П. Н. Полевой. Славельщики

Славельщики
Святочный рассказ П. Н. Полевого
 


Изрядный морозец пощипывал щёки, носы и уши москвичей, заставляя их кутаться в шубы и поднимать выше головы воротники тулупов и азямов, и напоминал им о том, что уж Святки на дворе: всего с неделю и до Рождества-то осталось. Пёстрая толпа всякого сбродного люда наполняла узкие и тёмные проходы и проулки между деревянными и лубяными балаганами, занимавшими пространство нынешнего московского Гостиного Двора своим безысходным лабиринтом. Каждый спешил закупить какую-нибудь обнову к предстоящему празднику и, выбирая эту обнову, переходил из лавки в лавку, рылся в товаре и беседовал с купцами, которые то уговаривали покупателя и умасливали ласкою, то вступали с ним в перебранку, которая нередко оканчивалась тем, что покупатель уходил из лавки, сердито хлопнув дверью.
- Ишь, чорт этакий! Пёс его дери! - ворчал один из покупателей, жалуясь степенному, старому купцу на его соседа. - Цену заломил страшенную, да еще лается, будто я лавку его остужаю!..
- Что, батюшка, не дивись! - отвечал ему степенный купец. - Иной покупатель и точно: стоит-стоит на пороге - ни взад, ни вперёд - а холодище-то вон какой завернул! С самой кончины блаженной памяти царицы Натальи Кирилловны таких морозов у нас не бывало.
- Вот-вот! Помню - как же? Еще в тот год царь Пётр Алексеевич по всей Москве на Святках с боярами разъезжал - Христа славил. Как не помнить? Говорят, птица на лету мёрзла...
- Ну, вот и ноньче тоже изрядный пристукивает... Вот оттого сосед-то тебя и покорить затеял - тело-то зябнет, так хотелось ему около тебя хоть руки погреть... Хе-хе-хе!
Но мороз, видимо, заставлял зябнуть и ёжиться только старых торговцев: на молодёжи его влияние было вовсе не заметно. Купеческие приказчики и «малые», не заглядывая в лавки, превесело толклись и топтались перед дверьми их, то поскакивая с ноги на ногу, то похлопывая рукавицей о рукавицу, то наделяя друг друга здоровенными тумаками и толчками и рассыпаясь смехом.
- Ну вас к шуту! - ворчал, растолкав их, какой-нибудь покупатель. - От вас тут проходу нет.
Приказчики и «малые» немедленно облепляли покупателя со всех сторон и отчаянно принимались его тащить и зазывать в свои лавки:
- Господин честной! К нам, к нам изволь жаловать... Товарец первеющий: камки, киндяки, дороги разноцветные, сукно лундыш, масаковое, лазоревое... Цена самая совестливая!.. Себе даже много дороже стоит... А тебе отдадим с уважением!
Оглушённый их криками покупатель заходил в лавку только для того, чтобы от них избавиться, а приказчики и «малые» всей гурьбой набрасывались на какую-нибудь зазевавшуюся бабу:
- Боярынька, госпожа всемилостивая! - голосили и горланили они на все лады. - Тафты, фаты, нитки, иголки, шильцо и мыльцо и белое белильцо... Продаём против меры с надбавкою! Заходи, дура-баба, слушайся!
Только против одной лавки не заметно было этой сутолоки и возни. Молодой купеческий приказчик Никита Семёнович Хлобыстин, сидевший в той лавке, среди товара, наваленного кругом огромными тюками и грудами, видимо, не обращал никакого внимания на предпраздничную суету, оживлявшую весь московский Гостиный Двор. Правда, и товар его был не такой, чтобы мог шибко идти с рук перед праздником - холсты, полотна, пенька да пряжа: но тут было дело не в товаре, а в самом торговце, который сидел у прилавка, занятый очень странным и необычным для торговца делом... Никита Семёнович читал книгу, и читал очень внимательно, перевёртывая страницу за страницею и лишь изредка отрываясь от неё, чтобы прислушаться к выкрикиваниям и зазываниям соседних приказчиков и сидельцев.
