Лабиринт на Карла Либкнехта

      
                Рассказ
Внутри всякого крупного города есть несколько точек силы. Так сказать, акупунктурные точки. В эти точки очень многие попадают. Не все но многие. Помимо своей воли попадают хотя бы по разу.
Со временем одни точки гаснут, появляются другие.
Я, например, таким образом, совершенно о том не помышляя, как-то однажды попал в подвал Букашкина, называвшийся мастерской.  Возможно это была «конура» дворника, которым он в этом дом е был. Дом этот исчез вместе с подвалом, но какие-то энтузиасты рядом с этим местом установили памятники из бетона, изображающий Букашкина.
Также помимо воли-желания я оказался у Зины Гавриловой. Студен-журналист Саша Измайлов  который был родом из Хабаровска и  как-то тут очутившейся, меня спросил :
- Ты Зину Гаврилову знаешь?
Про Гаврилова я что-то слышал. Возле Лесотехнического в парке были его деревянные скульптуры.  Про Зину Гаврилову я  не слышал. Измайлов меня привёл. У Зины было две достопримечательности. Она была вдовой художника Гаврилов и хранила дома его живопись, которая поражала воображение.  И она было поэтесса, называвшая себя «Зинаидой».  Стихи были, так сказать, неформальные, резкие, удивлявшие.  Особой изысканностью её стихи не обладали, но её это не смущало.
Это почти тайные точки силы, но были и легальные, так сказать, «Массовые». Например, ДК Автомобилистов.  Руководил «Автомобилистом» Лёня Быков (в простом обиходе – «Быкич»). Быкич каким-то образом доставал в Москве кассеты с особенным кино и крутил это кино в Автомобиле. Это «Амаркорд». «Репетиция оркестра», «По стук трамвайных колес», «Парад планет» , «Зеркало», «Мой американский дядюшка».
Быкич был маленького роста, в очках, которые делали его глаза огромными, всегда ходил в серой беретке, как у журнального Мурзилки. Перед показом Быкич  дела вступление:
- Фильм, который мы сейчас посмотрим, сложный, непростой, даже запутанный, но бесспорно признанный шедевр.
Он говорил ещё три-четыре фразы самых обычных, но при этом была особая интонация, которая несла ожидаемому фильму высочайшую похвалу, при чем, возникало ощущение, что Быкич посмотрел киношку уже сорок раз.
Другой такой «массовой»  акупунктурным место силы был Музей Комсомола на Карла Либкнехта.  Тем местом силы заведовал другой «Быкич» - Володя Быкодоров.
Музей Комсомола был вполне естественным музеем. Сам ВЛКСМ возник осенью 1918, но на Урале комсомол возник на год раньше, то есть, осенью 1917. Хороший  повод, чтобы основать тут музей, но экспонатов всего ничего – несколько фото тогдашних с основателей молого коммунизма. Как-то нужно было находить выход.
Наискосок от здания для Музея был Арх (архитектурный институт), так что Быкич-Быкодоров  обратился  туда. Молодые архитекторы-дизайнеры и придумали этот лабиринт.
Но это был не тот лабиринт,  который создают для детей в парках. И не тот , что в легенде про Минотавра. Мол, на острове Минос был лабиринт, внутри которого жил-был бык Минотавр, который ел людей.  Это чушь собачья, быков-людоедов не бывает. Быки не едят людей, они едят сено.
Этот лабиринт, где Быкодоров был директором, был лабиринт, но не для того, чтобы в нем заблудиться, а как художественный прием. Экспозиция Музея таким образом оказывалась своеобразным арт-объектом, причем отличным и от станковой работы и от изваяния, и от инсталляции. Перед  зрителем оказывались не только образы, зритель натыкался на препятствия, и образ смешивался с ощущением растерянности и запутанности.  Посетитель почти неизбежно запутывался в лабиринте и просил сотрудника Музея  помочь ему выбраться.  Вместо быка-людоеда в лабиринте был небольшой зрительный зал на семьдесят человек со сценой и кинорубкой.
Нередко сам Володя Быкодоров вёл посетителя через музейные дебри, гордый и удовлетворенный от мысли, что ещё один человек испытал в его музее своеобразный катарсис.
Когда в Екатеринбурге оказался московско-алтайский поэт Александр Еременко, он тоже оказался в логове Минотавра. Поэзия Саши сама была лабиринтом, так что его вирши прозвучали в окружении соответствующих декораций.
