной коммуналке на улице Менжинского. Играли в карты, ходили в кино, иногда ездили вместе с родителями на пляж. Там они дружно ковырялись в песке и охотно или неохотно делились друг с другом ведёрком, совком и пластиковыми пасочками.

В пять лет папа и мама определили Леночку в музыкальную студию. В дальнейшем музыка стала делом всей её жизни.

Когда Петя увлёкся баяном, они создали вокально-инструментальный ансамбль. Название «Лепет» имитировало их имена.

Первого мая они устроили праздничный концерт во дворе. Успех был оглушительным. А дворник дядя Леся даже вспомнил чью-то мать — правда, не в самых лестных выражениях.

Однажды Петя серьёзно заболел и попал в больницу. Лене 1 тогда, как и Пете, было десять лет, и она сильно расстроилась.

По секрету от родителей она разбила свою копилку, купила на базаре яблоки и отнесла их в больницу.

Сразу после выписки навещать его было небезопасно из-за перенесённой инфекции.

Но она приходила каждый день.

Они часто говорили о том о сём, безо всяких недомолвок.

В подростковые годы Лена 1 выглядела намного старше своих ровесников.

Когда им было лет по четырнадцать, Лена 1 пригласила Петю на индийский кинофильм «Цветок в пыли». 
—  Не положено, — строго сказала билетёрша у входа. — Фильм детям до шестнадцати.
—  А мне уже семнадцать, — мгновенно соврала Лена 1.
Билетёрша с сомнением оценила её фигуру.
— А этот шкет, — спросила она, указывая на Петьку.
— Это мой младший брат, — соврала Ленка, хотя Петя был на два месяца старше соседки. — Поминаете, мы приехали из Миргорода, и нам завтра утром надо уезжать.
«Что она мелет?» — покраснел Петька.
А билетёрша махнула рукой «Чёрт с вами, молодежь!»

Фильм оказался очень жалостливым, но без ожидаемых сцен. Оба остались разочарованными и фильмом, и билетёршей.

У Лены 1 и вправду были родственники в Миргороде, и она навещала их каждое лето.

Ей удалось уговорить родителей, и одно лето они разрешили Пете составить ей компанию.

В Миргороде дети купались, удили рыбу и делились мечтами.

Но их мечты не пересекались.

Лена 1 была настоящим другом, но ей этого было мало.

Ничего, у ней был талант не сдаваться.

Глава 12. Лена 2

Вскоре после переезда на Борщаговку все трое встретились возле лифта.
— Познакомься, — сказала Лена 1. — Это моя новая подруга Лена.

Так судьба столкнула их в одной парадной — двух Лен и одного Петю.

В свои семнадцать лет, не считая товарищества с Леной 1, Петя имел небольшой опыт общения с женским полом. Но интимных связей он опасался. Особенно с тех пор, как его одноклассник Дима «залетел». Вернее, залетела Димина подруга Кира из 10-Б, но полетели оба.

Петя любил учиться на чужих ошибках. Димино отцовство стало для него мощным уроком. С таким жизненным багажом он и встретил Лену 2. Когда они пожали друг другу руки, Петя решил, что одной Лены ему вполне достаточно, а вторая пусть даже и не думает.

Девяностый автобус был не просто транспортом, а испытанием на прочность. В час пик он напоминал банку со шпротами, которую кто-то нещадно тряс на местных ухабах.

В тот день Петя стоял, вжатый в заднюю дверь. Перед его лицом оказалась Лена 2. От неё пахло чем-то нездешним — то ли французским мылом, то ли просто свежим ветром. Это чудесный запах никак не вязался с тяжёлым запахом промокших пальто и терпкого бензина. В страшной давке их прижало друг к другу так плотно, что Петя слышал, как бьётся её сердце. Она улыбнулась — виновато и в то же время вызывающе.

Рядом, ухватившись за поручень огромным кулаком, возвышался дядя Петя. В автобусе он выглядел как адмирал на барже: спокойный, уверенный, пахнущий «Шипром». Он перехватил взгляд племянника, оценил расстояние между молодыми телами и едва заметно подмигнул.

Когда они вывалились на остановке, глотая сырой утренний воздух, дядя Петя небрежно бросил, поправляя воротник:

— Ты бы к этой Ленке присмотрелся, тёзка. Породистая. Образование на лице написано… Эх, скинуть бы мне лет двадцать пять! Хотя можно и не скидывать — и снова подмигнул.

В этой фразе было всё: и мужское одобрение, и приговор Петиной осторожности. Сам того не зная, дядя Петя только что толкнул племянника в пропасть, из которой тот выберется другим человеком.

Если дядя Петя говорил, что надо присмотреться, — значит, надо присмотреться.

Неожиданно и вдруг Лена 2 Пете жутко понравилась. Особенно вдохновляла мысль, что даже бывалый тёзка заочно выставил ей пятёрку.
Лена 2 всегда носила короткие юбки. Сидя, она любила забрасывать ногу на ногу — у Пети от этого захватывало дух.

У ней были умные глаза и каштановые волосы, и они стали встречаться.

Первый поцелуй с Ленкой буквально снёс Пете голову. Раньше, целуясь с двушками, он зажмуривался и глубоко прятал язык. Поцелуй с Леной был бесплатным билетом в рай.

Наплевав на свои принципы, Петя пригласил её к себе, когда родители уехали в отпуск. Более счастливого времени в его жизни не было.
Всё оборвалось в августе, когда Лену 2 приняли в хореографическое училище в Ленинграде. Так исполнялась мечта всей её жизни.

Глава 13. Ленинград

Жизнь практически потеряла смысл. В ближайший Новый год Петя решил навестить её в Питере.

Ленинград встретил Петю не брызгами шампанского, а мелким колючим крошевом, которое ветер швырял в лицо будто прямо с Невы.

