С Е. О. красота

Диалог культур о красоте в поэзии Андрея Голова: экфрасис и другие жанры
Наумова Елена Олеговна
Московский политехнический университет, Москва, РФ
Герасимова Светлана Валентиновна
Российский государственный университет им. А.Н.Косыгина, Москва, РФ

Аннотация: Диалог культур в поэтическом мире Андрея Голова (1954-2008) соотнесен с чтением Евангелия на разных языках на Пасху, с идеей русской всеотзывчивости, высказанной Ф. Достоевским и генетически восходящей к Пасхальному многоголосию, ибо именно сакральная культура определяет код культуры в целом; с понятием «прасимвол» О.Шпенглера, с концепцией «полифонизм» М.Бахтина. В художественном мире Андрея Голова, выделяются циклы, посвященные Западной Европе, Византии, Руси и России, Китаю, Японии, арабскому миру, Египту и другим культурам и цивилизациям. Ключевым концептом каждого цикла является учение о Красоте, выраженное на аутентичном языке каждой культуры и фиксирующее своеобразие ее культурного кода. Стихотворение «Старые мастера» отражает чувство пути, ибо поэт от эстетизации внешних форм живописной красоты приходит к переживанию высшей миссии искусства – быть проводником к Красоте Христа. Эти стихи коррелируют с западными спорами о внешних и внутренних формах красоты, о ее способности вести к добродетели или уводить от нее. Для русской культуры была характерна связь с богословием, поэтому идея о спасительности красоты стала важным элементом русского культурного кода. Для Китая концепт красоты реализует гармонию человеческого и природно-космического начала (даосы); гармонию человеческого духа, невозможную без добродетели и следования ритуалам (Конфуций), связь с потенциальной энергией. Япония видит красоту в миниатюризации, примером которой служит бонсай. Андрей Голов воспевает в своих стихах красоту на аутентичном языке различных культур, отражая их код, их сущность.
Ключевые слова: Пасха, полифонизм, конфуцианцы, даосы, буддизм, миниатюризация, бонсай, Шпенглер, Бахтин, Караулов.
Информация об авторе: Елена Олеговна Наумова – кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка и истории литературы Института издательского дела и журналистики Московского политехнического университета, ул. Большая Семеновская, 38, 107023 г. Москва, Россия. ORCID ID: https://orcid.org/0009-0006-9149-596X
E-mail: Elena.na70@bk.ru
Информация об авторе: Светлана Валентиновна Герасимова – кандидат филологических наук, доцент кафедры лингвистики и иностранного языка Института славянской культуры Российского государственного университета им. А.Н. Косыгина, город Москва, ул. Садовническая, 33, стр. 1, 115035, г. Москва, Россия. ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-6150-5155
E-mail: metanoik@gmail.com

Для данной статьи на базе собрания сочинений Андрея Голова был создан цикл «О красоте и любовании ею», разделенный для удобства чтения при публикации на платформе журнала «Топос» на три части [5].
В тематический цикл вошли 43 произведения, структурированные концептами «Красота», «Лепота», «Любоваться». Сильной позицией для глагола оказалось начало строки. В этой позиции слово «любоваться» встречается в 7 случаях из 8. Глагол – фундамент, на котором поэт возводит здание, называя объект любования. Сильная позиция для существительных «красота», «лепота» - конец строки. Слово «красота» встречается в цикле 33 раза, причем 21 раз – на рифме. Рифма – откровение, финальный аккорд, усиливающий звучание и смысл слова. Красота явлена. Читатель вслед за поэтом достиг ее через любование. Такова продуктивная синтаксическая конструкция цикла: поэт начинает глаголом, а завершает гимном красоте.
Ю.Н. Караулов в работе «Русский язык и языковая личность» констатирует факт, что участок ассоциативно-семантической сети понятия «красота», воспринятого как стимул, порождает различные цепочки ассоциаций у героев. Для одних она – «смирение, откровение, гармония, Бог, тогда как для других – загадка, секрет, сладострастие…» [11: 95]. Эти переплетения ассоциативно-семантической сети должны помочь читателю раскрыть иерархию ценностей и понятий в тезаурусе героя [11: 95-96].
В культурологической поэзии Андрея Голова голосами (по Бахтину) [3] или языковыми личностями (по Караулову) [11], ведущими спор о сущности красоты, будут не отдельные герои, а целые культуры, воспринятые как самобытные личности, обладающие неповторимым культурным кодом, который О.Шпенглер [23] назвал прасимволом, стремясь определить через него уникальную сущность каждой культуры. Стихи А.Голова не стилизации, но реконструкции культурных картин мира Западной Европы, Византии, Руси и России, Китая, Японии, арабского мира, Египта и других цивилизаций, они отражают стремление поэта погрузиться в глубины культурной памяти, осознать традиции этих стран, поэтому концепты красоты звучат в художественном пространстве поэта с полифонической полнотой и разнообразием.
Поэт обладает всемирной отзывчивостью, отмеченной Ф.М.Достоевским в речи «Пушкин» [7: 436]. В основе этого свойства русской души – культурный код, отражающий пасхальное чтение Евангелия на многих языках. Сакральный план бытия определяет мир культуры и быта. В поэзии Андрея Голова концепт «Красота» находится на стыке сакрального и профанного. В терминах К. Леви-Стросса, Красота во многих стихах – это медиатор, соединяющий земное и небесное [12: 90].
Сам поэт соотносил свои стихи с жанром экфрасиса. Программным для осмысления концепта «красота» является произведение этого жанра «Старые мастера», описывающее реальные и вымышленные картины. Мы видим здесь и старых мастеров Византии, и художников, принявших их эстафету на Западе: Джотто и Ботичелли, и вымышленные холсты, на которых Христос предстает среди пирамид:

