Русалка

Было это так давно, что никто не верит, что оно было. Было – не было, теперь не узнать, только люди зря говорить не станут.

В далеком 39-ом году служил в танкистах на Дальнем востоке сержант Носков Вася. Да не просто танкистом – заряжающим на машине командира роты.

Вот и случилось однажды Васе во время боев на Халхин-Голе заменить раненного осколком ротного. Нельзя было в тот момент командирской машине из атаки выйти, вся танковая рота могла остановиться, Вася и принял команду на себя.

Смяли Васины танки с фланга японский батальон, вдарили огнем и гусеницами в тыл окопавшимся японцам так, что покатились они к лихой матери в страхе окружения и погибели. Да тут еще наши главные силы с фронта нажали, дело и кончилось.

Васе за ту атаку командующий, товарищ Жуков, перед строем орден «Красного Знамени» объявил, а после увел к себе в палатку, стакан коньяка до краев налил и выпить приказал. Руку пожал и  сказал, что отправляет его в Москву, орден получать, а оттуда в Орел – в танковое училище, быть ему орлом-командиром на роду написано.

Ехал Вася через всю Россию две недели, радовался – Москву посмотрит. А посмотреть толком и не удалось. На вокзале встретил его строгий лейтенант  и увез на автомобиле в Кремль.  Только по дороге столицу и увидел. В Кремле Васю в комендантской роте покормили,  в баню сводили, и спать уложили.

На другой день сержанта Носкова включили в группу командиров – дальневосточников и   к товарищу Калинину отвели. Товарищ Калинин Указ Президиума Верховного Совета зачитал, ордена вручил, руки всем жал, а Васю еще и по плечу похлопал. Сказал: «Молодец!». Вася, как маков цвет покраснел и «Служу трудовому народу!»  рявкнул.

После героям-дальвосточникам Красную площадь и  Мавзолей  товарища Ленина показали. Пионеры им цветы дарили, а девушки так смотрели, что дальневосточники чуть головы не потеряли.
Потом был торжественный обед, и командиры разъехались, кому куда положено было, а к Васе подошел тот же строгий лейтенант, вручил предписание, увез на вокзал и на поезд посадил.  Народ в вагоне встретил сержанта-дальневосточника с орденом так, что Вася испугался – либо в водке утопят, либо женят, пока до Орла доберется. Но обошлось. В Орле вышел на перрон трезвым и неженатым. До училища добрался, а там Носкова определили курсантом во второй учебный взвод первой роты.

И началась учеба.  Учили крепко, но Васе интересно было, военная служба давалась ему легко и с удовольствием. Через год был он отличник и заместитель командира учебного взвода.  Начальство хвалило, друзей – получилища, чего еще?

 И тут, аккурат в конце мая сорокового года, послали его в подшефный колхоз с командой из двух курсантов пособить с ремонтом движка на местной электростанции. Движок старенький, но ферму колхозную тянул, да свет давал. А тут встал и председателю – хоть плачь, хоть вешайся. А район ни мастеров, ни запчастей не шлет. Ну, председатель к шефам.  Прискакал к начальнику училища – выручайте, товарищи дорогие, а мы и молочком и еще каким витамином ребяток поддержим, чтоб родная Красная Армия только крепла. Дал начальник приказ, Васю с помощниками и командировали на три дня.

Долго ли, коротко ли ехали, к вечеру добрались до колхоза. Осмотрели двигатель, электростанцию, колесо водяное, которое генератор крутит, да какая в потемках работа. Определил председатель ребят на постой в избушке смотрителя возле станции, прислал молока, хлеба, яичек ну и там еще чего из еды на скорую руку, чтоб на ночь с пустым животом не укладываться. Спокойной ночи пожелал, смотрителю дал команду ребят привечать, да и отбыл.

Смотритель, крепкий старичина с бородой по грудь и лохматыми бровями, разговоров разводить не стал, на стол собрал, бросил одному тулуп овчинный на лавку, другому одеяло ватное, а Васю на сеновал во дворе определил, буркнул, что-то вроде «приятно ночевать» да и сам на печку спать завалился.

Парни перекусили по-быстрому, хозяина беспокоить не стали, да и спать легли, кого куда положили.