Город казался декорацией к чужому, враждебному фильму.

В общежитии его встретила вахтёрша — монументальная женщина в вязаной шали, от которой веяло глухой скукой.
— Не положено, — отрезала она, даже не глядя в его умоляющие глаза. — Свидания до восьми. И вообще, девки спят, завтра репетиция. Уходи, малый, не морозь помещение.

Лена так и не вышла. Наверное, не передали.

Московский вокзал пах мокрыми шинелями, хлоркой и несбывшимися надеждами. Петя сидел на жёсткой деревянной скамейке, втянув голову в плечи. Пальто, которое в Киеве казалось тёплым, здесь ощущалось картонным. Каждые полчаса по залу разносился механический, почти загробный голос диктора, объявлявший поезда в города, где его никто не ждал.

Он смотрел на огромные вокзальные часы. Секундная стрелка дёргалась, как в конвульсиях. Именно тогда, среди храпа случайных попутчиков и запаха дешёвого табака, Петя впервые почувствовал отчуждённость. Мир был огромен, и ему было наплевать на Петину любовь. Он здесь — лишнее пятно на фоне имперского величия.

Утром Петя опасливо заглянул в зеркало привокзального туалета. Серое, осунувшееся стало чужим за одну ночь. Та радость, что жила в нём с детства, осталась где-то в сугробе у общежития. В Киев возвращался другой человек.

Глава 14. Универсам

В те замечательные времена в гастрономе покупали не только «Московскую» или «Биле мицне», но и всевозможные продукты питания. В некоторых магазинах уже давно были кассы, где надо было пробивать чек. В других, по-семейному, роль кассира выполняли сами продавщицы.

Они одинаково жирными руками считали рубли и копейки и нарезали любительскую колбасу. И только одна продавщица в том самом гастрономе Петькиного детства, где трамвай делал геометрически выверенный поворот на все девяносто градусов, работала в перчатках, вселяя надежду в торжество культуры общепита.

Жаль только, что перчатки она никогда не меняла. Казалось, что они приросли к ней навечно.
— Тёте Валя, ваши руки нарезали сотни килограмм колбас, — как-то сказал ей Петя.
Комплимент продавщице явно понравился. Больше она его не обвешивала.

Открытие универсама на Борщаговке произвело фурор. Это был прорыв в Европу. Здесь заранее расфасованные и герметически запечатанные продукты были аккуратно разложены по стерильным полкам. 

Возле мясного отдела оживление было особым. Когда мясник в окровавленном фартуке вывозил тележку с продуктами, он едва успевал выбросить их на полку прежде, чем они оказывались в руках у шустрых хозяек.

Мужчины тоже не чурались толкотни у прилавков. Сил у них было побольше, но в давке законы физики работали плохо. Здесь сила противодействия порой значительно превышала силу приложения.

Петя и сам был не прочь поучаствовать в охоте за курицей чудесного фиолетового цвета, но в этот день у него были другие планы.

Он подошёл к прилавку по инерции, взглянуть за перемороженный дефицит. И тут же получил укол зонтиком в спину:

— Мужчина, вас здесь не стояло, — истерично кричала женщина. — Я здесь давно стою и всю очередь помню.
— Правильно она говорит, — поддержали другие голоса.
Петя хотел показать им язык, но не решился.

А вышел он из универсама с тремя гвоздиками, коробкой конфет «Ассорти» и бутылкой полусладкого шампанского.

Навстречу шла мама Лены 2.
— Здравствуйте, Петя, - сказала она.
Петя кивнул.
— Как там Ленка?
— Таки танцует, — ответила она. — А у вас прекрасный набор. Чувствуется, высокий вкус. Спешите на день рождения?
— Да, к товарищу, — замялся Петя. — Спасибо за комплимент.
— Хороший у вас товарищ, — сказала мама. —Обязательно передавайте ей привет.
И пошла, довольная тем, как лихо закончила разговор.
Петя посмотрел ей вслед.

«Хорошая у Ленки генетика» — с гордостью подумал он. А женщина удалялась, как белый парус в океане надежды. Она шла прочь, и плотные бёдра мерно раскачивались, будто знали себе цену. Прочитай она сейчас то, что именно мелькнуло у Пети в голове, — её нежные бёдра раскачались бы куда решительней.

Несмотря на внезапно проснувшийся аппетит, никакого стыда из-за нахлынувших мыслей Петя не испытал. И даже не ругал себя за это.

Глава 15. Роза

Пока Петя взрослел, путешествовал в Ленинград и обратно и мужал в годы студенчества, во Львове проживала пылкая Роза.

Жить девственницей в двадцать семь лет было очень нескромно.

Все подруги повыходили замуж, и с ними стало не о чем говорить. Коляски из ГДР и марлевые пелёнки Розу не интересовали.

Правда, её интересовала интимная жизнь, но живые рассказы подруг только подливали масла в огонь.

Она часто смотрела на своё отражение в зеркале и не могла ответить на простой вопрос: в чём здесь дело? Чем она хуже своих подруг?
— Ничем, — твёрдо звучал её голос в пустой спальне.

Она дважды пыталась соблазнить своего одноклассника Борю. Покупала дорогой коньяк. Боря закусывал, запивал обед чаем и удалялся с искренней благодарностью за душевный приём.
Он честно пытался составить ей компанию, но заставить себя переспать с Розой не мог — даже пьяный. Она была для него как памятник, а осквернить памятник он не решался.

— Как это происходит? Что я должна сделать? — допытывалась она у подруги. — Что со мной не так.
— Понимаешь, Роза, — только без обид, — с тобой всё так. Но тебя слишком много.

«И эта завидует!» —  промелькнуло в голове.

Но Роза была не из тех слабых женщин, которые сморкаются в платок в гордом одиночестве.