- Ишь, расписывают! - говорил он сам себе, досадливо ухмыляясь в свою курчавую, русую бородку. - Словно затеяли языком все гроши из мира выбрать.
И затем он опять углублялся в чтение и читал так внимательно, что даже не заметил, как к его дверям подошли двое каких-то высоких мужчин, глянули через стекольчатое окошечко на товар и переступили порог лавки.
- Здравствуй, господин купец! - раздалось за спиною у Никиты Семёновича.
Он оглянулся и привстал с поклоном навстречу вошедшим господам, закутанным в шубы.
- Покажи нам вот какого товару, по образчику, - сказал тот из вошедших, который был повыше ростом и помоложе, и выложил на прилавок кусок грубого полотна, вроде парусины.
- Такого полотна здесь нигде не сыщешь, господин честной! - сказал Хлобыстин, вглядываясь в образчики. - Ни в эту меру, ни в эту толщину у нас полотен нет.
- Покажи, какие у тебя есть?
- Изволь смотреть - товар лицом продаём, не кроемся.
И, отодвинув книгу в сторону, Никита Семёнович разложил перед высоким господином обрезки своих полотен.
- Эти твои холсты и полотна никуда не годятся! - резко отозвался покупатель, роясь в обрезках и расшвыривая их по прилавку.
Никита Семёнович улыбнулся, взглянул на него, и сказал:
- Я тебя в лавку за полу не затаскивал. Товар тебе кажу лицом, а коли ты в нём разобраться не умеешь - в том не моя вина.
Покупатель вспыхнул:
- Я-то разобраться не умею? Я в полотнах ещё и тебя разбираться научу!
- Не научишь, господин честной! И коли за спором дело, так я вот тебе из этих обрезков покажу такой, который получше твоего образца будет. А ты его отшвыриваешь!
И Хлобыстин подал один из обрезков покупателю. Тот стал внимательно ощупывать и сравнивать, потом передал и образчик, и обрезок своему товарищу, который, после осмотра, шепнул молодому:
- Der Kerl hat Recht. Das k;nnte man wohl nehmen!
- Вот видишь ли? И твой товарищ мой товар одобряет; а ты его захаял!
- Да разве же ты понимаешь по-немецки? - спросил Хлобыстина покупатель, зорко глянув на него своими быстрыми, чёрными глазами.
И тут только заметил немецкую книгу на прилавке.
- Вестимо, понимаю, - отвечал с улыбкой Хлобыстин. - Да как и не понимать-то?.. Батюшка-то мой всё больше с голландскими да с аглицкими немцами торг-то вёл...
- А где же он торговал с ними?
- В Архангельском городе, да в Ярославле. Там я и языку-то немецкому выучился... Да, видно, на горе себе оттуда я и выехал-то! Смерть люблю и корабли, и море... Да дело-то такое вышло, что пришлось уехать...
- Какое же такое дело? - с любопытством и участием стал допрашивать Хлобыстина черноглазый, присаживаясь на прилавок.
- Отец-то, вишь, проторговался - заболел, да умер; а перед смертью и говорит мне: «Ну, Никитушка, хоть я и знаю, что у тебя тут, в Холмогорах, невеста присмотрена, да ты этим делом повремени. Поезжай в Москву: там, у твоего дяди по матери, у Арефья Пазухина, оставил я тебе на чёрный день из её приданого наделочек, в две тысячи рублёв, - авось ты на эти деньги опять расторгуешься…»
- Ну, и что же? - нетерпеливо перебил Хлобыстина черноглазый.
- Приехал я к дяде. Так и так, мол, говорю, - по батюшкиному завету получить нельзя ли? «Можно, - говорит, - только сначала прослужи у меня пять лет в приказчиках». Да так вот второй год меня и мает! Что ты с ним будешь делать, коли у него совесть такая скаредная?
- Что ж он? Положил тебе какое жалованье?