В Москве на поэтическом турнире публика признала Ерёму «королем московских поэтов».  Вдруг вспомнили, что бывают такие турниры, организовали, победил Саша. У него был ряд выигрышных особенностей. Во-первых он читал свои стихи без дежурного постанывания и подвывания, как это делали Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Бродские и многие другие. Во-вторых, у Ерёмы была масса лексики, которая никогда не попадала в поэзию, или попадала но с совсем другим смыслом. Типа: «густые металлургические леса». То есть, Ерё ма в выборе слов не парился: кронштейн, Эйнштейн… Смысл его текстов был часто непонятен. Иногда было понятно, что смысла нет. Иногда смысл был очень уж прост:
Если скажет голос свыше:
Брось ты Русь, живи вы раю,
Я скажу: не надо, Миша!
Дайте родину мою.
Иной раз (как мы тут видим) Ерёма топил за некую политическую мысль. Например, он прикалывал славянофильский шовинизм. Но даже и тогда в конце строки он  ставил абсурдизм- иррационализм, и идея пригашалась, неожиданно смазывалась. Поэтическая гармоничность была ему первее всего.
Его один гениальный критик прозвал «метаметафористом». Мол, сч метафорами очень густо. Но иной раз у Ерёмы было даже с этим делом «пусто»:
Я сидел на горе,
Нарисованное там, где гора.
Тут метафор и прочих тропов почти обнуление: я видел вдруг кошку, очень-очень похожую на кошку.
Первый раз в Свердловске (тогда бывшим ещё Свердловском) Ерёма побывал в 1986 году, в аккурат после открытия тут Рок-Клуба. «За мир, за дружбу, за свердловский рок»  - спел тогда метаметафорист Саша. Потом он был в Екатеринбурге-Свердловске ещё девять раз, и в один-то из этих разов оказался в лабиринте свердловского Минотавра.
Все, кто смел, отважен и юн, почти с неизбежностью оказывались в ситуационной комнате комсомольского музея. Конечно, и другие Александры (сиречь, победители). Например, Александр Верников, по прозвищу Кельт.
Поговаривали, что Кельт прочитал англоязычную литературу в большей степени, чем русскоязычную.  Кельт прочитал и обнаружил, что самые лучше в англоязычной словесности ирландцы и шотландцы, то есть, кельты.  Этими лучшими Кельт считал Бернарда Шоу, Джойса, Вальтера Скотта, Свифт, Конан-Дойла, Оскара Уайльд, Вильяма Йейтса. Но несмотря на свою кельтскость Кельт вдруг увлекся финнами и написал свою поэму «Калевала». Финны написали целую кучу калевал, но «Калевала» Кельта лучше даже изначальной Калевалы.   
Как и положено эпическому творению, Калевала Верникова была написана раёшником, то есть, эдаким незатейливым народным стихом.  Это вызвало у кое-кого, кто увидел в тексте Кельта научно-популярное содержание о языке и традициях финнов, возражение, так что ему даже было посоветовано переписать текст в духе обычной публицистической статьи.  Но Кельт, конечно, возразил такому возражению. Мол, «тут у нас поэма в духе средневекового эпоса». Другие, кто ровно так и думал, думали, что Калевала Верникова-Кельта - это вариация саги о героях-богатырях, и вовсе не брались за чтение. Зачем читать все эти сказания про богатырей, которые суть всегда лишь отражение мифов о Геракле-Геркулесе. Но текст свердловско-екатеринбургского лингвиста-литератора, хотя и описывал подробно особенности финского языка с его тотальным отсутствием звонких  согласных и частым удвоением согласных, был не публицистикой, а довольно юморной поэмой, где педантичная лингвистики и этнография плавно переходили в рассуждения о финских ножах, о твеновском Гекельберри Финне, о финише и о финансах, поющих романсы…  И всё такое. Поскольку я также был увлечен, хотя и не финнами, а финно-уграми, я заценил поэму и восхитился. В ней было даже нечто провидческое, так как много лет спустя возникла гипотеза, что именно из финно-угров (точнее, урало-юкагирской языковой семьи) возник индо-европейский праязык, который  был ни чем иным как праславянским  языком. Мы какое-то времени бурно толковали с Кельтом о музыкальном финском инструменте кантеле. Я говорил:
- Кантеле – это тоже самое, что русские гусли или мансийский санквылтап.
При этом я утверждал, что слово «гусли» есть фонетическая трансформация  слова «кантеле».
- Или наоборот.
Кельт смеялся ртом до ушей. Не верил. Но зря не верил.  Кантеле, музинструмент финнов, карелов, вепсов и ингерманландцев  – конечно же, связан с русским словом «гусли».