Ближе к августу она достала путёвку в пансионат и махнула в Алушту.

Но об этом чуть ниже.

Глава 16. Лена 1

Какое-то время они не пересекались. То он уезжал на практику, то она не появлялась на каникулах в родном городе. На его письма Лена 2 не отвечала.

Год за годом время тикало медленно, но упрямо.

Заглянув как-то к Лене 1, Петя поинтересовался, не общается ли она с подругой. Он зашёл без всякого повода, и вопрос вырвался сам собой. В комнате пахло канифолью и старым пианино — запах их общего детства, ансамбля «Лепет» и несбывшихся концертов. Лена что-то искала в ящике секретера и вдруг задела стопку конвертов. Они рассыпались по ковру, как сухие листья.

Петя наклонился помочь и замер. Среди знакомых адресов родственников из Миргорода он увидел своё имя. На конвертах стояли штемпели двухлетней давности — те самые ленинградские письма, которые он ждал каждое утро, глядя в пустой жестяной ящик в подъезде на Борщаговке.

— Это что? — голос Пети прозвучал хрипло, будто в горло попала пыль.

Лена не отвела глаз. Она стояла у окна, и свет подчёркивал резкую морщинку у её рта, которой раньше не было.

— Твои письма, — спокойно ответила она. — Ленка писала тебе. Часто.

Петя поднял один конверт. Бумага была помята, край надорван — она их читала. Его письма. Его жизнь, оборвавшаяся по чужой воле.
— Почему они здесь, Лен?
— Почтовый ящик надо закрывать, Петя. — Она на мгновение замолчала, и в этой тишине было слышно, как на кухне капает кран. — И не надо предавать старых друзей.

Петя посмотрел на неё и вдруг увидел не «друга-брата», а просто женщину.
Она стояла спокойно.
Он опустил конверты обратно на ковёр.

Петя даже не обиделся.

Было ощущение, что он провалился в канализационный люк. Надо было как-то выбираться на свободу.

Глава 17. Снова Роза

Папа её обожал и старался дать ей всё: она пела, рисовала, занималась танцами, гимнастикой и музыкой.

В шестнадцать лет был первый поцелуй. А в девятнадцать она собралась замуж за Валеру.

- Замуж за таксиста? - кричал папа. – С ума сошла.

Зоя любила Валеру, но она не могла огорчить папу.
Увлечённость юности ушла в прошлое. Зоя закончила строительный институт и честно трудилась на ниве сантехники.
 
Папа умер в тот год, когда она получила диплом. Мама с полгода плакала, а потом вышла замуж.

После случая с Валерой Роза долго избегала мужчин, а потом они стали избегать Розу.
 
И вот судьба свела их летом в Крыму.
Петя пригласил её в ресторан и красиво обхаживал.

Лет ему было чуть за двадцать, и Розе льстило, что она подцепила мальчика – есть ещё порох в пороховницах.

К ней было нельзя. К нему — тоже. Они сидели на скамейке в конце аллеи с погасшим фонарём, и

Петя медленно поглаживал её изящную руку. Потом рука поползла вниз, и Роза вздрогнула.
Они целовались, как в кино, и он довёл её до крайнего возбуждения.
Роза вскрикнула.

Петя замер, не понимая.

— Не думала я, что так оно у меня случится в первый раз, — сказала Роза. — На жёсткой скамейке в парке, в моём самом нарядном платье.
Тот вечер, как и дальнейший отпуск, закончился в платонических тонах, под сенью огромной магнолии.

Расстались недели через две, когда Роза улетела в свой родной Львов.

А в ноябре она неожиданно заявилась, чтобы поздравить Петю с днём рождения.

Шумная и весёлая, она появилась в дверях в белой шубке, с гвоздиками и бутылкой шампанского. Но главное — на ней снова было то самое нарядное платье. Как в роковую ночь их несостоявшейся близости в Крыму.

Тут уж запас Петиного терпения окончательно иссяк.

Он решительно проводил умную Розу на вокзал.

Больше о ней он никогда ничего не слышал.

С тех пор Петя не имел дела с женщинами, на которых категорически не мог бы жениться.

Глава 18. Встреча

После липкого, как вишнёвое варенье, странного романа с Розой, Пете нужен был серьёзный ремонт. Роза оставляла на пальцах навязчивую сладость, от которой не помогало ни мыло, ни призывы к здравому смыслу; внутри всё зудело, особенно по выходным.

Ремонт начался в прокуренной квартире на окраине, куда коллега пригласил его «на пульку». Хозяин дома, заядлый преферансист, принимал гостей в облаке тяжёлого табачного дыма. Единственное оправдание дымовой завесы можно было найти в том, что он курил хорошие сигареты. В основном, BT.

Петя стал бывать там каждое воскресенье, регулярно проигрывая небольшие суммы денег.

Преферанс был идеальным лекарством: холодный расчёт, строгая иерархия мастей, почти математическое отсутствие сантиментов и великолепный жаргон.
В дыму сражений его глупая связь с Розой постепенно превращалась в невнятный сон. Здесь за столом всё было честно: взятку отдал — без взятки остался. Никаких двойных смыслов.

Однажды, в самый решающий момент, когда Пете выпал мизер, дверь скрипнула. Свежий сквозняк на мгновение разогнал дым, и в проёме появилась женщина. Она не была похожа на обитательницу этого мужского аквариума — лёгкая, в аккуратном пальто, с ясным взглядом. Хозяин представил её как сестру.

В ней не было «вишнёвой липкости». Напротив, от неё веяло удивительной здравостью.

Когда она собралась уходить, Петя как раз сакончил очередную «пулю».

— Я вас провожу, — сказал он, вставая из-за стола к недоумению партнёров по игре.