- Какое там жалованье! Кабы не свои последние гроши проживал, так и сыт бы не бывал! Такой-то он ко всем домашним скряга!
- Ну, а невеста-то твоя что же? За другого, пожалуй, вышла?
- Нет - ждать-то ждёт, да уж очень сокрушается. Мне верить не хочет... Думает, я тут с другой в любовь вошёл...
- Хм! Плохо твоё дело, как я посмотрю. А парень ты толковый и мне нравишься, - проговорил черноглазый. - У меня тут, по Москве, приятелей много, так, может быть, я тебе ещё помогу как-нибудь... А почём этот твой хвалёный-то холст?
- Три алтына с деньгою.
- Дороговато... Коли скинешь денежку, так привози мне разом кусков десяток - всё заберу.
- А куда везти-то, господин честной?
- Свезёшь в Преображенское - там и деньги получишь... Кстати, там и о деле твоём покалякаем... Авось пригожусь.
- Спасибо на добром слове. А как величать тебя прикажешь?
- Спроси там Петра Михайлова, дворянина, что из Воронежа приехал... А обрезок-то твоего хвалёного холста я с собой захвачу... Чтобы без обману было дело.
- Уж это что ж говорить? Товар, каков есть, лицом продаём, - сказал Хлобыстин, подавая обрезок покупателю и кланяясь ему на прощанье.
II.
Старый купец, Арефий Фомич Пазухин, был человек очень богатый, и при богатстве своём такой скряга, каких в ту пору на Москве поискать было. Половину года он в Москве не жил, а всё разъезжал по Вологодскому, да по Ярославскому уезду, то скупая у крестьян полотна, холсты и пряжу по самым низким ценам, то закабаляя их работу себе за год вперёд всякими неправдами. Дело своё он вёл так искусно и ловко, что наживал на нём громадные барыши; целые сёла на него работали, пот и слёзы на его товар проливая, последние силы на работу истощая, и только с хлеба на квас перебиваясь; а он год от года богател и каждую зиму, около святок, ссыпал деньги в новую кубышку и тайком хоронил её в углу своего подполья, отметив новый нарез или крестик на своей бирке, которую носил на одном снурке с крестом-тельником. Старик Пазухин был вдовый и бездетный, и копил деньги Бог весть для кого. Копил по тупой страсти к звонкому металлу, к монете, которую любил пересматривать и пересчитывать - копил, повинуясь какой-то неутолимой внутренней жажде корысти и прибытка, которая не давала ему ни сна, ни покоя, и всё побуждала изобретать новые и новые средства и способы к сбережению и приобретению богатств. А так как Пазухин, постепенно черствея, становился в этих средствах и способах чересчур неразборчивым, то иногда и люди его в глаза корили, и совесть, просыпаясь на мгновение, напоминала ему и о Боге, и о смертном часе. Но у Арефья была на этот случай своя сноровка... Почуяв приступы укоров совести, он отставал на несколько дней от торговых дел и либо делал взнос в обитель, либо свечу пудовую ослонную жертвовал в приходскую церковь, либо собирал к себе в дом нищую братию, калек и лёженок всяких, сажал их за свой стол, и хоть не щедро их угощал, зато сам им служил и подавал все яства и питья своими руками, и ходил около стола, приговаривая:
- Кушайте, нищая братия, на здоровье; поминайте в молитвах грешного раба Арефья.
Такое именно угощение нищей брани затеял у себя Арефий и в самый день Рождества. Племянник его ещё накануне, в Сочельник, отпросился у него в гости к приятелю и сказал, что вернётся домой только к вечеру на следующий день; и другие служащие от него на праздник поразъехались - кто куда; так что он во всём своём большом доме остался один-одинёшенек, со старой стряпухой и старым дворником. Приказав накрыть в столовой избе стол и поставить на него немудрую трапезу, состоявшую из пяти караваев чёрствого хлеба, пяти корчаг со щами и кашей и нескольких жбанов с паточным квасом, Арефий пошёл в свой приход, отстоял там обедню и вышел из церкви на паперть, сплошь заставленную калеками и нищими.