СТАРЫЕ МАСТЕРА
Старые мастера. Праздничный звон подков,
Пышная чехарда золота и железа.
Робкий просвет весны в строчках патериков:
Не уступи греху, истовая аскеза!
Старец, что задремал в мирной тени олив,
Властный оскал руин римского монумента;
Лодочка и скала, вплавленная в залив -
Сладкие миражи горького кватроченто.
В щедрых садах дриад вновь виноград поспел,
Чашей в своей руке сменит перо вития.
Тяжесть туник и риз, и бестелесность тел -
Разве не твой завет, строгая Византия?
В окнах палаццо свет перед зарей погас,
Девичий сон хранит ласковый хлад постели,
Но у холстов уже ловят рассветный час
Славные мастера Джотто и Боттичелли.
Праотец Авраам, славой встречая дождь,
Овцы своя пасет под балдахином лета;
Урию смерть зовет, и иудейский вождь
Прямо в ассириян целит из арбалета.
Дряхлый Иероним посохом отстранит
Бесам наперекор сладкие искушенья,
И у резных хребтов пасмурных пирамид
Сына Марии ждет славный удел спасенья.
Ждут его синедрион, крест и Пилатов суд -
И в Гефсиманский сад с учениками вровень
Старые мастера следом за Ним придут
И принесут тебе тела Его и крови,
И отстранят свечой сумерки красоты,
И подадут холсты, словно подносы в храме,
Чтобы вкусил и ты, чтобы испил и ты
Света, что был и есть в мире и над мирами. [5]