Трамвай дребезжал, пробиваясь сквозь сумерки. Они ехали в Дарницу — район, который для Пети всегда был краем географии, куда ему было совершенно не надо ни по рабочим делам, ни по иной нужде.
Но, глядя на профиль женщины в отражении тёмного трамвайного окна, он вдруг почувствовал, что ремонт подходит к концу. На смену вязкому варенью приходил чистый, прохладный воздух.
Так он познакомился с Зоей.

Глава 19. Судьба

Она понравилась Пете сразу — с такой женщиной можно заводить детей.

Зое он понравился тем, что был остроумен, говорлив и честен. Хорошо играл на баяне — тоже плюс. Да и внешне они подходили друг другу.

— Наш совместный рост достигает трёх метров двадцати сантиметров. Мы с тобой достигли высоты саванного слона, — как-то пошутил он.

С точки зрения арифметики его анализ был безупречен. Зоя быстро сообразила, как пропускать его шутки мимо ушей, мило улыбаясь при этом.
Она стала жить с ним сразу — буквально в первую неделю знакомства. Скрывать связь они не стали.

Ей уже под тридцать, ему на три года меньше — кого стесняться?

Бури не было, но был рутинный, еженедельный роман.

Она ничего не ведала о Петиныx сомнениях: в начальную пору их прогулок у него были и другие связи — он метался. Зоя была одной из многих. И хоть он не был ловеласом, покончить с холостой жизнью не спешил. У разных женщин были разные достоинства и свои недостатки.

Они заочно конкурировали друг с другом, и Пете самому было интересно, чем закончится этот сюжет.

Первую половину августа они провели в Сочи — это было время липкого жара, вареной кукурузы и винограда. Жизнь наконец-то стала по-настоящему взрослой.

С трудом сняли комнату на Пионерской у бабки с тяжёлым лицом. Без печати в паспорте о браке никто комнату не сдавать не хотел.

Сорок минут до моря по раскаленному асфальту давались легко только первые три дня, потом этот путь превратился в ежедневный крестный ход ради соленой воды.

По ночам их терзали комары. И каждый раз, когда Петя касался Зои, кровать издавала резкий, издевательский стон.
Бабка ворчала: — Ишь, ненасытные… Моря им мало, винограда им мало! Больше неженатым парам не сдам.

Глава 20. Семья

Через два месяца после возвращения в Киев она сделала аборт у Фельдмана.

Петя об этом ничего не знал.

Когда она «залетела» снова, Зоя честно призналась, что ни на что не претендует, но аборт делать не будет. Возможно, это её последний шанс стать матерью. И рассказала про доктора Фельдмана и прежний аборт.

Глупо, но Петя почувствовал, что ревнует её к Фельдману. Видеть Зою так интимно, как того требовала процедура, Фельдман, по Петиному ощущению, не имел права.

Свадьбу сыграли в сентябре, сразу после отдыха в Ворзеле. Были самые близкие: родители с двух сторон и Зоина старшая сестра с мужем.

Неожиданно на свадьбе появилась Лена 2 с мужем.

Она была в городе и специально пришла в ресторан поздравить Петю и Зою, которую раньше никогда не видела.
Лена 2 поцеловала Зою и пожала ей руку где-то в районе локтя.

— Как ты узнала про свадьбу? — спросил Петя.
Вопрос был глупый: без Лены 1 тут, конечно, не обошлось.

Глава 21. Счастье

Через полгода у них родилась дочь Лиза. Зоя договорилась с доктором Фельдманом, чтобы он лично присутствовал при родах.

— Если всё пройдёт хорошо, передашь ему пятьдесят рублей в конверте, — проинструктировала она мужа, когда он вёз её на такси в роддом.

Роддом на рассвете — особое место. Запах йода, жареной капусты из столовой и пронзительный, тонкий детский крик, от которого внутри всё сжималось в холодный комок. Петя стоял в вестибюле, прижимая к груди пакет с передачей. В кармане жёг палец плотный конверт для Фельдмана.

Доктор Фельдман вышел к нему — усталый, с красными от бессонницы глазами, пахнущий спиртом и крепким чаем. Он вытирал руки полотенцем, и его пальцы, видевшие тысячи рождений, казались Пете пальцами бога.
— Дочка у тебя, папаша. Крикливая. В маму пошла, — Фельдман едва заметно улыбнулся, принимая конверт.

Петя перевёл взгляд на свои руки: «Вот и всё». Это были те самые руки, которые обнимали Розу в Алуште. Теперь эти руки будут держать пелёнки, авоськи с картошкой и руль детской коляски.

Потом родилась младшая — Людочка. Жизнь дорожала, и ставки у Фельдмана выросли. Вторая дочка обошлась на двадцать рублей дороже.

Петя был благодарен доктору. И денег ему было не жалко, хотя лишних не было. Но Фельдман иногда начал являться к нему во сне и всегда в образе Мефистофеля. Что настораживало.

Подрастая, девочки не добились выдающихся успехов в школе.

Петя возил их на гимнастику и на музыку.  Он их обожал.

Вечером девчонки могли забраться к нему в одно кресло и устроить весёлую потасовку.
«Только бы их никто не обидел», — думал заботливый отец, вспоминая собственные похождения в молодые годы, включая несостоявшийся роман с Розой.
Однажды он оказался в командировке во Львове. Нашёл адрес по записи в старом блокноте. Дом оказался красивым почти в центре города. Петя потоптался у подъезда и ушёл. В окне на втором этаже мелькнул знакомый силуэт. Или ему снова показалось? В любом случае, эта папка захлопнулась.

Зоя тихо гордилась своей семьёй. Вовремя разошлась с Андреем — и вот результат: её Петя и её девочки. А Андрей пусть пьёт и дальше, если жив ещё.

Но какой он был мужик!  После диковатого Андрея интимная жизнь с мужем была недолгой, а после свадьбу — исключительно по необходимости.