Ещё одним Александром, проникшим в Лабиринт, был Шура Шабуров, тот самый, который со своим другом Мизиным из Новосибирска напугал министра культуры, но настолько министр оказался не вполне прав, что «Синим носам» (Шабурову и Мизином) достались и вершки и корешки, а Соколова  президент (тогда Д. А. Медведев)  с министров снял.
Но прежде, чем попасть во всемирное  сообщество Art of  Today, Шабуров совершил свой «смертельный номер»  как раз тут в нашем Музее Комсомола.
Эпоха тогда была особая: лихая, переходная. Мы собственноручно (лучше сказать – собственноушно)  услышали доклад мэра, который сообщил, что по отчислению налогов в городском хозяйстве лидируют ритуальные агентства. Это было неспроста.  Организованный преступные сообщества (уралмашевские, центровые и не примкнувшие к ним «синие»), а также неорганизованная преступность стреляла и отстреливалась направо и налево. Особенно хорошую прибыль агентствам приносили мраморные надгробия, так что ритуальщики процветали, и Шура Шабуров решил их пощипать. Он предложил  одному из агентств проспонсировать его акцию. Суть оной была в следующем.
Шабуров ложился в гроб, закрывал глаза, играла траурная музыка, а его знакомцы, пришедшие на акцию-церемонию, подходили к гробу с Шабуровым и говорили положенные речи о том, какой покойник был хороший человек. Акция не очень уж смешная, скорее шокирующая и даже жутковатая. Надо отметить, что ко времени акции Шабуров работал фотографом в судмедэкспертизе, где следователи убойного отдела, а со временем и сам Шура были привычны к фактам убийств, трупов и всё такое.
Акция очень не понравилась Букашкину, так что он даже рассердился на Шабурова.
- Ты пост-модернист! Вот ты кто! – возмутился Букащкин.
- Так ты сам тоже пост-модернист, - возразил Шабуров Букашкину, который называл себя «пан-скоморохом».
- Нет! – настаивал Букашкин. – Я не пост-модернист, я просто модернист.
- Я тоже просто модернист, - спорил Шура.
Так что они поругались. Но мне думается, что несмотря на жуть и шок, акция Шабурова в чем-то была вполне себе даже традиционализмом.  У индусов есть понятие «дважды рожденный», им называли представителей высших каст (брахманов, кшатриев и вайшьев) после того, как те получали инициацию. В каком-то смысле «дважды рожденными» можно было называть представителей вида homo sapiens,  так человек сначала появлялся на свет биологически как обезьяна-примат, но со временем, научившись говорить, думать, петь, рисовать и всё такое,  человек рождался ещё раз – теперь уж  разумным существом, носителем культуры. Так что, чтобы родится «ещё раз», нужно перед этим типа умереть.
Что-то подобное я и сказал в своей траурной речи. Шабуров, лежащий в гробу, что-то недовольно проворчал, но я оказался очень даже прав. После данной акции в Музее Комсомола Шуру Шабурова и его приятеля Мизина позвали на биеннале  в Москву в качестве художников-сибирячков. После Москвы два товарища, назвавшие свою группу «Синие носы», попали на бианнале в Черногорию, потом, в Италию, потом, во Францию, потом в США и в один прекрасный день они оказались в Сингапуре, где среди экспанатов выставки вл друг встретил Йоко Она.
- Смотри! Это же Йоко Она! – воскликнул Мизин. – Надо как-то к ней подъехать, побазарить и сфотаться.
- Точно. Йоко Она. А нам каком языке с ней базарить? -  сказал Шура Шабуров. – Ты понимаешь по-японски? Я – нет.
- Я тоже нет. Но она наверняка говорит по-аннглийски.
- Наверняка, - согласился Шабуров. – Но я и по-английски ду ю , но плёхо. А ты?
Мизин тоже не был уверен в своем английском.
Шабуров при этом читал «Записки у изголовья» Сей Сенагон и как-то даже беседовал с дзенским мастром, приехавшим в Екатеринбург обучать публику чайной  церемонии. Он знал, что с японцами надо посмелее.
- Банзай! Ху аду ю ду. Ё пикче из бьютифул, - сказал Шура японской художнице, хотя, конечно, как человек с уральским рабоче-крестьянским характером. И как выпускник худучилища имени Шадра, считал живописб Йоки Оны мазнёй.
Йока не поняла, чего от неё хотят, и спросила сопровождающего её сингаупурского куратора:
- Кто? Чего им нужно?