В ассоциативный ряд концепта «красота» здесь входят: «отстранение тьмы», «пища и питие», «причастие», «свет в мире и над мирами». Стихотворение динамично и структурировано чувством пути навстречу красоте и обретению ее смысла. Искусство должно не просто приносить в этот мир красоту, но увлекать ею душу ко спасению, поскольку «Пасха — это грядущая красота, которая вот-вот сейчас и явится» [20: 54], а красота, как развивает эту идею поэт, - личная встреча со Христом.
Рассмотренная в контексте европейской культуры, эта идея, прежде всего, близка О.Уайльду, размышлявшему о соотношении красоты и добродетели. Этот вопрос, особо остро вставший в Викторианскую эпоху, имеет глубокие корни и опирается не только на взгляды учителей писателя – Рескина [17] и Патера [16], но и на труды Шефтсбери (1671-1713) [22], который еще в эпоху Просвещения стремился преодолеть идею пуритан о несовместимости красоты и добродетели, повлиявшую на Викторинскую Англию. Расцвет эстетических теорий в Англии ознаменовался созданием таких трудов, как «Исследование о происхождении наших идей красоты и добродетели» Френсиса Хатчесона (1694-1747), «О красоте и безобразии» Давида Юма (1711-1776), трактатов Адама Смита (1723-1790) [21]. В духе платоновских диалогов обсуждает феномен прекрасного, ироничного, вдохновенного Карл Вильгельм Фердинанд Зольгер (1780-1819) [10]. В труде «Творческая интуиция в искусстве и поэзии» французский философ Жак Маритен (1882–1973) [15] реабилитирует духовное бессознательное как источник творчества и поэтического познания мира, противопоставляя его бессознательному фрейдистов и жестко разделяя творческое «я» и сосредоточенное на себе «эго» [15]. Волнуют эстетические идеи и в наши дни: Гадамер (1900-2002) в труде «Актуальность прекрасного» указывает на пользу эстетического восприятия в условиях диктата рационализма [4]. Философским осмыслением жанра экфрасиса может служить трактат «Живопись и реальность» Этьена Жильсона, в котором в частности обсуждается проблема соотношения живописи и литературы [9].
Для античного жанра экфрасиса характерна диалогическая форма. Она сохраняется и в «Старых мастерах» Андрея Голова. Его текст – это обращение к читателю, диалог с ним, выражающий заинтересованность поэта в его духовном преображении. Такую же концепцию смысла творчества находим у Данте, который глубоко заинтересован в спасении душ читателей.
Включаясь в вечный спор, поэт разделяет точку зрения Данте, Шэфтсбери и других философов, для которых художественная красота – свидетельство красоты духовной. Поэту важно увлечь читателя, превратить творчество из монолога в диалог. Диалогическая структура и вымышленные экфрасисы характерны для трактата Филострата Старшего «Картины», которые он якобы увидел в Неаполе. «Филострат не просто их описывает, он поясняет изображенное. По описаниям картин, выполненных Филостратом Старшим, были «воссозданы» полотна, которые нам хорошо известны («Поклонение эротов статуе Венеры» (1518-1519) Тициано Вечеллио в Музее Прадо в Мадриде, или тициановская «Вакханалия, или Праздник Андрийцев») [8]
В контексте русской культуры не было горячих споров о соотношении красоты и нравственности. В отличие от европейской, русская традиция восприняла идеи спасительной красоты, характерные для богословия. Красота – имя Творца в трактате св. Дионисия Ареопагита «Об именах Божьих» [2]. Именно Эту, Божественную, Красоту имеет в виду Достоевский, позволяя своим героям в романе «Идиот» размышлять о красоте, спасающей мир. Божественность признавалась многими религиозными философами. Встречаем мы ее, например, у В.Соловьева [18]. В стихах Андрея Голова одухотворенная красота преображается в лепоту:

Фонари не устанут сиять над Москвой
О изрядстве целений твоих и чудес:
Ты ж, Вратарница необоримая, стой
И блистай неизбывной своей лепотой
На воротах, взлетевших орленой главой
У российского края Христовых небес. («Тропарь ко Иверской») [5]

Совершенно иные культурные коды, актуализированы при описании китайского представления о красоте.

ПОСЛАНИЯ ОБ УТРЕННЕЙ СВЕЖЕСТИ
2
Розовый лотос ласкает пруд
Дланью округлого блика.
В ножнах зазубренный ржавый меч
Царапается, как мышь.
Но тщетно: все воины в старом саду,
От мала и до велика,
Любуются лепетом мэйхуа,
Вдыхая рассветную тишь.
Хозяин карпов сварил для гостей,
Подать приказал вина,
Дыню принес, и выломал сам
Меда янтарный сот,
Но из шестнадцати чаш на столе
Не тронута ни одна:
Завтра под струны первых лучей
Невеста-мэй отцветет.

