Дом, в котором- не про строение, про внутренний св

Иногда я вступаю в переговоры с собственным мозгом. Уговариваю его, будто бы всё, что я вижу и чувствую, — лишь иллюзия. Что идеи, бережно уложенные в меня родителями и — позвольте так выразиться — «совковым» воспитанием, утратили актуальность. Они потрескались, как старый левкас на картине, которую больше не реставрируют. И я спрашиваю себя: а было ли это правильно? Та картина мира, собранная по кусочкам из детских книжек с яркими, добрыми картинками? Из повествований, где добро непременно торжествует, где мир уютен и предсказуем, а человек — создан по образу и подобию… Всё остальное казалось ошибкой, сбоем в программе, чем-то чужим и пугающим.

Но реальность вносит свои правки. Вот сегодня увидела  ролик, где взрослые уже подростки громко хохочут над  историей о матери. Меня буквально передёргивает. Мозг тут же включает режим утешения: «Это не правило, это досадное исключение. Настоящих, хороших детей — большинство».

А потом я открываю книгу. Мариам Петросян, «Дом, в котором…». И погружаюсь в мир, который мой внутренний цензор отказывается понимать. Грязь, сигареты, алкоголь, галлюцинации, кулачные законы и сломанные судьбы - как пишет автор- «недособранных» детей. Но странное дело — это не журналистский репортаж о пороке. Это что-то вроде тоски по нему. Романтизация хаоса. Здесь зло не осуждается, а исследуется с почти болезненным любопытством. Читаю. Откладываю с чувством оскомины. Но тени героев не отпускают, и я возвращаюсь к обложке. Ведь поклонники книги говорят: «Каждый видит то, что хочет». И я снова веду диалог с мозгом: а может, это я не хочу видеть правду? Может, мир всегда был таким — жестоким, сложным, неудобным, — а мои детские книги были лишь красивой ширмой?

Можно списать всё на время. Книга родилась в нулевые, но выношена в лихие 90-е. Возможно, автор, выживший в ту эпоху, просто выплеснул на страницы её боль и абсурд. И в этом мире, действительно, есть свои правила: своя честь, готовность помочь своему, круговая порука. Но это — законы тонущего корабля, где единственной ценностью стало само выживание корабля, пусть даже он давно превратился в плавучую развалину. На первый план неизбежно вылезает плесень — пошлость, разруха умов и тел, цинизм как единственная форма защиты.

И тогда приходит горькое осознание. То, что дорого мне — тихие экскурсии в прошлое, размышления о вечном, — не находит отклика у поколения, чьим манифестом стал смех над отцами, культ сиюминутного «кайфа» и своих, не прописанных ни в одном учебнике, «понятий». Я вдруг остро чувствую ход времени. Не просто возраст, а именно — отставание. Я как старый дом, с которого осыпается штукатурка, в чьих балках завелась моль, а на железных скобах проступает ржа.

Для них, этих "новых" людей, чувствующих себя свободными от груза прошлого, мой «тёплый ламповый мир» — музейный экспонат. Интересный, может быть,- как курьёз, - но абсолютно неживой. И когда звучат разговоры о конце света, мне кажется, я понимаю, о чём речь. Это не гром и апокалипсис. Это — тихое угасание. Чем дальше мы от того изначального Света Рождества Христова, чем меньше его остаётся в душах, тем холоднее и безрадостнее становится общая картина. Страшно не за себя. Страшно за тех, кто будет жить после. За мир, в котором не останется даже памяти о том, что доброта — не слабость, а свет — не метафора.

Мой мир, как та самая книга с цветными картинками, стоит на полке. За стеклом. Мир же за окном — иной. Он груб, резок, пахнет пылью, гарью и одиночеством.Там - волчьи законы и романтизация этих законов.
 И я разрываюсь между двумя правдами: утешительной сказкой детства и горькой прозой «недособранных» людей. Ведь "недособранность"- это не про физическую инвалидность, это про внутренние установки, мораль и ценности. И дом, в котором- это не про строение, это про мировоззрение.

Где истина? Возможно, она — в мужестве видеть оба мира.
 В способности не отворачиваться от плесени, но и не забывать, что где-то ещё теплится свет. Даже если это всего лишь одинокая свеча на сквозняке времени.
Главное- найти этот свет.