Жизнь с Софоклом, который вообразил себя Александром Македонским, имела свои особенности.

Петя полагал, что Зоя была по-настоящему счастлива.

Глава 22. Мазур

— Давайте спросим у Папы, — сказала Зоя.
В семье разгорелся нешуточный спор.
— Папа, арбуз — это фрукт или овощ?
— Это ягода, — ответил Петя.

Пока семья обсуждала столь неожиданный ответ, Петя вышел на балкон покурить.  Вообще-то он бросил под напором дочек — той единственной в мире армии, перед которой он капитулировал без боя и с искренним удовольствием. Но иногда прошлое требовало своего ритуала.

Удивительно всё-таки настроен человеческий механизм памяти. Пете скоро сорок, солидный возраст, а он до сих пор ловит холодок внутри при именах Тындя и Шмындрик. Их, скорее всего, и в живых-то нет, а они всё еще командуют им из глубин детства.

Он сидел на балконе, вдыхая ядовитый дым юности, и перед глазами, сквозь сумерки, проступал старый Евбаз.

В тот год в овощной на бульваре завезли арбузы. Огромную, немыслимую партию. Их свалили в гигантский железный ящик прямо у входа — этакий куб из металлической решётки, служивший одновременно и складом, и прилавком. На ночь хлипкую металлическую дверь запирали на пудовый замок.

— Сегодня идём на дело, — бросил Тындя, прищурившись. — Берем бахчу.

Петька арбузы не любил. Никогда не понимал этой липкой сладости, но в их иерархии «люблю — не люблю» не котировалось. Было слово «надо».

Выдвинулись всей шоблой около восьми вечера. Улицы опустели, город затих в ожидании темноты. Петьке не повезло: среди всех он был самым костлявым. Когда пацаны навалились и общими усилиями отогнули край железной двери, не трогая замка, образовалась узкая, колючая щель. Петька просочился внутрь, как макаронина.

В темноте ящика жил страх. Петя начал лихорадочно выкатывать тяжелые полосатые шары наружу, в руки друзей. Выкатил штук десять, не меньше, когда над бульваром разрезал тишину хриплый крик Шмындрика: — Полундра!

Вдалеке, подмигивая фарой, затарахтел милицейский мотоцикл. Ребята тут же отпустили дверь и щель захлопнулась, отрезав путь к отступлению. Топот убегающих ног стих за секунды.

Петька остался внутри. В сетчатой клетке, выставленный на всеобщее обозрение, как диковинный зверь. Он замер среди арбузов, вжавшись в холодный металл и почти не дыша.

Милиционеры протарахтели мимо. Свет фары скользнул по прутьям, выхватил из темноты полосатые бока плодов и... унесся дальше. Они ничего не заметили. Или не захотели замечать.

Петя медленно потушил сигарету о край пепельницы. Прошлое отпустило. Он встал и ушел с балкона в теплую глубину квартиры, где его ждали те, ради кого он бросил курить.

Глава 23. Быт

Одни выросли, другие состарились.
Петя повёл внучку в зоопарк и долго смотрел на питона. К тому в аквариум запустили белую мышку, и она дрожала в углу.
Питон не спешил. Он передвигался медленно, но неукротимо.
«Так же медленно и неукротимо прошла жизнь», — подумал Петя.

Дочки уже давно жили отдельно.
Их мужья интересовали Петю, как вчерашние сводки новостей, а связь с дочками шла в основном через Зою.

Теперь он почти пенсионер.

В его жизнь ворвался интернет — это была другая реальность.

Лена 1 вышла замуж и уехала на ПМЖ к мужу в Польшу. Она иногда наезжала в Киев и при каждом визите приглашала их в Краков.

Лена 1 и Зоя сразу подружились и с каждым годом перезванивались всё чаще.

А у Пети в душе росла обида, всё жёстче напоминавшая об украденных в молодости письмах.

«Или об украденной жизни?» — порой думал он.
В Краков с Зоей он не поехал. Жена привезла ему из-за границы модный галстук. Пошутила, что это новый поводок.  Петя надёжно укрыл его в чулане.

Жизнь с Зоей была размеренной.

По старой традиции ровно в девять вечера она целовала его в щёку и с чувством выполненного долга степенно удалялась в спальню.

С некоторых пор физическая близость стала ей неприятна, и Петя не настаивал, хотя начал испытывать дискомфорт.

Одно время он даже подумывал о любовнице. Но обманывать Зою не хотел.

К тому же любовницам ему было особенно нечего предложить, а за деньги — исключалось.

Глава 24. Дочки

Петя всегда был рядом. Его отцовство не ограничивалось дежурными вопросами за ужином; он проживал каждый шаг своих девочек физически. Он помнил тепло маленькой ладошки, когда впервые вёл Иру в садик, и ту смесь гордости и тревоги, с которой провожал её в первый класс. Но торжественный школьный сбор стал для него точкой невозврата.

Когда девятилетняя Ира, вытянувшись в струнку, звонко выкрикнула: «Всегда готова!» — в унисон с сотнями других голосов, Петя ощутил почти физический спазм. Его душа не просто ушла в пятки — она совершила унизительное путешествие по пищеварительному тракту. Ощущение было тошнотворным: будто его самое сокровенное, чистое продолжение только что добровольно нырнуло в чан с липким, казённым сиропом.

Петя не строил баррикад, хотя иногда держал под подушкой запрещённую литературу. Он не был открытым антисоветчиком, но ненавидел советскую власть всеми фибрами души. Даже не потому, что эта дурацкая власть была хуже других. В конце концов, жили они не хуже остальных, а это считалось эталоном нормы.

Его тошнило не просто от идеологии «каждому по куску», а от лицемерия, порождённого ею. Видеть, как его дочь становится винтиком в машине, где все думают одно, говорят другое, а делают третье, было больно.