- Подай, купец, Христову милостыньку! Подай, Христа ради!.. Одели ты нас, людей бедных! - заголосила толпа на все лады, назойливо протягивая руки к Арефью.
- Подать мне вам нечего - дома и кошель свой забыл! Бог подаст! - заговорил Арефий, отбиваясь от попрошаек. - А вот разве своей трапезой с вами поделюсь. Выступай из толпы двадцатеро - ступай за мною, садись за мой стол…
Передние отхлынули от купца, бросая на него недовольные и озлобленные взгляды и что-то ворча себе под нос. Но между задними рядами поднялись какие-то толки и споры и из толпы отделилось-таки десятка полтора калек и нищей братии, которая подобострастно и покорно двинулась вслед за Арефьем, на ходу о чём-то переговариваясь вполголоса.
- Пойдём, пойдём, посмотрим, как он угостит! - говорил остальным, плутовато подмигивая, какой-то ражий детина, ковылявший на костыле и на деревяшке, подпиравшей подкорченную ногу.
- Коли по-прошлогоднему, - вполголоса проговорил другой, кривой нищий, с очень нахальной и пьяной рожей, - так мы, братцы, его по-свойски отделаем - заставим старого скрягу плясать по нашей дудке!
- Ну, вы, потише! - шепотом останавливала их высокая и рябая старуха, в лохмотьях, едва прикрывавших ее худощавое тело. - Не услышал бы звон, не хватился бы он.
Но Арефий ничего не слышал. Он так был проникнут сознанием того христианского подвига, который собирался совершить, что даже далеко опередил нищую братью и шёл бодро и скоро, насколько позволяли ему его старые, хилые ноги.
Вот наконец и Арефий, и гости пришли в его дом, собрались в столовую избу, пропели сиплыми и разбитыми голосами обычные рождественские стихиры, и уселись за стол.
Засуетился, завертелся кругом стола хозяин, то пододвигая корчаги с кашей и щами, то разливая квас по деревянным ковшам и чашкам.
- Кушайте, светы мои, на здоровье! - с обычным смирением приговаривал старый скряга. - Помяните в молитвах грешного раба Арефья!
- Помянем, помянем, хозяинушка! - затараторила рябая старуха. - Уж ведомо, коли мы поминать не станем, тебе и спастись нельзя!
- Вестимо! Купец да немец чорту первый кус! - пробасил кривой нищий.
- Да что же ты это, хозяинушка! - сказал вдруг хромой калека, отхлебнув из ковша. - Аль ты нас к себе шутить позвал?
- Что такое? Что вы, братцы? - тревожно спросил Арефий.
- Да разве квасом патошным нищую братью в праздник угощают? Ты откуда такой обычай взял?
- Тьфу, кислядь, дрянь какая! - послышались голоса и возгласы других калек и нищих.
- Вон купец Толоконников, али Кистенев - те победнее тебя, а как нас в Покров-то винищем накачали... А ты, этакий богатей, и какие нам ополощены подал!..
- Либо давай нам вина, либо браги хмельной, а это сам лакай на досуге! -раздались грубые голоса.
- Да вы что же это? - заговорил перепуганный Арефий. - Я вас позвал - угощаю, чем Бог послал, а вы...
- Знаем мы, что тебе Бог посылает - сундуки ломятся! - закричали нищие, обступая Арефия. - Бери его, братцы, вяжи его и бросай под стол... Он один дома! Пойдём в его доме пошарить! Авось к найдём что закусить и выпить, чем и его угостить, старого скареда, для праздника! Ха-ха-ха!
Арефий хотел кричать, отбиваться, но несколько дюжих рук за него ухватились и, вероятно, ему пришлось бы очень плохо, если бы в это мгновение не раздался на улице свист, крики, звяканье бубенцов и топот троек, подскакавших к воротам.
