Чистый четверг

                Сгорбленная спина этого мужчины выделялась среди толпы. Все люди стояли прямо, а он, согнувшись, опираясь на трость. Что он был горбат, тоже не скажешь, но как будто какая-то невидимая тяжесть давила на него сверху, а он был вынужден согнуться. На мужчине был тёмный костюм, галстук в косую голубую полоску поверх светлой рубашки, на ногах чистые тёмные ботинки. Седые волосы узкой полоской выделялись из-под чёрной фетровой шляпы.
Лопата глухо ударила поверх свежей земли, ровняя последнюю пристань ушедшего в мир иной человека. Все стали потихоньку расходиться, а он остался.
- Опять стоит. Кто он им всем? Что каждый четверг  здесь околачивается? Добро бы ехал со всеми на поминальный обед, хоть сыт был бы. А ведь нет.
- Может, молится за них? Что–то с ним не так. За всех молиться – тоже странно, не намолишься.
Так шептались между собой работники похоронного бюро и, прибирая лопаты, складывая верёвки, удалились к чёрной машине – буханке. А мужчина направился к одной из могилок, сел рядышком на скамейку, снял шляпу и стал что-то тихо говорить.
             В это время неподалёку, к соседней могилке, быстрыми шагами подошла девушка. Она собрала увядшие цветы, поправила венок, положила принесённый букет и вдруг, завалившись набок, с тихим стоном села рядом со свежей землёй. Мужчина, увидев это, бросился на помощь, поднял её и заметил выпиравший животик. Девушка была беременной.
- Что ты, милая, очнись, кто тут у тебя?
Девушка открыла глаза, вздохнула глубоко, слёзы в два ручья полились из её глаз, светлые волосы выбились из-под чёрного бархатного обруча, с трудом вымолвила:
- Жених.
Старик взглянул на даты, подумал про себя: всего-то двадцать четыре года. Стал утешать:
- Расскажи, легче будет, не держи в себе. Давай поговорим.
Девушка всхлипнула, потом перевела взгляд на старика, встретилась глазами с его взглядом и вдруг, почувствовав какое-то особое доверие, присела на скамеечку у соседней могилки и стала рассказывать.
              Молодые люди  полюбили друг друга с первого взгляда. Ольга всё не верила своему счастью, ведь так в жизни не бывает. Она шла в общежитие, потратила последние рубли на мороженое, а оно упало с палочки, значит, сегодня студентка осталась без сладкого ужина. Девушка удручённо смотрела на запылённый брикетик, ей было стыдно его поднять и отряхнуть. В это время к ней метнулся парень с двумя увесистыми книжками под мышкой. Заговорил:
- Не огорчайтесь, посидите здесь, я сейчас.
Девушка села на скамейку, а тут налетели голуби, и от её брикета ничего и не осталось.
Он мигом бросился к ларьку с мороженым, купил две штуки и так же быстро появился возле неё.
Молодые люди ели мороженое и смеялись просто так. Когда девушка улыбалась, у неё на щёчках появлялись ямочки, а веснушки становились ещё ярче. Лёгкое светлое платьице в зелёный горошек скрывало худенькую фигурку. Толстую русую косу девушка то и дело замётывала за спину, а непослушную чёлку отдувала вверх, и это было так мило, что парень тихо смеялся и всё смотрел на неё, как будто боялся, что она исчезнет в один миг. А маленькая Лёля, как он её окрестил, смотрела на него снизу вверх и удивлялась, что он такой громадина, чёрный, как вороново крыло, и кудрявый, как цыган.
         В их судьбе  было много схожего. Миша очень рано лишился родителей, была авария на производстве, и оба погибли. Он воспитывался у бабушки. Ольга тоже была без родителей. Отца она совсем не знала, а мать долго болела, и, наконец, её увезли в больницу, и больше она её не видела. А вскоре девочка десяти лет оказалась в детдоме в чужом городе. Трудно сходилась с соседками по комнате и одноклассницами, но всё же заставила себя уважать, даже подружилась с ними. Очень много читала, всю библиотеку знала, новые книги проходили только через её первые руки. После школы поступила в пединститут и училась уже на третьем курсе. А Миша оканчивал политехнический университет и работал на заводе простым рабочим, а жил в старой бабушкиной квартире. Бабушки уже тоже год назад  не стало - инфаркт.