Лежит Вася на сеновале, не спится ему. От сена дух идет - голова кругом, звезды на небе с кулак, месяц золотой полоской блестит, от реки ветерком тянет, лягухи надрываются – какой тут сон. Вылез курсант с сеновала, присел на бревнышко, ночью любуется. Вдруг слышит, плеск у берега, словно рыбина громадная хвостом по воде махнула, а потом смех девичий, как колокольчик серебряный.

  Любопытно Васе – кто это там ночью плещется, да подглядывать совестно. Только шумят за камышами у берега, хохочут, брызгаются. А потом затихло все, и запел кто-то тихонько. Слов не разобрать, мелодия простенькая такая, вроде колыбельной, только Вася от песенки той встал и пошел, словно ротный командир позвал. Идет на голос широким шагом, легко так, ровно. Голова удивляется,  куда это стеснение подевалось, и чего это он сорвался, а ноги сами несут, не остановишь. Так и вынесло его на крутой берег.

Глянул Вася и обомлел. По реке лунная дорожка серебром черненным переливается, над рекой ива лохматая наклонилась, ветвями по воде перебирает, а под ивой на камушке, в который лунная дорожка упирается, девушка сидит. Красоты невозможной. Профиль тонкий, коса в руку толщиной, коленки обняла и поет тихонечко. Платье на ней чудное, белое,  длинное до пят. И на сельскую комсомолку ну никак не похожа.

У Васи под сапогом камешек хрустнул, девушка на Васю глянула, ахнула и за иву бегом убежала. Вася к иве подскочил, сказать хотел, что, дескать, он ничего такого, что не пугайтесь, что он почти командир, что отличник боевой и политической, а язык не ворочается, словно онемел. Шагнул он под иву, как в шатер, а девушка там стоит, из-за ствола выглядывает, и не сердится, вроде. Скорее наоборот, смеется даже.

- Ты кто? - спрашивает.
- Вася. Носков Василий. Старший сержант.
- Вася - сержант, - хохочет девушка.
- Ничего смешного, - обиделся Вася, - я замковзвода и отличник, между прочим.
- Глупый ты. Красавчик, а глупый.
- Вот еще, что за ерунда. А вы из колхоза будете?
- Нет, я тутошняя. Дедушкина внучка.
- Смотрителя? С электростанции?
- Смотрителя? – опять хохочет, - он посмотрит, смотритель. Он мельник.
- Что-то мельницы я не видел, электростанция тут.
- Нет, мельница. И мельник при ней. Уж лет двести.
- Это мельнику двести лет? Так не бывает.
- Кто знает…
- Сказки это. Быть такого не может.
- Не может? А если я русалка, что скажешь замкомвзода?
- Русалки в сказках. Голые и с хвостом. И не бывает их вовсе.
- Фу, Вася, что ты за глупости говоришь. А еще отличник.
Тут зашуршало в ветках, и появились еще две девушки. На первую похожие.
- Ой, - говорят, - паренек. Солдатик. Сестрица, какого красавца отхватила. Песенку спела? Спой еще, может и нам повезет? Может, и к нам прибегут?
- Цыц, сороки. Я вам спою.  Так спою, тошно станет. Я дедушке скажу.
- Не говори, сестрица, дедушке, не надо. Мы же так, пошутили. Пойдем хоровод водить, а то ночь коротка, петух скоро пропоет.
Девушка к Васе шагнула, улыбнулась, в глаза заглянула и спросила тихо:
- Ну, что, Вася, не оробеешь с русалками хороводы водить?
Посмотрел Вася ей в глаза и понял – пропал. Совсем. Так бывает, когда танку в двигатель снаряд бронебойный попадает. Не спасти, не исправить. Только и остается, хватать личное оружие и покидать машину, если успеешь.
- Красные танкисты не робеют. Тем более хороводов.
- Не скажи. Из наших хороводов не все выходят. Смотри, закружим и в омут уведем. Оттуда обратной дороги нет.
- Это еще неизвестно, кто кого закружит. Я  кроссы в училище по десять километров бегаю. Меня хороводом не возьмешь.
- Ну, гляди, сержант, продержишься, пока петух крикнет, твое счастье. А нет – не обессудь, уведем, в омуте утопим.

  Сама в глаза смотрит, взгляд озорной, коварный. А Васе нипочем, только мороз по коже дерет. Взяла девушка Васю за руку, ладонь у нее легкая, прохладная, и повела.
 