- Эй, отворяй ворота! Отворяй! Впускай славельщиков! - слышны были громкие окрики с надворья.
Нищая братья разом выпустила Арефья из рук и пометалась в разные стороны: кто залез за печку, кто сунулся в чулан, кто укрылся под лестницей, кто успел юркнуть на чердак, кто в людскую избу. Пазухин, перепуганный, остался среди избы в нерешимости, когда к нему вбежал его старик-дворник и завопил благим матом:
- Пропали наши головы, Арефий Фомич! К тебе сам царь Пётр Алексеевич с боярами Христа славить пожаловал!
- Отворяй, не то ворота высадим! - раздались грозные окрики за воротами.
- Ступай, ступай! Отворяй, Христа ради! - залепетал старый скряга, и трепещущий, бледный выбежал на крыльцо, навстречу нежданным и незваным гостям.
III.
Ворота распахнулись настежь, и двадцать саней, расписных, разукрашенных, прикрытых богатыми, пёстрыми коврами, въехали во двор, гремя бубенцами и поскрипывая полозьями; все сани были битком набиты славельщиками и нагружены всяким хмельным запасом. Из первых пяти саней выскочил сам царь Пётр Алексеевич и человек двадцать ближних его бояр и иноземцев, входивших в состав обычной царской «кумпании». Все были по-праздничному принаряжены в богатые кафтаны, в высокие лисьи и собольи шапки, в тяжёлые шубы нараспашку.
- Эй! - крикнул царь приближенным. - Запереть ворота и никого со двора не спускать до моего приказа! Теперь, честная кумпания, мы к такому богачу приехали, что он нас насмерть заугощает: раньше суток от него и не выберешься! Здравствуй, хозяин ласковый, здравствуй!
А хозяин, ни жив, ни мёртв, стоял на морозе перед царём, только раскланивался, не смея и в избу его позвать.
- Ты что ж нас здесь морозишь? В дом дорогих гостей зови! - весело крикнул Пазухину Пётр, и первый стал подниматься на крыльцо. За ним пошли весёлою гурьбою бояре и иноземцы, шумно переговариваясь и пересмеиваясь между собою: все, очевидно, знали заранее, что царь им готовит весёлую потеху...
И чуть только вся «кумпания» переступила порог столовой избы, царь махнул им рукою и вместе с товарищами-славельщиками звучно и стройно запел: «Христос рождается»...
Когда пение окончилось, царь опустился на лавку, указал около себя место всей братии и сказал хозяину приветливо:
- Ну, что же ты стал? Угощай славельщиков, как водится, по старинному московскому обычаю...
- Ра-ра-рад бы, государь, да нечем - недо-стойно...
- А кого же ты здесь угощал этой неприглядной трапезой? - сказал царь, хмуря брови и поглядывая на стол, забросанный корками, осыпанный кашею и залитый квасом.
- Нищую братию, государь - в праздничек... Для спасения ду-души...
- А! Каков? Как о душе заботится? Даже о теле забыл... Да где же гости-то твои?
- Раз-бе-жались, государь... С перепугу - попрятались...
- От царских очей попрятались? - сказал Пётр, еще более нахмуриваясь и покачивая головой. - Мосеич! Ты патриарх кокуйский - тебе в ведение все калеки и нищие отданы... Поди, скажи нашим ребятам, чтобы весь дом перерыли, разыскали всех хозяйских гостей до единого и привели сюда...
Боярин Зотов поднялся с места и вышел исполнять царское повеление.
- Ну, а теперь, господа члены собора всешутейшего, честная кумпания! - воскликнул Пётр. - Хозяин нас не угощает, - так мы его угостим. Франц! Ступай - распорядись! Ты на эти дела великий мастер! - добавил царь, обращаясь к Лефорту.
И Лефорт поспешил оправдать его лестный отзыв. Мигом явились со двора слуги, убрали всё со стола, накрыли его ковром, заставили закусками, сулеями, бочонками с мёдом, с анисовой водкой, с заморскими винами; а около этого запаса явились и пузатые братины, и ковши почтенных размеров, и чудовищные серебряные стопы и достаканы.