          Их встречи были мимолётны, оба были заняты: она на учёбе, он на работе и учёбе, но и этого времени хватило, чтобы влюбиться друг в друга без памяти и уже понимать, что невозможно быть порознь. Он прикасался к её руке, а девушку будто током пронзало. Она заглядывала в его чёрные глаза,  как если бы  ныряла в озеро и там купалась и блаженствовала в тёплых, обволакивающих волнах. А парень, когда она говорила, глядел и глядел на девушку, будто старался запомнить каждую её чёрточку, ямочку, завиточек, веснушечку, и глаза его светились тихой радостью, а в уголках пухлых губ пряталась счастливая улыбка.
 Миша пригласил Лёлю к себе жить, только был очень огорчён тем, что скоро его заберут в армию. Простенькая квартирка была для Лёли просто раем после детского дома и общежития. С каким удовольствием она наводила в этом гнёздышке уют: мыла, передвигала, ставила полевые  цветочки в вазу на комод, протирала фото его семьи в рамке под стеклом, перетряхивала скромные половики на улице. Молодые люди  строили планы: вот Миша год отслужит, а Лёле уже и квартиру дадут, как сироте, очередь подходила. Тогда они сыграют свадьбу, и счастью не будет предела! Он ушёл, Лёля его проводила, как и полагается будущей жене, скромно, без слёз. Год ведь -  это не десять, выдержит, только потом плакала в подушку, без него, уже такого родного, было плохо и невыносимо скучно. Ждала. Миша редко, но звонил соседям, те прибегали за ней. Коротко говорили, да и что скажешь, ведь лишние уши рядом. А через три месяца?!
          В дверях стоял хмурый военком, понурив голову, и как-то под нос сказал: «Героически погиб, спасая военнослужащих, посмертно награждён…» Лёля даже и не попрощалась с любимым. Металлический гроб запаян, окошечка не было. Похоронили с военными почестями. До сих пор она оплакивает своего Мишу, а под сердцем уже есть его дитя. Что теперь делать? Ведь в общежитие возвращаться смысла нет, никто её там не оставит с ребёнком. И тут не её квартира, ведь с Мишей они не были расписаны. Девушка опустила голову, и опять слёзы непроизвольно потекли из её глаз.
И тут вдруг дедушка, откашлявшись, сказал:
- А пойдём ко мне жить. Я один в двух комнатах остался. Чем могу, тебе буду помогать. Вдвоём всё веселее будет.
Девушка удивлённо подняла на него голову. Да как же так? Ведь они и не знакомы вовсе!
- Меня зовут Николай Петрович. Я пенсионер.
Он взял девушку под локоток и ненавязчиво потянул за собой. Лёля невольно подалась вперёд и как-то легко пошла за ним, доверяя, будто сто лет его знала.
В узком переулочке стоял трёхэтажный дом. Вот здесь на первом этаже и жил Николай Петрович. Лёля робко переступила через порог, оглядела комнату. Всё, как у Миши: такая – же немудрёная мебель, чистота, уют. Тут и осталась.
                Прошло десять лет. Годы мигом пролетели. Жили, как все, с печалями и радостями: Николай Петрович, Ольга Александровна и Миша. Лёля назвала сынишку в честь его погибшего папы. Николай Петрович стал ей отцом, а Мише дедом. Ольга Александровна работала в школе учителем русского языка и литературы, была очень занята. А вот сынишка с дедом и возились каждый день на хозяйстве, если летом, то на рыбалке, если зимой,  то в мастерской. Никого из навязчивых женихов  Лёля к себе и не подпускала. Такого, как её Миша,  не найдёшь, а другого и не надо. Но Николай Петрович стал сдавать - здоровье уже не то. И вот как-то раз, пока Миша гулял, он и попросил Лёлю поговорить с ним.
          - Знаю, что после нашего разговора ты и уважать меня перестанешь, но хочу покаяться и всё рассказать без утайки, пока жив.
Отца моего на войне убило, а моя старенькая мама заболела, работать не смогла, надо было её лечить, а денег нет, чтобы дефицитные лекарства купить. Мама на глазах таяла, а я ничем ей помочь не могу. И вот как-то раз сижу у аптеки, готов от бессилия разрыдаться, слёзы стоят в глазах, а мимо проходит мужчина. Остановился, спросил, отчего так страдаю. Я всё и рассказал, как на духу. Он выслушал, крякнул и попросил пройти за ним.