Вышли девушки с Васей на берег, запели и в хоровод пошли. Все быстрее и быстрее. Замелькали звезды, месяц, река, небо. А Вася только девушке в глаза смотрит, не видел бы этих глаз, рухнул без памяти. Только и услышал - петух запел.

Очнулся Носков на берегу. Светает. Над водой туман стелется. Тихо. Нет никого, словно и не было. Огляделся Вася по сторонам, не поймет - было ночью что, или приснилось? Постоял, да к дому пошел. А у станции его старик-смотритель встречает. Смотрит ехидно, вроде в косматую бороду посмеивается, спрашивает: «Не спится, служивый? Чего поднялся ни свет, ни заря?»

- Воздухом подышать вышел. К речке.

- А, ну-ну. Глыбже дыши. Только, сторожко. У нас тут по ночам у речки зябко, ветрено. Иные бывало и до смерти додыхивались.

- Ничего, я крепкий. Меня так запросто не проймешь.

-Ну-ну. Иди, подымай свое войско. Скоро председатель примчится. Работа не ждет.

После завтрака разобрали курсанты генератор. Неисправность нашли быстро – обмотка перегорела, щетки износились. Рады бы ребята все исправить, да без замены неработающих деталей не обойтись. Отправил Вася одного курсанта в училище на колхозной подводе за генераторными щетками и проводом для обмотки, а с другим попросились в колхозе помочь. Дело летнее – один день год кормит и лишних рук не бывает. Поставил их председатель на покос, так ребята до вечера и проработали. В потемках уже вернулся из училища боец, привез щетки и провод. Отправились курсанты спать, генератор ремонтировать решили утром.

Улеглись все, а Васе не до сна. Еле дождался, когда заснули, поднялся и на реку бегом. Когда со двора выбегал, показалось старик в дверях стоит, Васе вслед смотрит. Оглянулся Вася, нет старика – показалось, точно.

Прибежал, нет никого на берегу. К иве подошел, тихо, дорожка лунная на воде. Сел Вася на камушек, загрустил, на воду засмотрелся. Вдруг над ухом голос серебряный: «О чем задумался, касатик?» Подскочил сержант, девушка вчерашняя стоит в двух шагах, улыбается.

- А я и не услышал, как вы подошли.
- Я не подходила, я здесь была.
- Вроде, не было никого на берегу.
- Говорила же, русалка я, могу исчезнуть, могу появиться.
- Сказки это, не бывает русалок.
- Да? Ну, гляди, сержант.

Улыбается Василий, смотрит на девушку снисходительно. Дескать, понятно, кокетничает барышня.
А девушка вдруг прозрачная стала и в воздухе растаяла. Онемел танкист. Головой потряс, руками воздух щупает перед собой, а сзади голос серебряный: «Вася, здесь я!» Крутанулся - нет никого, только смех колокольчиком ниоткуда: «Не поймал? И не поймаешь, не поймаешь!»

А Вася глянул на берег и сказал быстро: «Мельник идет!»

Охнуло в воздухе слева: «Где?», а Вася хвать воздух в охапку. Есть! Бьется в руках гибкое тело, а не видно ничего.

- Порядок в танковых войсках,- говорит Вася,- никуда от Красной Армии не денешься.
- Пусти!
- Ни почем не пущу!
Чувствует Вася, девушка затихла у него в руках: «Пусти, - шепчет, - задавишь, медведь».
А у сержанта шум в голове, набрался смелости, да и говорит: «Поцелуешь, отпущу!»
А из пустоты тихонько: «Если я тебя поцелую, пропадем оба. Я с тоски без тебя сгину, а ты никого боле полюбить не сможешь!»
- А мне никого кроме тебя и не надо. Люблю я тебя, как вчера увидел, понял – люблю. На всю жизнь.

- Дурачок, ты, Васенька, - слышит Вася и чувствует, обнимают его за плечи две легкие ручки и губы прохладные на своих губах. Впился он в них, аж мороз по коже продрал. Увидел - девушка появилась. Глаза закрыты, тянется к нему, оторваться не может. А потом спряталась у него лицом на груди, вздохнула и говорит: «Ну, все, пропали. Кто русалку поцеловал, тому назад дороги нет. Земных женщин ему не любить. Мне тебя теперь топить надо, а я не могу тебя губить, люб ты мне. Так у нас раз в тыщу лет бывает».
- Ну и чего такого? Я училище через месяц заканчиваю. Женюсь на тебе, да увезу отсюда.