 Если для Европы важна антитеза культуры и природы или естественной жизни, то в контексте китайского экфрасиса культура и природа, как нам может показаться, едины. Но в эти стихи вложен совершенно иной смысл.
Поэт считал, что для безрелигиозного Китая Красота – это и есть Сам Бог. Поэтому эти стихи не столько о снятии противоречия между природой и культурой, сколько о преодолении собственной природы, о забвении, вменении ни во что потребностей плоти – ради причастности красоте.
Русского монаха поражает духовная красота иконы и молитвы. Китайца делает аскетом и невольно увлекает на путь духовного роста – красота цветения, которая в системе культуры Китая соотнесено не с природой, а с благодатью неба, заставляющей забыть о земных нуждах.
В слове «мэйхуа», китайская цветущая слива, содержится корень, близкий китайскому слову «красота» - ;, мэй. На путунхуа – то есть на государственном языке Китайской Народной Республики – звучание слов «красота» и «слива» совпадает. Но в современном Китае около 300 живых языков и диалектов, и государственный язык сложился на основе лишь одного из них – на основе пекинского диалекта северокитайского языка. Это совпадение звучаний позднее – интересующие нас корни этимологически не являются родственными, однако уже для поэзии с эпохи Тан (618-907 гг.) цветение сливы становится символом высшей красоты.
Древнекитайские философы рассматривали красоту не как абстрактное понятие, а как гармоничное единство природы, морали и искусства. Их идеи формировались под влиянием конфуцианства, даосизма, буддизма и других школ. Для Китая характерно как минимум пять учений о красоте, которые едины в своей оценке красоты как аналога божественной сущности в безрелигиозной культуре – именно такую формулировку роли красоты в культуре Китая давал сам поэт. Его взгляд обобщал многогранное учение китайцев о красоте. Отметим такие его грани:
1. Даосы (Лао-цзы, Чжуан-цзы) и конфуцианцы считали, что красота рождается из слияния человеческого и природного начал. Например, в живописи гармония гор, вод и пустоты отражала космический порядок. Красота выступала как гармония человека с природой и космосом, в результате сложилась концепция «единства Неба и человека» (;;;;) [13].
2. Конфуций (551–479 до н.э.) связывал красоту с моральным совершенством. Правильное поведение (ли, ;) и обучение искусствам (музыке, поэзии) воспитывали «радость» (лэ, ;) – состояние гармонии духа [14]. Красота осмыслялась как сумма добродетели и ритуала. Внешняя красота ритуалов (например, церемоний) должна отражать внутреннюю нравственность. Без добродетели форма теряет смысл.
3. Даосы отвергали искусственность. По словам Чжуан-цзы, «Небо и земля обладают совершенной красотой, но не ведут об этом речь». Истинная красота – в у-вэй (;;, в «недеянии») — это следование естественному потоку дао. Красота реализует себя в естественности и пустоте, ей присуща спонтанность и простота. Даосизм (;) учит, что пустота (сюй, ;) как эстетический принцип в живописи или поэзии символизирует потенциал и бесконечность. Например, незаполненные участки свитка активизировали воображение зрителя [14].
4. Чань-буддизм (дзэн) подчёркивал, что красота как просветление раскрывается в медитативном созерцании. Художественные образы (например, туманные горы) направляли ум к постижению истинной реальности. В живописи высшей ценностью считалось передать движение ци, «живой энергии» (;;;;), – жизненной силы, пронизывающей природу. Это первый из «шести законов живописи» Се Хэ (V в.) [14].
5. Альтернативные взгляды, то есть утилитаризм и легизм (школу законников), выразил Философ Ян Чжу (IV в. до н.э.) [1], который отвергал условности, видя красоту в удовлетворении естественных потребностей («ценить жизнь»). Считал, что искусство должно служить государству. Но конфуцианцы осуждали это как эгоизм [19].
Для древнекитайских мыслителей красота была путем к гармонии — между человеком и космосом (даосизм), личностью и обществом (конфуцианство), материей и духом (буддизм). В отличие от западной традиции, где красота часто сводилась к форме, в Китае она выражала целостность бытия, что особенно ярко проявилось в поэзии, живописи и каллиграфии. Современные интерпретации этих идей, например, в экоэстетике, подтверждают их универсальность [14].
Совершенно иначе представлена красота в японском контексте:
Прекрасное не может быть огромным, во всяком случае – для японца. Прекрасное – это скорее россыпь знаменитых зернышек нэцкэ, чем монумент высотой в десятки метров. Огромное (океан) пугает и отталкивает, крошечное (островок из единственной каменной глыбы, на которой угнездилась икебана из карликовых сосен) пленяет и притягивает. Япония – единый поток культуры, почти не впадающей в элитарность и примитивизм и неудержимо тяготеющей к миниатюризации [6].
Японской эстетике миниатюризации в стихах Андрея Голова противостоит восточная поэтика томной изнеженности («Кисточка фески») [5]. Интересен диалог арабской, японской и русской культуры в стихотворении «Красота»:

КРАСОТА
...а всё-таки хафизовские розы
Не жалуют японские кашпо
И гомеопатические дозы
В служенье красоте. Прогулка по
Исламскому изыску Гюлистана
Не совпадает с мнением тядо
Об оптимальном развороте стана
Пред чашечкою чая. От и до
Знакомые бутоны - лишь набросок
К благому буйству сада и холста.
Но у природы не бывает сносок
И частных мнений в скобках. Красота
Не жаждет ни совета, ни запрета
И, самоумалений не боясь,
Возвышенным кенозисом букета
Себя влагает и в фарфор, и в грязь,
Верша свой путь и в малом, и в великом,
И, фабулу отсутствия творя,
Инклюзой мезозойской, лунным бликом
Глядит со дна времён и янтаря,
Чтоб, одолев воздушные мытарства,
И перечтя печатей до шести,
Разбить судьбу и сердце, сжечь полцарства -
Но душу обязательно спасти. [5]

Творчество Андрей Голова интересно именно своим полифонизмом. Каждая культура и ее представление о красоте представлено на исконном языке поэтических символов или даже прасимволов, характерных для этой культуры. Диалог культурных кодов в поэзии Андрея Голова совершается на аутентичном языке философий и эстетик этих культур.


