3. Друг моего врага

3. ДРУГ МОЕГО ВРАГА. Война с ляхами завершилась, но все знали, что крови на западной границе ещё будет, и потому русские воеводы принялись энергично её укреплять. Ещё в самый разгар боев  был построен земляной город Заволочье в Ржевском уезде на литовском рубеже. Продолжилось спешное восстановление разоренного Стародуба: были возведены земляные укрепления, церкви, оставлен сильный гарнизон. Было велено поставить город в Торопецком уезде на Велижском городище. Новопостроенные московские крепости должны были стать плацдармами для новых походов в Литву.

Впрочем, до Литвы сейчас Москве дела не было. Куда опаснее  для неё стала возросшая активность крымской братвы, из года в год накатывавшейся на южные русские рубежи. Обращает на себя внимание та поспешность, с какой русскими властями возводились на «крымской украине» новые крепости. Для этого были все основания. Война с Польшей и Литвой закончилась лишь перемирием и могла в любой момент возобновиться, в то время как Крымское ханство оставалось абсолютно недоговороспособным  и постоянно угрожало русским границам, особенно после того, как там был убит Ислам, и правителем стал союзник Казани Саип-Гирей. Этот хан соглашался жить с Россией в мире, но при условии, что русские не тронут Казань. Изменник Семен Бельский всячески пытался вовлечь в антирусскую коалицию ещё и турецкого султана и, очевидно, сумел кое-чего достичь в этом направлении. Из его переписки с королем Сигизмундом явствует, что в 1537 году турецкий султан «листы свои давал для Сагиб-Гирея, царя Перекопского, и для двух санчаков своих, Силистрийского и Кафинского, чтобы они со всеми людьми на помощь пошли», причем, по утверждению Бельского, «с ними может быть турок больше сорока тысяч, кроме Сагиб-Гирея царя и людей его и казаков белгородских».

Но пока исправно работала  сторожевая служба, созданная ещё в начале 20-х годов на всем огромном протяжении степной границы Русского государства, от Днепра до Волги. О достаточной эффективности сторожевой службы свидетельствуют своевременные и чаще всего успешные действия русских воевод по отражению крымских набегов. Известия от выдвинутых  в степь сторож о передвижениях даже сравнительно немногочисленных татарских отрядов оперативно поступали в Москву и немедленно доводились до сведения наместников, которым посылался не только подробный «наказ», но и выделялись дополнительные военные силы для отражения очередного набега. В свою очередь наместники обязывались «не держать без вести» других пограничных воевод, чтобы те могли принять меры в случае опасности. В распоряжение наместника посылались «дети боярские» из соседних уездов, причем в Москве их знали даже «поименно»! Все это дает основания считать, что уже к началу 30-х годов сложилась достаточно стройная и продуманная система оборонительных мероприятий на «крымской украине».

На «казанской украине» и на Волге сторожевую службу поручили «городецким казакам» - отрядам татарских «служилых царевичей», которые стояли в Городце-Касимове. «Городецкие казаки» не только охраняли границу и перехватывали посольства из Казани в Крым и обратно, но и сами предпринимали нападения на казанские «улусы».

В 1537 году прозвучал первый выстрел со стороны Крыма - «имали татары Тульскую украину. Тогда же убили князя Василия Веригина-Волконского. Того же лета татары приходили в Одоев, пришли под город вечером, а рано утром прочь пошли». Однако ожидаемый большой крымский поход с участием турок так и не состоялся. Турецкого султана сейчас больше заботила война с Молдавией. 

Россия, оставаясь союзником молдавского господаря Петра IV Рареша в борьбе с Литвой, ничем не могла помочь ему в войне с турками, опустошившими в 1537 году всю его страну. Единственное, что могла ответить на это Москва, - так это отказаться возобновить отношения со Стамбулом, хоть сам Сулейман предлагал русскому правительству это сделать. 

Меж тем в Казани от рук своих подданных погиб лояльный Москве царь Еналей. Его место снова занял выходец из Крыма Сафа-Гирей, который Москву ненавидел всей душой и зависеть от нее не желал даже и номинально. Россияне искали с ним мира, но вместо этого получили весьма грубый ответ и войну.

Как только стало понятно, что с Казанью договориться миром не удастся, и, как и в истории с Литвой, потребуются превентивные меры, воеводы Тундоров и Замыцкий, исполняя приказ из Москвы, выступили из Мещеры, но, внезапно встретив татар уже на берегу Волги, немедленно повернули назад, даже не известив правительство о приближении больших сил степняков. Казанцы толпами ворвались в Нижегородскую область, свободно ее разорили, рассеяв рать из Балахны, пытавшуюся им помешать, и только приближение нижегородских полков вынудило их стянуть свои силы под  Лысков. Сражаться, впрочем, не ни те ни другие на пожелали и под покровом ночи противники разошлись.