Горько улыбнулась девушка: «Нет, любый мой, завтра последняя ночь русальная. Мне год по земле не гулять, в реку уйду с сестрами. Это если дедушка не узнает про нас с тобой. А узнает, так мне вовсе на берег не выйти. Чтоб русалка живого отпустила – такого у нас не бывает».

- Да, что ж это за дед такой, может сдать его куда следует? Да и делу конец.
- Колдун он, Вася. Казак-характерник из Запорожской Сечи. Слыхал про запорожцев?
- Так то было когда…  Здесь-то он чего делает?
- Двести лет назад, когда Запорожская Сечь заканчивалась, атаманы последние дали ему силу над всей нежитью речной и лесной и наказали двести лет службу нести на речных рубежах, Русь от ворогов беречь. Ждать лихую годину.
- Да какие тут вороги.
- Мы на Днепре жили, пока там электростанцию, Днепрогэс, строить не начали. Дедушка нас забрал и сюда привез. А сегодня сказал, назад поедем. Война на будущий год. На Днепре ему быть должно, двести лет истекает. Приходит время.
- Какая такая война на Днепре? Воевать мы, конечно, будем, но на чужой территории.
- Эх, Вася, дедушка никогда не ошибается.
- Голова у меня от тебя кругом идет - русалки, мельники, запорожцы, а теперь еще война. Постой, тебя зовут-то как? Хорош жених – как невесту звать не знает.
- Горислава…
- Красивое имя, не слыхал никогда.
- Старинное оно, сейчас так не называют.
- А почему ты мельника боишься?
- Он …
-Ну, скажи, скажи, мокрохвостая, э – кхе –кхе, я тоже послушаю, - вдруг сказал кто-то хриплым басом у Васи за спиной.

- Ой! – обмерла русалка.
Обернулся   Вася, мельник стоит в трех шагах. На длинную палку обеими ручищами оперся, бородища веником вперед торчит, плечи не старческие, взгляд лютый и ростом, вроде, выше стал. Не старик, тяжелый танк Т-35 пятибашенный перед атакой.

Затряслась русалка всем телом, а Вася спокойно так ее за себя задвинул, к старику грудью развернулся, и складки на гимнастерке под ремнем за спину согнал.

- Вы, товарищ дедушка, зря шумите. У нас с девушкой серьезные намеренья. Я на ней женюсь.

Старик набрал воздуха в грудь, Вася подумал, что ругаться будет, а старик захохотал пушечным басом, аж на горизонте громом откликнулось.

- Ну, Васька-сержант, насмешил, - только и смог сказать дед, когда отсмеялся, - брысь отсюда с глаз моих, пока не рассердил, тебе еще в генералы выходить, а то в склизь болотную превращу.

- Никуда я не пойду, - отвечает Василий.
- Ну и стой столбом, - согласился дед и легонько палкой по земле пристукнул.
Хочет Вася рукой – ногой двинуть, а не может. Одервенело все тело, не слушается. И язык не шевелится. Только и делов – слышит все и видит.

- Ну, Гориславушка, - говорит, старик эдак ласково, - подь-ка сюда, рыбанька. Я тебя приголублю. Забыла, милая, что я вам наказывал?

Подошла русалка к старику, голову склонила и трясется вся, плачет. У Васи сердце надрывается, хочет за девушку вступиться, а сделать ничего не может, стоит истукан-истуканом.

- Где сестрицы твои непутевые?
- Тут мы, дедушка! – пискнуло сбоку, и две девицы в обнимку из воздуха возникли. Трясутся со страху, глазищи с блюдце.
- Почему мне не сказали, что солдат тут вторую ночь крутится? Думали, не вижу?
- Прости, дедушка, мы ж только пошалить, хоровод поводить, - говорят  две сестрицы хором и ревут.
- Я вам повожу – пошалю.  А ну, марш в табакерку, посидите взаперти, авось поумнеете.

Достал старик из кармана резную коробочку, приоткрыл крышечку, да и присвистнул тихонько. Две девицы разом седым туманом над травой скользнули и в коробочку. А дед крышкой «щелк», и табакерку в карман спрятал.