Настоящий страх сковал его, когда он перевёл взгляд на младшую, Сонечку. Она видела триумф. В её глазах, устремлённых на старшую сестру, горел не просто восторг — там светилась первобытная, хищная решимость молодой рыси. Соня уже примеряла на себя алый шёлк, удостоверяющий принадлежность к стае.
Петя понял: если Ира вошла в эту реку по инерции, то младшая ворвётся в неё с боем. И он, стоя в душном актовом зале, внезапно осознал, что его «всегда рядом» больше не гарантирует их безопасности от того, что он искренне презирал.

Глава 25. Аттестация

На работе проводили аттестацию. Приехал какой-то фраер из Москвы.
— Какой общественной работой вы занимаетесь? — спросил он у Пети.
— Я работаю, — ответил Петя. — Я хорошо делаю свою работу.
— Этого мало, — сказал фраер.
— Тебя надо с Тындей познакомить. Или со Шмындриком, — неожиданно для себя сказал Петя.

Фраер взорвался и закричал на начальника отдела:
— Ты коммунист? Что творится у тебя в отделе?!
Начальник отдела, Исак Натанович, побледнел. Он судорожно поправил галстук, который внезапно стал ему тесен, и замер, не зная, то ли защищать Петю, то ли топить.
— У нас коллектив сплочённый!
— Сплочённый? — взвизгнул москвич, хлопая ладонью по папке с личными делами. — У вас тут не отдел, а заповедник политической близорукости! Кто такие Тындя и Шмындрик? Это подпольная ячейка? Псевдонимы западных кураторов?

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как кто-то сглотнул. Фраер открыл рот, закрыл его, снова открыл. Краска сошла с его лица, сменившись странным, почти детским недоумением.
— Сплочённый?.. — переспросил он шёпотом.
— Именно, — Петю понесло. — Вы вот из Москвы приехали, а глаза у вас… как у Тынди после недельного запоя. Тоски в них много.

Натаныч зажмурился, ожидая немедленного расстрела. Но вместо этого москвич медленно опустился на стул, отодвинул папку и потянулся за графином с водой.

Глава 26. Снова дочки

Петя молчал всю дорогу домой. Вечерний воздух казался слишком тяжёлым, а Ира впервые показалась бесконечно далёкой. Учить её правде Петя не мог, а терпеть ложь было невыносимо. Да и бесполезно — учителям дети верят больше, чем родителям. Каждый день, медленно, но неукротимо, система забирала у него дочь.

Дома, когда Сонечка убежала играть в «приём в пионеры», Петя всё-таки подозвал старшую к себе. — Ира, — начал он, глядя, как солнечный зайчик прыгает по кухонной клеёнке. — Ты ведь понимаешь, что это… ну, игра такая. Ира удивлённо подняла брови. На её шее всё ещё алел новенький, тщательно отглаженный галстук. — Пап, ты чего? Это же важно. Нам вожатая сказала, что теперь мы — пример для всех. Теперь нельзя просто так бегать или… ну, быть как маленькие.

— Пример для кого, Ира? — Петя почувствовал, как в груди снова заворочалось то самое липкое чувство из актового зала. — Ты должна быть собой, а не примером из методички.
— Ты просто не понимаешь, — Ира вдруг нахмурилась, и в этом жесте Петя с ужасом узнал непреклонность своей тёщи. — Ты всегда говоришь, что надо быть честным. Вот я и буду. Честной пионеркой.

В этот момент в кухню вихрем влетела Соня. Она соорудила себе подобие галстука из красного кухонного полотенца, заколов его бабушкиной брошкой. — Папа, смотри! — закричала она, вскидывая руку в салюте. — Я тоже готова! Бабушка, научи меня правильно говорить «всегда»! — А ты любишь бабушку? — глупо спросил Петя. — Конечно! — неожиданно девочки ответили в унисон. — Она добрая.

«Добрые бабушки бывают только в сказках», — подумал Петя. Свою мысль он решил не озвучивать.

— Ладно, девочки, — тихо сказал он. — Учитесь. Только помните: галстук — это галстук. А вы — это вы.

Они уже не слушали. Самое дорогое, что было в жизни у Пети, на долю секунды стало чужим. Земля ушла из-под ног — и вернулась не сразу и совсем другой.

Глава 27. Подруги

Шум застолья — звон бокалов, нестройные крики «Горько!» и полублатное представление модного свадебного оркестра — постепенно превратились в фоновый гул. Мужчины, оживлённо потянувшись к графину с «беленькой», постепенно переставали замечать своих жен.

Две Лены переглянулись. В их взглядах уже не было той неловкости, что сковывала их в первые полчаса встречи. Они синхронно, не сговариваясь, поднялись из-за стола и вышли на веранду, где пахло бензином и свежескошенной травой.

— А ведь если бы не наш дом на Борщаговке, мы бы друг друга и не узнали, — тихо сказала Лена 1, поправляя кулон на груди.
— Да уж, — отозвалась Лена 2, — судьба тогда знатно над нами подшутила. Помнишь, как мы делили одного жениха на двоих? Скажи, у тебя с ним было?
— Было, — ответила Лена 1. — Настоящее индийское кино у нас было: с песнями, плясками и морем фальшивых слёз.

Они начали вспоминать ту самую осень, когда жизнь заставила их, совершенно разных и чужих людей, делить лифт в одной парадной.

— Ты тогда мечтала о красных туфлях, — улыбнулась Лена 2. — Туфли-то купила? Лена 1 рассмеялась: — Купила. В первый же вечер мозоли убили мечту моей юности.

— А ещё ты обещала познакомить меня с классным парнем, — продолжала Лена 2.