Библиографический список
1. Абакарова (Алиева) Райганат. Этическая мысль Древнего Китая // – Режим доступа: https://etika-estetika.blogspot.com/2015/09/blog-post_4.html (дата обращения: 05.06.2025).
2. Ареопагит Дионисий. Корпус сочинений с толкованиями Максима Исповедника./ Дионисий Ареопагит. – М.: Директ-Медиа, 2014. – 196 с.
3. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского / М. М. Бахтин. – Москва : Художественная литература, 1972. – 470 с.
4. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. / Г.-Г. Гадамер. – М. Искусство, 1991. – 367 с.
5. Голов А. О красоте и любовании ею (1), (2), (3)/Голов А. // Топос – Режим доступа: https://www.topos.ru/autor/andrey-golov (дата обращения: 29.06. 2025)
6. Голов А. Прекрасное. Ода дао. Заметки в форме акафиста / Голов А. // Топос – Режим доступа: (дата обращения: 29.06. 2025)
7. Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1880 август. Глава вторая. Пушкин // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. СПб.: Наука, 1995. Т. 14. С. 425—440.
8. Дровалева Н. Экфрасис в произведениях русских классиков // Эстезис URL: https://aesthesis.ru/magazine/february17/ekphrasis (дата обращения: 02.06. 2025)
9. Жильсон Э. Живопись и реальность. / Э. Жильсон. – М. : РОССПЭН, 2004. – 368 с.
10. Зольгер Э. Четыре диалога о прекрасном и об искусстве. / Э. Зольгер М. : Искусство, 1978. – 432 с.
11. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. - М.: Издательство ЛКИ, 2010. – 264 с.
12. Леви-Строс К. Мифологики. В 4 тт. Т. 2. От меда к Пеплу. / К. Леви-Строс. – М.; СПб.: Университетская книга, 2000. – 442 с.
13. Ли С. Идея «Небо и человек едины» в древнекитайской эстетической мысли и ее положительное значение // Человек и культура. 2022. № 1. С. 84-93. DOI: 10.25136/2409-8744.2022.1.37480 – Режим доступа: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=37480 (дата обращения: 05.06.2025)
14. Малявин В. В. Эстетическая мысль / В.В. Малявин // Синология.ру – Режим доступа: https://www.synologia.ru/a/Эстетическая_мысль (дата обращения: 05.06.2025)
15. Маритен Ж. Творческая интуиция в искусстве и поэзии. / Ж. Маритен. – М. : РОССПЭН, 2004. – 400 с.
16. Патер У. Ренессанс. Очерки искусства и поэзии / У. Патер — Москва: Проблемы эстетики, 1912. — 193 с.
17. Рёскин Дж. Теория красоты. / Дж. Рёскин – М.: РИПОЛ классик, 2016. – 285 с.
18. Соловьев В. Красота как преображающая сила. / В. Соловьев – М.: РИПОЛ классик, 2017. – 496 с.
19. Титов А.Л. Природа человека в древнекитайской философии: от Ян Чжу к Сюнь-цзы // Вопросы философии. 2017. № 3. URL: http://vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=1604 (дата обращения: 05.06.2025)
20. Федченков, Митрополит Вениамин. Пасхальные воспоминания/ Митрополит Вениамин (Федченков) // Воскресение Твое Христе Спасе… Воспоминания, истории, проповеди и размышления о Пасхе. – М.: АНО «Благодарение», 2025. – 240 с. (Принято к печати). – С. 54-55.
21. Хатчесон Ф., Юм Д., Смит А. Эстетика / Ф. Хатчесон, Д. Юм, А. Смит. – М.: Искусство, 1973. – 480 с.
22. Шефтсбери Э. Э. К. Эстетические опыты./ Э. Э. К. Шефтсбери – М.: Искусство, 1975. – 543 с.
23. Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер. – Ростов-на-Дону : Феникс, 1998. – 637 с.