Бард

Было уже темно, и над морем зажигались первые звезды, а он все сидел и перебирал струны – медленно, потом все быстрее и быстрее, и под руками его рождалась музыка, как в первую ночь, когда в первый раз зажглись звезды, и Творец сказал – да будет, и грянул хор, сплетаясь в тысячи и тысячи новых мелодий, что звучали вместе, разом, переговариваясь и играя, тонкие и высокие, гулкие и низкие голоса, поющие вместе, вместе, несущиеся вверх, взлетающие на неимоверную высоту и тут же синкопой обрывающиеся вниз, в необозримые глубины звуков – он слышал все это и играл: одну ноту, потом другую, прислушивался и – рождал  ее, точнее она рождалась в нем сама, а он просто слушал и пытался запомнить, повторить, спеть… Потом он встал, почти касаясь головой потолка своей глиняной хижины и запел. Его голос отдавался гулким эхом от стен и ветер пел вместе с ним – тогда он вышел наружу, туда, где холодный воздух гнал на побережье новые и новые громады волн, и запел – или закричал, то, что он теперь знал – знал о себе, и о том, что он слышит – теперь он слышит ту самую музыку, в ослепительном миге которой возник и развернулся весь мир – долины, поля и леса, море и скалы, камни у ног и мох, вересковые пустоши и мягкие холмы в глубине острова… Теперь он знал.

Когда он проснулся ночью, сначала ему показалось, что это от холода. Он подтянул ноги и поглубже закутался в шерстяной плащ – в голове все пела и говорила она, та самая мелодия, она распадалась на несколько нитей, потом опять сливалась в одну и пелась, пелась, и ему казалось, что он поет ее уже миллион лет, и это было уже во сне – а может, и наяву, но что-то разбудило его. Снова. Удивленный, он сел на кровати – на той горсти соломы, что служила ему кроватью, и потрогал струны арфы. Нет, все на месте. Тогда что?

И тут он увидел. Темный силуэт на фоне деревянной створы двери.
Вестник. Он сразу понял, что это вестник – и вестник был не один. Когда вестник сделал шаг вперед, за его спиной оказалась еще одна фигура – тоже в черных одеждах. Они встали рядом, и он не видел, куда они смотрели, потому что он не видел их глаз, только думал, что это они, они, зачем они здесь, но я кажется, знаю, зачем, потому что я слышу ее, и они об этом знают.

И первый вестник сказал:
- Мы знаем, что ты услышал великую музыку, бард.
Бард молчал. Он сидел на куче соломы, положив руки на колени. Он ни о чем не думал.
- Мы знаем, что ты услышал музыку.
- Тебе ведомо, бард, что мир ныне не тот, что прежде.
- Тебе ведомо, бард, что никто, кроме тебя, не может слышать эту музыку.
- Ты один. Только ты.
Один из вестников откинул капюшон, и по плечам рассыпались пепельные волосы – это была женщина.  И она сказала:
- Никто, кроме тебя, не может вернуть то, что было – то, что ныне разрушено. Дни света. Дни радости. Мир мертв, но твоя музыка жива. Ты должен петь.
И тогда он понял – понял отчетливо и ясно, так, будто бы иначе и не могло быть – зачем была ему дана музыка.
- Я буду петь, - сказал он
- Ты бард, - сказал вестник. – Ты можешь отказаться.
- Нет.
- Знай, что эту музыку ты забудешь, как только смолкнет твой голос, - сказала женщина.
Бард молчал.
- Ты можешь отказаться.
Он промолчал. Встал и накинул плащ. Потом взял в руки арфу. В голове прозвучал аккорд – первый, тот самый, который он услышал тогда, под яблоней, и ему показалось, что это поет яблоневый цвет, тонкими краями лепестков поглаживая яркую синеву неба.

Бард прошел между вестниками и открыл дверь. Было темно, серое море тяжелыми вздохами опускалось на прибрежные скалы, потом отступало и накатывало снова, и снова, и снова. Бард пошел на скалу. Вестники двинулись за ним.

Дойдя до вершины, он остановился. Он прижал к себе арфу. И молчал. А музыка играла в нем, нарастая, сменяясь новой, играла со все большей силой, рвалась – он уже почти слышал, что поет и – молчал.
Близился рассвет.
Я – бард.
И я буду петь.
И он запел.
Это было больно, очень больно – петь.

Но чем дальше он пел, тем лучше чувствовал, как отступает отчаянье, и тьма, и туман, и серые волны – а остается только Она, и только в Ней то, чем он жил, зачем он жил, только в Ней то, что есть, что было и что будет.  И словно отражая звук его голоса, первый солнечный луч скользнул по щекам Пепельной Женщины, и по черным одеждам второго Вестника, и по плащу барда, и осветил море – на нем клубился туман, но луч, как легкое золото, пронзил его и взметнул к небу светлый сверкающий вихрь.

Когда он закончил петь, солнце уже поднялось над холмами. Он оглянулся на вестников – но их не было. Он взглянул вниз на море, что лежало перед ним, бирюзовое, с белыми барашками пены у прибрежных скал. Он взглянул на холмы.

Там, вниз по склону холма сбегала крошечная фигурка – он повернулся всем телом, взмахнул рукой – и до него долетел далекий голос:
- Здравствуй, Бор! Завтра у нас в деревне праздник, приходи! Мэлли без тебя скучает! И близнецы! Они вчера строили плотину, все вымазались, и маме пришлось полдня отстирывать одежду – а они ходили голые, представляешь? А завтра свадьба у рыжего Гека и Рози, и приедет отец Николас из города. Я давно хотела тебя познакомить. Придешь?

Фигурка подбежала ближе – это была девушка, тонкая, хрупкая, русые волосы завязаны узлом на голове, серое платье, стертые кожаные туфли на ногах. Сестра Мэлли, Марион. Марион белозубо улыбнулась и стерла волосы со лба – она бежала от самой деревни и лоб ее покрылся испариной.
- Ну что, Бор, придешь? Ты тут уже давно, и не ел наверное ничего уже целую неделю.
Он подошел поближе, подергал себя за рыжую косичку и усмехнулся.
- Приду. Пошли прямо сейчас – я тебя провожу.
- Побежали! – крикнула Марион и припустила с холма, и уже на бегу, смеясь, объяснила: - Мама печет пирог для свадьбы, просила вернуться побыстрее и помочь, а близнецы сейчас без присмотра, могут чего-нибудь натворить. Мэлли-то шьет для Рози наряд, они заперлись, никого не пускают!..
- Меня пустят! – закричал в ответ Бор.

Солнце уже палило вовсю, над холмами пролетел легкий ветерок и всколыхнул цветы. Вдалеке, в роще у деревни, устанавливали столы для завтрашнего пиршества.

2011