— И познакомила, — сказала Лена 1. — Идём! Нас там потеряли. Сейчас мы вернёмся и так крикнем «Горько!», чтобы у него в ушах заложило. Пусть знает, кого потерял.

Глава 28. Снова Лена 2

Ленинград научил её многому, но главное — он научил её держать спину так, будто в позвоночник вставлен стальной стержень. В нарядном зале киевского ресторана, на фоне пышных родственниц в клетчатых колготках, скрипучем кримплене и с высокими начёсами, Лена казалась существом с другой планеты — тонкой, полупрозрачной и пугающе спокойной.

Когда Ленка 1 написала ей о свадьбе Пети, в груди что-то кольнуло. Это не была боль утраты, скорее — мелкая, зудящая досада, как от занозы, которую давно пора вытащить. Жизнь забирала что-то пусть уже не нужное, но её, родное, как плюшевого мишку из сладкого детства.

Она приехала сюда не за тем, чтобы устраивать сцены. Ей нужно было последнее доказательство. Ей нужно было закрыть, пусть не плотно, дверь, которая годами хлюпала на ветру.

Лена скользнула взглядом по невесте. Надёжная, земная, крепко стоящая на ногах. От неё даже на расстоянии веяло ароматом хорошего воскресного обеда, свежевыстиранного белья и будущих пелёнок.

Глядя на неё, Лена вдруг отчётливо поняла: Петя не искал тихую гавань. Он искал бетонный причал, к которому можно пришвартоваться намертво, чтобы больше никогда не испытывать качки.

«Так выглядит настоящее счастье», — подумала она.
Она наблюдала за ним из своего угла. Вот он неловко поправляет слишком тугой узел галстука, вот натянуто улыбается гостям, выслушивая очередной тост про «крепкую ячейку общества». В его глазах не было пожара — только покорность человека, который устал бороться.

Когда пришло время поздравлений, Лена подошла к нему. Воздух вокруг неё казался прохладным и звонким. — Будь счастлив, Петя, — тихо сказала она.

Она коснулась губами его щеки — мимолётное, почти невесомое движение. Он на миг замер, и ей показалось, что он узнал этот запах — запах ленинградского ветра, перемен и мокрого асфальта. Запах жизни, которую он так и не решился прожить.

«Бедный Петя», — подумала она, видя, как Зоя собственнически поправляет на нём пиджак. — «Теперь всю жизнь, до самого конца, ты будешь клеить обои, закупать картошку на зиму и обсуждать сорт рассады. Ты спасён, Петя. Поздравляю!»

Она ушла раньше, чем подали сладкое, унося с собой прошлое.

Глава 29. Последняя встреча

Чем больше дано человеку, тем больше ему предстоит потерять. Юность мелькнула, как киножурнал «Фитиль»: предсказуемо, быстро и бесследно.

Мамины наставления, папина нежность.

Смешной поцелуй в седьмом классе не в счёт.

Потом был Вовка в шестнадцать лет. Первый неловкий секс. Удовольствия — ноль.

В Петьке она сразу нашла родного человека. И дело здесь не только в физиологии. У него было достоинство, которое она ценила превыше всего – с ним можно было разговаривать, ничего не объясняя. И что ещё важнее – с ним было интересно молчать.

Но всё изменил Ленинград. Там скучать было некогда.

Даже в училище, где было много красивых девчонок, Лена была заметной фигурой. За ней стал ухаживать атлетичный Максим с третьего курса. Но она его избегала. Когда в общежитие ей сообщили, что её дожидается молодой человек в фойе, она просто не вышла.

А Петя на её письма ни разу не ответил. И жизнь ушла в сторону.

Супружеские годы пролетели как одна короткая жизнь. Первый муж оказался жестоким человеком. Ухаживал красиво, а потом каждый день отрезал по кусочку души, одновременно калеча тело. Второй — хороший парень. Старательный. Лена ему изменила лишь однажды с аккомпаниатором в студии.
Профессионально она состоялась. А в личном? Как есть, так есть.
И вдруг этот странный звонок ниоткуда.

*******************************************

Как-то Петя зашёл в интернет и набрал в поисковике данные Лены 2. Оказалось, что она уже давно живёт в Америке — где-то в Милуоки.
Петя посмотрел фотографии этого города и закрыл браузер. «Чего Ленку туда занесло?» — подумал он.
Петя нашёл её телефон, и они связались по скайпу. Поболтали минут двадцать.
— Включи камеру, — попросил он. Ленка отказалась. Интересно, как она сейчас выглядит?
— У меня две дочки, — сказал Петя. — А у тебя дети есть? — У меня их не меньше сорока. Почти все девочки.
Наступила пауза.
— У меня своя студия, — пояснила Лена. — Учу детей танцевать. Потом добавила: «Чтобы тоже были такими счастливыми, как я».
— Спасибо, — сказал Петя. — За что спасибо? — За всё. И за то, что не включила камеру.
Это был их последний разговор — больше говорить было не о чём.
По электронной почте, как и обещал, Петя переслал ей свой рассказ, начинавшийся с главы под названием «Петькина любовь».
Прочитав это название, Лена 2 долго смеялась.
Боже, какие они были дураки!

Глава 30. Снова Голос Пети

На самом деле, я и есть тот самый Петька, о котором выдуман этот рассказ.

Я люблю мою жену Зою. И я об этом помню.

Мы стали идеальным механизмом: за годы совместной жизни мы ни разу не подвели друг друга, как не подводит проверенный швейцарский нож. Или ножницы. Но в какой-то момент, когда мы окончательно стали «своими», из отношений ушла химия, оставив после себя лишь чёткую арифметику быта: графики дежурств у кроваток, списки покупок, сухие поцелуи в щёку перед выходом.

Когда Зоя мною особенно довольна, она любит погладить ладошкой моё лицо. Похоже на то, как я поощряю нашу собаку, но я не против.