Прошли за забор с колючей проволокой, сели за стол в полутёмной комнате. Он и предложил мне довольно странную работу - убивать преступников. А я на фронте не бывал, но стрелять меня всё же научили на службе в тылу. Не каждый мог согласиться на такое. Приговорённых к смертной казни убийц, предателей  и насильников лишали жизни в длинном подземном коридоре тюрьмы выстрелом в голову сзади и контрольным после того, как преступник упадёт. За это платили много,  по тем временам целое состояние - 25 рублей. Выбора у меня не было, надо было маму спасти,  я и согласился. Помню, как тренировался. Пистолетом с холостыми патронами тыкал в голову чучела, стрелял, представляя, что это негодяй.
Перед тем, как приступить к работе, часа за два мне приносили дело приговорённого преступника, а я вчитывался в те злодеяния, что он творил, моя душа закипала от негодования, и я был готов к тому, чтобы лишить жизни недочеловека. Я подписал документ о неразглашении тайны, и каждый четверг был готов к своей работе, а этот день назвал чистым четвергом. Два выстрела в полутёмном коридоре, и я опрометью бежал  в общественную баню, чтобы смыть с себя грязь, в какую  окунулся. Там драил себя вехоткой с мылом так, как будто стремился содрать с себя кожу, заражённую гноем нелюдя, нечистотами преступника. Меня всего внутри колотило и трясло. Ведь что ни говори, а я всё равно палач и сам, в какой-то степени, нелюдь. Своими сомнениями не с кем было поделиться. Контракт подписан на десять лет, а документ о неразглашении вообще пожизненно. Одно меня утешало, что после покупки дорогих дефицитных лекарств мама пошла на поправку, а через год уже могла выходить на улицу, посидеть на скамеечке и полюбоваться природой.
              Мама жила со мною ровно десять лет моего контракта. Только потом я понял, что всё каким–то странным образом совпало. Она и ушла на тот свет в чистый четверг в то время, пока я мылся в общественной бане. Вернулся, а она лежит тихая, умиротворённая, скрестив руки на груди, и уже не дышит.
После похорон мамы на своё прежнее место работы я  не вернулся, поступил на склад одного из цехов завода. Там пересчитывал и упаковывал детали, так и проработал до пенсии. Семью не получилось создать. Я был уверен в том, что палача никто не полюбит. Мне казалось, что я не достоин чистой, нежной любви девушки, поэтому мысль о семье гнал от себя и старался об этом даже и не думать. Тайну о моей временной ужасной работе я никому не мог доверить и снять грех с души. А на кладбище ходил не только к маме, а искал того, кому было бы не легче, чем мне. Нашёл. Это была ты, и я благодарен судьбе, что она послала мне тебя и Мишку. Все силы своей раненой души я вам передал. Но настала пора, и мне надо уйти. Чую, что жизнь  оставляет меня, не сегодня, так завтра надо будет отправиться в мир иной – вот пришёл и  мой чистый четверг.
Николай Петрович замолчал. Молчала и Лёля. Потом очнулась от услышанного, поправила на макушке рукой тугое кольцо русой косы, сдула вверх упрямую чёлку и стала говорить.
      - Отец, я, как уважала, так и буду уважать тебя. Мы с Мишкой, как полюбили, так и будем любить тебя. Ничего плохого я от тебя не видела. Ты жил ради своей мамы и ради нас. А работа, какою бы она ни была, есть работа, и её надо выполнять. Не ты, так кто-то другой бы делал то, что надо делать с преступником. Злодейство должно быть наказано, в этом я уверена. А тебя, отец, мы знаем только добрым, честным, порядочным и  чутким. Великое счастье - быть рядом с таким человеком. Мне повезло трижды: первый раз с моим Михаилом, второй раз с тобой, и в третий раз с Мишкой. Ты и Мишка - моя замечательная семья, и не смей думать, что я дам тебе просто так уйти. Завтра  вызову врача, вместе мы подумаем, как поддержать твои силы.
          Они обнялись и долго сидели, покачиваясь, как если бы убаюкивали друг друга. Лёля говорила и говорила. Впервые в жизни Николай Петрович облегчённо вздохнул, и глаза его засветились каким-то новым,  проникновенным, удивительным и умиротворённым светом. Заканчивался  чистый четверг. Жизнь продолжалась.