- Вот видишь, как у нас всё мигом поспело? Ни дать, ни взять, как в сказках о скатертке-самовертке сказывается! Ну, теперь садись с нами и пей во славу Божию, скупой хозяин! Нам для тебя запаса не жалко!
Все окружили стол, каждый налил себе чего хотел, и Франц Лефорт с уморительной гримасой поднёс Арефью на подносе огромный стакан анисовки.
- Пьём за твоё здоровье! - сказал Пётр, с усмешкой глядя на Пазухина, который трепетными руками принял стакан с подноса и решительно не знал, что с ним делать. - Пей же!..
- Не... н... не могу, государь! Ничего в рот не беру, - дерзнул пролепетать Пазухин.
- Не могу у нас в кумпанию не пускают, - сказал сурово царь. - И кто в кумпании не пьет - тот, значит, о кумпании худо мыслит... Здоровье хозяина!
Все гости разом осушили свои посудины и в такт, как по команде, поставили на стол чаши и кубки. А Пазухин от первого глотка анисовой закашлялся, замахал руками к расплескал анисовую по полу.
- Не могу, государь... Душа не принимает, - взмолился он, падая на колени перед государем.
- Не можешь? - строго заметил царь. - Хмельного в рот не берёшь - нищих да лёженок своими объедками кормишь - о спасении души думаешь... А можешь людей грабить - в кабалу брать - жать их так, что и писку нет?.. А? Вот ты каков?
- Батюшка-царь, одна клевета - ей-ей, одна клевета злых людей, завистников окаянных!
- Как ты смеешь это говорить! - гневно крикнул царь. - Я всё это от твоего же родного племянника знаю! Эй, кликнуть сюда Никиту Хлобыстина!
Пазухин совсем растерялся, и не знал, куда ему глаза девать, когда его племянник явился на пороге.
- Как ты смел его наделок присвоить? Как смел завет его отца не исполнить? Как смел его силою здесь у себя на службе удержать?
- Ви-ви-новат, государь... Хотел его испытать, тогда и отдать ему...
- Испытать? Ну, да благо я узнал, так суд мой короток будет!.. Ты, немедля, выдашь ему наделок, да за твою провинность ещё приплатишь ему лишнюю тысячу. А он малый дельный - иноземным языкам обычен и цифирь знает - и корабли, и море любит... Я его беру к себе на службу немедля... Князь Юрий - наблюди, чтобы сегодня же были Хлобыстину все деньги выплачены... А за то, что старый скряга нас не угостил, по своей скаредной жадности, собери на перекрёстке сто человек мужиков и посадских, сгони к нему в дом, и пусть по тех пор у него в доме христославят, пока он им по рублю на человека не выдаст!
Хлобыстин бросился целовать руку государю, который ласково потрепал его по плечу и промолвил:
- Завтра же отбывай на службу в Архангельск город, а по пути и к невесте заезжай... А о дядюшке своём не тревожься: я теперь его с глаз не спущу и своими заботами не покину.
И, погрозив Пазухину пальцем, царь поднялся было с места со всею кумпанией и уже сбирался выйти из столовой избы, когда Никита Мосеич Зотов появился на пороге сеней:
- Господин бомбардир! - обратился он к царю. - Вся нищая братия в сборе - мы там их десятка с полтора разыскали - что с ними прикажешь делать?
- Кто поздоровее да покрепче, тех отобрать и отправить в Азов, на судовые работы; а остальным дармоедам сказать, что только для великого праздника я их от батожья избавляю. Ну, что ж? Честная кумпания - выпьем посошок на дорогу! Хлобыстин, беру и тебя в наш потешный поезд - поедем дальше Христа славить! Авось другие хозяева пощедрее будут твоего дядюшки!

(«Нива». 1892. № 52 (23 декабря). С. 1162–1167).

Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой.