Сложный цветок

Зимой свет в моей мастерской стоит мутный, серо-желтоватый, как старое воспоминание. От холода кисти слегка звенят, а краски застывают в банках — будто и они больше не хотят двигаться. В углу, у батареи, стоит одна особенная работа. Стоит, отвернувшись к стене, будто ей стыдно.

Когда-то я гордо называла её «Танцовщица». Теперь это… ну, бесформенная масса. Но честно говоря, мне она всё равно нравится. В ней столько беззащитности, сколько я сама иногда чувствую.

«Мир жесток к старикам», — говорил мой старый преподаватель. Я пока не старая, но уже достаточно взрослая, чтобы чувствовать его правоту. Мир вообще не любит тех, кто не умеет вовремя притворяться лёгким и простым. А я — сложная. Мне говорили: «Какой ты сложный цветок», — будто это диагноз.

Недавно ко мне заглянул куратор из музея — молодой, уверенный и слегка неуместный в этой облупленной, пахнущей скипидаром комнате.
— Давайте работать вместе, — начал он.
— Над чем? — спросила я, отрывая глаза от палитры.
— Над деньгами.
Я рассмеялась.
— Их нет.
— Должны быть, — сказал он со странной серьёзностью.

Мы посмотрели друг на друга, как два актёра, забывшие реплику. Его глаза говорили: «Я не знаю, зачем сюда пришёл». Мои отвечали: «А я — зачем сейчас нахожусь здесь».
Он ходил по комнате, рассматривал картины. Среди них — и та, отвернувшаяся к стене.

— Что это?
— Это не танцовщица. Уже нет.
Он наклонился ближе, долго молчал, потом неожиданно сказал:
— Какой сложный цветок.

Я усмехнулась. Мужчины — неисправимые романтики, когда дело касается катастроф.
Когда он ушёл, я налила себе чай из старого эмалированного чайника и долго смотрела в окно. Там кто-то чистил тротуар от снега — ритмично, как по метроному. Я вдруг вспомнила одного человека из прошлого — "человек-возможность", возможность, которая могла меня спасти. Но тогда я выбрала не спасение, а гордость. И пусть.

Иногда, когда накатывает меланхолия, я думаю: «Что же делать?» — и внутренний голос отвечает — «Следовать линии судьбы». Да, именно так. С чувством ответственности и с юмором, потому что без них жизнь слишком скупа.

Позже, в ту же ночь, я подошла к своей «Танцовщице», сняла с гвоздя и повернула лицом к себе. Сняла старую пыль, взяла тонкую кисть — и дорисовала ей улыбку. Едва видимую, чуть цепляющуюся за уголки губ.

Теперь она улыбается — не мне, а себе.

И знаете, это чувство… будто гнев судного дня швырнул меня на скалы, а я там — вместо того чтобы разбиться — вдруг встала и пошла дальше.

Может, и мир по-прежнему жесток к старикам, и к художникам, и к «сложным цветкам».
Но пока я могу шутить над собой и исправлять старые картины, я ещё дышу.

А дышать — это уже форма искусства.