- Ну, а ты, Горислава, не обессудь. Больше тебе по земле не гулять. Полюбила своего сержанта, и будя. Тебе в реку пора…
- Дедушка, - взмолилась русалка, на коленки пала, - прости, дозволь хоть ночку с ним догулять…
- Будя, нагулялась.
-  Дедушка, ведь только дважды с ним и виделась, ведь даже третьей  ночи не было…
- Цыц. Третья ночь? Ишь ты, шустрая какая. Ты еще в люди попросись.

Топнул старик ногой, подняло Гориславу, крутануло, только и увидел Вася, как мелькнул в воздухе громадный рыбий хвост с серебряной чешуей размером в детскую ладошку. Плюхнуло в воде сильно, гром бабахнул, молния в полнеба сверкнула и пошел плотный ливень стеной.

Подошел дед к сержанту, руку на плечо положил. А у сержанта то ли дождь по лицу течет, то ли слезы. Говорит ему старик хриплым басом:

-  Ну, вот и все, Васька. Хватит дурака валять. Твое дело воевать, а не с русалками куролесить. Гориславу не вспоминай, как не было ее. Хотя, мнится мне, разок может и свидитесь…

Махнул рукой, подхватило Васю ветром и сдуло с берега, как и не было.

Очнулся сержант на сеновале, рассвет в полнеба и петух кричит.  Выбежал на улицу, никого. В дом заскочил, нет старика, курсанты спят. На реку сбегал, никого, только ветер зыбь по воде гонит.

Вскоре председатель подоспел с веселым пареньком белобрысым. Военные собрались быстренько, генератор запустили. Председатель руки им жмет, смеется. Говорит: «Спасибочко, дорогие мои, выручили. Вся беда была, что у нас за машиной никакого пригляда не было. Мы теперь Колю комсомольца-механизатора приставим, полный порядок будет!»

- Как не было, – говорит Василий, - а старик?
- Какой-такой старик? - удивился председатель.
 - Старик, смотритель!
- Что-то ты, дорогой товарищ Носков, спутал. Не было у нас смотрителя. Я сам и включал-выключал движок. Да за всем не уследишь, дел-то в колхозе - прорва. Он и сгорел. А теперь вот Коля будет следить, он у нас молодец.
- Братцы, - говорит Вася курсантам, - ведь был старик?
- Ты, Василий, перетрудился, что-ли? -  говорят курсанты, - старики мерещатся. Не было тут никого.
- Наверно, - усмехнулся Василий. Руку к пилотке бросил, встал смирно и говорит: «Товарищ председатель, работа выполнена, разрешите убыть в училище!»

Председатель тоже руку к картузу приложил: «Разрешаю, спасибо еще раз, хлопцы! Счастливого пути».  Так и уехали.

В начале октября сорок третьего года, после тяжелых боев, передовые части Воронежского фронта вышли к Днепру. Танковый батальон, которым командовал гвардии майор Василий Носков, получил задачу переправиться вслед за пехотой на правый берег, удержать и расширить плацдарм.

Саперы под артобстрелом и бомбежкой организовали паромную переправу, танковый батальон пошел через Днепр. Танк Носкова был на середине реки, когда тяжелый снаряд разорвался рядом с понтоном, опрокинул в воду людей и бронированную машину. Из танкистов не спасся никто.

 Через несколько часов, уже ближе к вечеру, командование получило донесение с плацдарма, что комбату Носкову удалось выплыть на правый берег и, оказавшись там старшим командиром, он принял командование на себя.

 За переправу и трое суток непрерывных боев на днепровском плацдарме гвардии майор Носков получил Золотую Звезду Героя, подполковничьи погоны и седую голову. Тогда, в огне трехсуточного боя, да и позже, никто не спрашивал, а он не рассказывал, как ему удалось выбраться из утонувшего танка, вынырнуть с восьмиметровой глубины и против днепровского течения проплыть в комбинезоне триста метров до берега в октябрьской воде. Никому ничего не рассказывал гвардии подполковник, только хранил в партбилете перламутровую рыбью чешуйку размером с ладошку пятилетнего ребенка, да вспоминал прохладный поцелуй на губах, шум камыша и серебряный голос: «Ну, вот и очнулся, касатик!»

Долго прожил Василий Тимофеич. После войны в большие генералы вышел, только жениться ему так и не случилось…