Правительница была в ярости. Тундоров и Замыцкий за свою нерешительность и головотяпство загремели в каземат, а на их место прибыли Сабуров и Карпов. Вновь прибывшие разгромили объединенную орду казанских татар и черемисов в Корякове, а взятых в бою пленников отослали в Москву, где они, как мятежники, были все без исключения казнены. На этом бои на восточном рубеже не закончились. Ещё один казанский отряд был настигнут и разгромлен мещерским казаками близ Волги. Другой сумел проникнуть вглубь московских владений и разбил воевод Сабурова и Засекина Пестрого в сражении между Галичем и Костромой. Оба воеводы в том бою погибли.

С того времени начались систематические набеги мелких отрядов и крупных соединений казанских татар на русские земли. В январе 1537 года сам казанский царь подступил к Мурому, сжег предместья, города взять не смог и бежал, узнав о приближении русских полков.

Елена и бояре, уже не опасаясь нападения со стороны Литвы, раздумывали об организации сильного похода на Казань, но, не желая лишний раз раздражать крымского царя, пока окончательно не утряслось с ляхами, поход решили отложить до лучших дней. Война приняла характер взаимных грабительских набегов.

В конце концов, Казань, которая тоже несла убытки, стала всё же склоняться к миру. Шестилетний Иван впервые в своей жизни принял иностранных послов – казанцев. 

В феврале 1538 года в Москву прибыли и послы крымские. Начались долгие и сложные переговоры, закончившиеся перемирием между Москвой и Крымским ханством, в прочность которого никто не верил.

А перемирие с Литвой меж тем соблюдалось обеими сторонами. Москва была занята внутренними проблемами, боями с крымскими и казанскими татарами. Литва и Польша со своей стороны также сильно страдали от крымцев, да и престарелый Сигизмунд очень не желал новой войны. Любопытно обращение, отправленное королем литовской Раде в сентябре 1538 года, где он сообщил, что до истечения перемирия с Москвой остается только три года и потому надо думать, как быть в случае новой войны: «Что касается до начатия войны с нашим неприятелем московским, то это дело важное, которое требует достаточного размышления. Не думаю, чтоб жители Великого княжества Литовского могли одни оборонить свою землю без помощи наемного войска. Вам, Раде нашей, известно, что первую войну начали мы скоро без приготовлений, и хотя земские поборы давались, но так как заранее казна не была снабжена деньгами, то к чему наконец привела эта война? Когда денег не стало, мы принуждены были мириться. Какую же пользу мы от этого получили? Если теперь мы не позаботимся, то по истечении перемирия неприятель наш московский, видя наше нерадение, к войне неготовность, замки пограничные в опущении, может послать свое войско в наше государство и причинить ему вред. Так, имея в виду войну с Москвою, объявляем вашей милости волю нашу, чтоб в остающиеся три года перемирных на каждый год был установлен побор на первый год по 15 грошей с сохи, на второй - по 12, на третий - по 10; чтобы эти деньги были собираемы и складываемы в казну нашу и не могли быть употреблены ни на какое другое дело, кроме жалованья наемным войскам». После этого запроса пусть и воинственно настроенное, но крайне прижимистое польское панство как-то разом притихло и о войне более не заикалось.

Русское государство снова выстояло в борьбе с коалицией врагов.

На некоторое время на рубежах установился более или менее прочный мир, и правительница Елена занялась внутренними делами. Она впервые оградила каменной стеной часть столичного посада, призвав к строительным работам его жителей. Каменная стена имела 4 башни и получила название Китай-горд. Навела Елена порядок и в денежном обращении: отменила хождение обрезанных и грязных монет, начала печатать «чистые» монеты без примесей, изменив на них изображение – всадника с мечом сменил всадник с копьем, после чего в народе пошла «копейка». Были поставлены две новые крепости: Мокшан в Мещерской земле и Буйгород в Костромской. В 15 км от Нижнего Новгорода на правом берегу Волги была возведена крепость Балахна. Заново отстроили пострадавшие от сильных пожаров Владимир, Ярославль, Тверь. Окружили стеной Великий Устюг. Укрепили Вологду. На казенные и монастырские деньги выкупала Елена пленников из Казани, Литвы; Крыма.

Несмотря на все свои старания, Елена Глинская не была популярна ни в народе, осуждавшем её за связь с Телепневым, ни среди бояр, почти отстранённых ею и её фаворитом от власти, но жизнь ей пока улыбалась – сын подрастал, внутренние враги были повержены, внешние успокоились и досаждали не особо. В общем, в будущее можно было смотреть с определенной долей оптимизма, если бы 3 апреля 1538 года ещё молодая и цветущая правительница внезапно не скончалась.

Почти никто из иностранных послов, обретавшихся в ту пору в Кремле, не сомневался в том, что русская правительница была отравлена собственными боярами.