Зоя думает, что она командир. Я не развеваю этот миф — так легче жить.

Ленку я вспоминаю не только потому, что у ней красивое тело. Когда я касался её, мне так сносило башку, что я забывал обо всём на свете.

Но дело не только в красивом теле, хотя и в нём тоже. Между нами проскакивала искра даже в минуты молчания. Потом минуты растягивались в часы. Потом наступало утро.

Но её нет рядом. Любить отсутствие — это как смотреть кино про бандитов. Всех убивают, а тебе не страшно.

Такое кино смотреть интересно. Однако отсутствие страха приносит покой, но не приносит счастья.

Мой шеф ждёт, чтобы я написал ему докторскую. Зоя ждёт круиз по Средиземноморью. А я жду весны, хотя знаю, что за ней будет ещё одно лето, после которого придёт осень.

Тоже неплохо.

Глава 31. Зоя

Её дурачок всю жизнь пытается разглядеть океан в луже. Он вечно ищет глубину там, где всего лишь мутная вода и отражение фонарей, так и не поняв своего истинного счастья.

Без неё он бы просто рассыпался — превратился бы в бесформенную кучу пыли, осевшую по углам чужих квартир. Зоя дала ему не просто жизнь, она дала ему каркас: крепкие стены дома, хрустящие от чистоты рубашки и, самое главное, законное право называться отцом. Она собрала его по кусочкам и склеила своим терпением.

Он каждый вечер замирает у окна, словно ждёт от жизни чего-то большего — какой-то великой искры или божественного откровения. Но Зоя-то знает правду: искры только портят вещи и жгут дорогую обивку мебели, а ей нужен уют, предсказуемый и плотный, как шерстяное одеяло.

Тишина в спальне — это её поводок. Он кажется мягким, почти невидимым, но на самом деле он короткий и надёжный. Она не имеет права его потерять, поэтому держит крепко, наматывая каждый прожитый день на кулак.

Однажды «дурачок» поднял бурю в стакане воды. Ни с того, ни с сего он потребовал развода. Голос его дрожал, но взгляд был полон решимости сорваться в ту самую лужу, которую он считал океаном.

— Конечно, — спокойно ответила Зоя, даже не подняв глаз от вязания. — Прямо завтра и пойдём. Только вещи твои сначала соберу, чтобы ты перед людьми не позорился.

Первую половину ночи она плакала — тихо, в подушку. Так, чтобы ему стало стыдно. А вторую половину ночи она обнималась.

Она обвивала его, как плющ обвивает старый забор, возвращая себе право собственности. Он растаял, размяк под её руками и даже осмелился положить ладонь ей на бедро. Но Зоин мозг, этот безупречный часовой механизм, был начеку.

В самый ответственный момент она отстранилась, оставив Петю на голодном пайке. «Так надёжнее!» — подумала она. Мужчина должен чувствовать лёгкое недоедание, тогда он никогда не уйдёт от накрытого стола.

После замужества дочки разъехались, создали свои гнёзда, но незримая пуповина никуда не делась. Они звонят ей по пять раз в день, словно сверяя с ней часы своей жизни.

У Зои на всё есть готовый ответ, а к каждому их ответу — новый, ещё более острый вопрос. Зоя способна подчинить себе любую беседу, любого гостя и любого случайного попутчика. Она выстраивает мир вокруг себя по линейке, и горе тому, кто решит выйти за поля.

И только таракан Шустрик остаётся вне её юрисдикции. Этот рыжий прусак — единственный в доме, кто плевал на Зоин график. Он приходит и уходит, когда вздумается, не спрашивая разрешения.
Зоя уверена, что это он надоумил Петю на развод.

Глядя на Шустрика, Зоя иногда испытывает странное чувство, похожее на уважение, которое безуспешно пытается подавить тапком.

Глава 32. Финал

Это не было шумным застольем. Они возникали в кухонном полумраке, как старые фотоснимки в ванночке с проявителем.

Лена 1 всё так же крепко сжимала в кармане украденные письма. Лена 2 стояла у окна, пряча лицо в тени — тонкая, холодная, вечно ускользающая. Бабка из Сочи ворчала на скрип половиц, а покойная портниха в потемневшем цветочном платье беззвучно шила саван для чьих-то иллюзий.

Зоя хозяйничала и здесь. Она расставляла чашки и улыбалась гостям.

Они ждали Петю. Каждой из них было что ему сказать.
Но Петя не пришёл.

В то самое время, когда на кухне остывал чай и тикали часы, он был далеко.

Он снова стал шкетом с Евбаза. Его плот, сколоченный из гнилых досок дворового забора, уверенно резал мутные воды котлована.

На берегу собралась вся шайка, а Тындя размахивал своим знаменитым картузом, как знаменем с улицы Декабристов. Было видно, что он гордится дружбой с Петькой.
А рядом стоял Юрка — вечно молодой, ещё не узнавший тяжести пелёнок и груза лет. Под ними не было грязной сточной канавы. Там, под плотом, пульсировал настоящий, бездонный океан.

Мудрый Софокл остался дома под одеялом вместе с фонариком.

Глава 33. Постскриптум

Когда Петя рассказал свою историю Шустрику, то задал всего лишь один вопрос:

—Не понимаю, — сказал Шустрик, — Зачем тебе Роза?
Петя и сам не знал.
— Это тоже часть моей жизни, — ответил он Шустрику. — Не такая уж мелкая, раз я помню о ней через тридцать с лишним лет.

Воспоминания о Лене 2 пробуждали печаль. Не острую, скорее, тягучую, как ириска.
Но, возможно, из-за смеси вины и неприязни, мысль о Розе тревожила даже больше, чем печаль. 
Петя хотел поделиться этим с Шустриком, но тот уже не слушал.

Слишком много деталей для мудрого таракана.