Белка

Летом сорок пятого года шел с войны солдат. Был он ростом ни велик, ни мал, ни стар, ни молод, ровесник века. В справной гимнастерке, галифе, сапогах. На голове пилотка, за плечами сидор солдатский. На груди медалей полдюжины, да орден – звездочка красная, две нашивки за ранения. А на плече у него сидела белка.

Звали солдата Кошкин Дмитрий Степанович, белку – Рыжик. Белка была знаменитая. На всю дивизию. В сорок третьем тяжелый гаубичный полк, в котором служил Дмитрий Степанович разведчиком-наблюдателем, наступал в Белоруссии. Шел полк глухими лесами, местами болотистыми. Послал командир разведку вперед, дороги разведать, да посмотреть, что впереди творится.

На лесной дороге столкнулись разведчики с немецкой разведгруппой. Нашим повезло, углядели немцев на полсекундочки раньше. Бой получился короткий, да злой. Вдарил с двух сторон десяток автоматов, бухнули две гранаты и все. Немцев всех посекли, наши двоих потеряли. Тут Дмитрий Степаныч и подобрал белку. Оглушило ее взрывом немецкой гранаты, да осколок мелкий шкурку на спинке располосовал. Ну и пожалел солдат животину. Своим пактом индивидуальным перевязал и за пазуху. Так из рейда с белкой и вернулись.

Отнес Дмитрий Степаныч белку в медсанбат, фельдшерица ей рану на спинке зашила. Зашивала и плакала: «Никого война подлая не щадит, ни большого, ни маленького. Не выживет скорее всего, сама меньше варежки, а рана во всю спину». Кошкин на то говорить ничего не стал, белку унес и на своей повозке устроил. В каску нарвал солдатской травы тысячелистника на подстилку, каску на ремешок подвесил. Получилась люлька. Водой поил, кормил, в санбат носил рану обрабатывать. Так и выходил.

Привязалась белка к Дмитрию Степановичу, не оторвать, а он к ней. Боец в разведку, на корректировку огня, белка за ним.  Он ее гнать, та цокнет сердито, убежит. Кошкин на НП устроится, глядь, белка тут как тут.

И стал Дмитрий Степаныч примечать, он цели высматривает, а белка куда надо раньше него поворачивается, да цоканьем дистанцию не хуже дальномера показывает. Цокнет раз – двести метров, цокнет два – четыреста. Можно в бинокль или стереотрубу не заглядывать.

Узнали про то в полку, только диву давались. Дмитрий Степанович сержантом стал, а когда они с белкой за четыре километра немецкую танковую переправу вторым залпом накрыли, комдив лично сержанту орден «Красной Звезды» вручил, засмеялся и назвал Кошкин-Белкин. Так до конца войны Дмитрия Степаныча и звали – Кошкин-Белкин и никак по-другому.

Домой в Сибирь Кошкин поехал, конечно, с белкой. Говорил друзьям: «У нас в тайге ей раздолье, кедры, сосны, шишки, орехи. Куда там Белоруссии!»
Сошел с эшелона, да и пошел себе. От станции до его деревни напрямки верст двадцать было с гаком, по дороге – все полсотни, он и отказался попутку ждать. Хотелось ему эти двадцать верст ногами по тайге пройти. Нет ничего слаще для солдата, чем дорога домой.  Эту дорожку он четыре года в окопах во сне видел. Вот и пошел пешим.

Долго ли шел, коротко ли, вышел Дмитрий Степанович к болоту. Помнил он, вдоль болота пройти по краю, потом на горку подняться, а там напрямую, к дому.
Белка по кустам, деревьям носится, к солдату на плечо заскочит и опять по своим делам умчится.

Присел Дмитрий Степанович на пенек отдохнуть, кисет с табачком достал, трубочку набивает. Вдруг, в болоте зашумело, забурлило. Глянул солдат и помертвел. Лезет из болота чудище. Змеюка о трех головах, пасти зубастые, лапищи с когтями, в чешуе, бурой тиной облеплена  и размером с немецкую самоходку. Лезет на берег и на солдата зубищами лязгает.

Замолкли птицы, вроде и солнце спряталось, а у солдата руки-ноги отнялись. Только мысль в голове: «Хана, приехали!»

Вдруг, из кустов белка вылетает. Выскочила перед Дмитрием Степановичем, подпрыгнула свечкой вверх на метр, да как свистнет гвардейским минометом, аж листва с деревьев полетела.

Змеюка попятилась, а Дмитрий Степанович за сосну кувыркнулся, как во время артналета, и подумать не успел. Выглянул, только диву дался, скачет белка, как футбольный мяч надувается, грохочет беглым огнем, как родная гаубичная батарея калибра 152 миллиметра. Чудище в болоте барахтается, а белка гвоздит в упор тяжелым калибром.

От грохота нестерпимого залег Дмитрий Степанович в ямку, головы не поднимает. И тут белка жахнула так, как довелось Кошкину раз за войну слышать, когда Первый Белорусский Зееловские высоты на подступах к Берлину штурмовал. Это когда триста орудий на километр фронта. Про такой огневой вал полководцы говорят, что после него о потерях противника и выполнении задач не запрашивают, а просто войскам наступать приказывают.

После белкиного залпа Дмитрий Степанович сознание потерял, контузило натурально. Очнулся, в голове звон, глянул – сдохла змеюка, тонет кверху лапами в трясине метрах в ста от берега.

А белка рядом скачет, зубки скалит. Смеется вроде. Подскочила, хвостом по лицу махнула – пропала контузия. И говорит ему белка человеческим голосом: «Жив, Митрий Степаныч? Вот и ладно. Мы с тобой теперь квиты. Ты мне жизнь спас, я тебе. Мой прадедушка Соловей-разбойник был, все со служивыми воевал. На том и сгинул. После него в нашем роду заповедали солдату всегда помогать. Вот я и помогаю, чем могу. Теперь я здесь останусь, а ты домой ступай. Ко мне в гости заходи, фронтовое братство не ржавеет».

- Рыжик, - спрашивает Дмитрий Степанович, - а, что ж это за чудище болотное?
- А Змей Горыныч. У нас про него лет двести дурная молва по лесам шла. Только найти не могли, и взять его было нечем. Свисту соловьиного он, гад ползучий, не боялся. Сам кого хочешь зашипит, засвистит, огнем заплюет. Ну а тут я на фронте такого наслушалась, что и ему не устоять. Всего и делов. Как там в песне поется: «Артиллеристы, точный дан приказ?» Будь здоров, сержант. Мне после Змея хозяйство принимать. Надо всем быстро показать, кто в тайге хозяин. Мне бежать нужно, дела. В гости заходи.

Только и видел Дмитрий Степаныч белку, махнула в чащу, как не было.

Покрутил сержант головой, - ну и дела,- перекрестился первый раз в жизни, да и пошел домой.
Велика Россия.