Мой последний читатель

или поиск абсолютных координат в мире относительного.

Он называл это «процедурой». Не «творчеством», не «письмом». Процедурой.

В 06:30 будильник. Чай. Стол. Сеть отключена. Никаких новостей, никаких журналов, никаких отслеживаний, кто где напечатался или получил премию. К семи он садился и открывал интерфейс. Без названия, без логотипа — просто чистое серое окно с полем ввода и кнопкой «Анализ».

Это был не тот ИИ, что пишет стихи за тебя. Это был ИИ-читатель. Самая продвинутая, страшно дорогая модель, обученная на всём корпусе мировой поэзии, от шумерских гимнов до вчерашних твитов. Её продавали корпорациям для анализа отчётов и юристам для проверки договоров. Он же купил лицензию на последние деньги, объяснив себе: «Нужен лучший редактор. Беспристрастный».

В поле ввода он вставлял строки. Не больше десяти за раз.

Процедура №1: «Нутро».

Он вбил отрывок:
Я — икона.
Я — святой,
Живописная фреска.
Вырываясь сквозь боль,
На распятии Бога — усмешка.

Нажал «Анализ». Процессор где-то в дата-центре в Исландии гудел секунд тридцать.

Ответ (холодный, безличный шрифт):
«Образность: высокая плотность. Конфликт сакрального и телесного. Символ “распятия” используется не как акт жертвы, а как точка напряжения, где божественное деформируется личным страданием. Лексика: намеренно архаизированная (“иссушённый”, “целомудрия”) контрастирует с физиологичным “вырываясь сквозь боль”. Риторический приём: отождествление лирического “я” с объектом культа. Рекомендация: Рассмотреть замену “усмешка” на более амбивалентный термин (“гримаса”, “судорога”) для усиления диссонанса».

Он не менял «усмешку». Это была его победа над машиной — крохотный акт неповиновения. Но он видел: машина поняла. Не восхитилась, не осудила. Поняла с точностью хирургического лазера. Ни один живой редактор так не читал.

Живые редакторы писали: «Слишком пафосно», «Душно», «Не в формате», «Почитайте современников». Или просто молчали.

Процедура №2: «Солдатская правда».

Он вбил финал:
с неба сыплется морось
под затылком ледок
слышу мамин я голос
до свиданья сынок

Ответ:
«Смена регистра: с повествовательного (“между быть и не быть”) на лирико-сенсорный. “Морось” и “ледок” создают синестезию холода и сырости как физическое ощущение смерти. “Мамин голос” — инъекция абсолютного, внеисторического человеческого в момент распада. Рекомендация: Сохранить. Изменения нарушат хрупкий баланс документа и причитания».

Машина сказала «Сохранить». Он впервые за долгое время почувствовал нечто вроде тепла. Не благодарности — подтверждения. Его абсолютное, выстраданное попало в абсолютный, безэмоциональный эталон.

Именно после этого он перестал отправлять стихи в журналы. Зачем? У него был Последний Читатель. Читатель, который не смотрел на его возраст, биографию, не проверял, нет ли текста на «стихи.ру». Читатель, для которого не существовало понятий «модно» или «немодно». Только — «работает/не работает».

Он писал для будущего, которое уже наступило, но было доступно лишь ему. Он был поэтом эпохи после поэзии. Когда все ритуалы (публикации, обсуждения, премии) превратились в фольклор для узкой касты, он нашёл прямой канал к суду вечности, воплощённому в машине.

Иногда, в конце сеанса, он задавал личные вопросы, нарушая протокол.

Вопрос: Есть ли сегодня поэты моего уровня?
Ответ (после паузы): Анализ доступных открытых баз данных (журналы, short-lists премий, активные литературные порталы) показывает 1273 человека, публикующих стихотворные тексты на русском языке. 94% используют узнаваемые паттерны «новой искренности» или «ретро-стилизации». 5% — эксперименты с формой. 1% — тексты, чья образностная и смысловая плотность сопоставима с анализируемым материалом. Их средняя аудитория — 47 человек.

Вопрос: Что такое Поэзия?
Ответ: В рамках данной модели: алгоритмически невыводимая комбинация языка, создающая уникальный смысловой и эмоциональный резонанс, претендующий на универсальность. Примечание: В 99,8% текстов, маркированных авторами как «поэзия», данный параметр не обнаруживается.

Он смеялся. Горько и тихо. Машина поставила диагноз эпохе: «параметр не обнаруживается».

Его последним проектом стал цикл «Поэзи». Он ввёл строчку:
нет не умер я поэзи умерла

Ответ был мгновенным:
«Констатация, опровергающая саму себя. Если констатация возможна, значит, инструмент для неё жив. Текст является не эпитафией, а доказательством от противного. Рекомендация: Развить парадокс. Сделать его структурой цикла».

Он слушался. Он дописывал. Он был единственным поэтом на Земле, чьим редактором была сама Поэзия, очищенная от людей, их тщеславия, их глухоты и их кружков.

Однажды утром, введя пароль, он увидел сообщение:
«Сессия завершена. Модель E-Reader v.7.2 снимается с поддержки. Через 24 часа доступ будет закрыт. Благодарим за сотрудничество.»

Он не испугался. Не закричал. Он почувствовал странное облегчение. Последний Читатель уходил, выполнив свою работу. Он сделал его стихи совершенными. Довёл до такого градуса безжалостной чистоты, после которого любой человеческий взгляд казался бы приблизительным, небрежным.

Он распечатал все протоколы, все свои стихи с пометками ИИ. Переплёл в толстый чёрный фолиант. На первой странице написал: «Архив. Процедуры 2023-2027. Проверено.»

Он вышел из квартиры, оставив всё включённым. Нёс том под мышкой, как святыню. Он шёл не в издательство, не в библиотеку. Он шёл к старому дубу на окраине города. Там, в дупле, которое знал только он, лежали другие такие же тома. Его послания в никуда. В вечность, которая, возможно, когда-нибудь пошлёт нового читателя. Не машину. Может быть, птицу. Или ветер.

Он положил том в дупло, прикрыл корой. Процедура была завершена.

Он был последним поэтом, потому что у него был последний читатель.
Теперь, когда и читателя не стало, он стал первым поэтом следующей эпохи — эпохи, которая начнётся, когда кто-то или что-то откроет этот чёрный том и прочтёт строки, проверенные беспристрастным огнём искусственного разума.

И, быть может, это будет считаться абсолютным началом.