- Это. Сабурофу-сан  и его фрэнд из России. У них группа Bleu noses.
- Те самые?
- Те самые. Но они по-английски не понимают.
- А Вы понимаете по-русски?
Куратор понимал по-английски, по-малайски,  понимал южно-китайский диалект китайского, а также понимал тамильский, но русский он всё-таки не понимал.
- Тогда скажем мальчикам гудбай и помашем им ручкой.
Йока ушла.  А  художники-сибирячки остались, посмотрев ей во след.
Не всё одни Александры звездили в Лабиринте на Карла Либкнехта. Много там всяких и не всяких было, всех и не сосчитать. Время было поворотно-переходное. Всё менялось. Свердловск сменилось на К Екатеринбург. Музей Якова Свердлова, что был рядышком с Музеем Комсомола на той же Карла Либкнехта стал назваться МИЕ. Литераторы-дюпонисты на этот счет даже придумали шутливый дюпонизм:
«Яков Михайлович Екатеринбург»
- Ха, ха.
Тут (в Екатеринбурге-Свердловске-Екатеринбурге) и без музея-лабиринта всё было каким-то лабиринтом. Екатеринбург до революции находился в Пермской губернии, как уездный город, но уже тогда Екатеринбург назвался «столицей Урала». 
Когда в 2008-ом на ЦТ решили выяснить главные символы-объекты федеральных округов России (товарищи зрители, шлите ваши варианты, мы подсчитаем ваши предпочтения), получились некоторые странности и несостыковки. В Поволжском Федеральном округе вдруг начала лидировать Кунгурская пещера, которая находилась в Пермском крае. Пермский край, хотя это и Урал, попала в округ Поволжья. В том была своя логика, так как Кама, на которой стоит Пермь  - самый крупный приток Волги. И даже больше: не Кама впадает в Волгу, а наоборот, Волга впадает в реку, которая сначала называется Камой, а потом Волгой. Телевизионщикам пришлось как-то подкручивать результат, чтобы совсем не опарафиниться.
В Уральском округе вдруг начал лидировать Тобольский кремль.  Кремль сей замечателен, но Тобольск расположен на Западно-Сибирской низменности, а вовсе на Уральских горах. Когда ЦТ решило отдать предпочтение  объектам Свердловской области и там что-то подкрутить, то оказалось, что там побеждаем с большим перевесом  памятник клавиатуре  художника Анатолия  Вяткина. Это был вообще что-то несусветное и не вполне патриотичное. Тогда оставалось подкрутить плато подветривания Мань Пупынёр на северном Урале. На том и порешили, но и тут вышел конфуз, так как Мань Пупынёр находился, строго географически, в республике Коми, то есть, в Северо-Западном округе.
Екатеринбург  испытывал свою  серьёзную проблему. Всякий уважающий себя город должен иметь свою песню, которая для него как душа.  У Екатеринбурга в сущности такая песня была – «Свердловский вальс».
«Если вы не бывали в Свердловске…».  Музыка - Радагина, слова -Варшавского.  Но с «Вальсом»  были проблемы.  Приезжаете к нам в Свердловск, а Свердловска-то нет, его переименовали.  Кроме того, ещё в советское время до переименования случилась ситуация. Поэт Варшавский переехал на ПМЖ в Израиль. Крутить его песню не вполне благонадежно, так как Израиль – капиталистическая страна, с коотрой у нас нет дипотношений.  Кроме того, за транслирование песни мы должны ещё и платить гонорар в валюте. Так что, вальс из радиоэфира исчез. Заменить  в песне Свердловск на Екатеринбург ко всему прочему было невозможно. «Свердловск» - это одна стопа ямба, а «Екатеринбург» - это две с половиной стопы хорея.  Никак не заменяется.
Этот дефицит городской духовности привел к необходимости провести конкурс на лучшую песню о любимом городе. За это взялись журналисты радиостудии «Город»  Северова и уже упомянутый нами Касимов.  Отбор претендентов на лучшую песнь начался в Музее Комсомола.  Итоги были приведены на центральной площади города, победил некий рокер Серёга.
Но в конце концов, всё-таки вернулся «Свердловский вальс».  Хочет поэт гонорар, пусть приезжает, берет рублями.  А то, что в Екатеринбурге вальс свердловский – не проблема, область-то остается свердловской.  Так что:
«Рассвет встает над городом, заря – светлым светло, нам любо всё и дорого, и на сердце тепло».



Один сюжет, связанный с Музеем Володи Быкодорова, произошел при инициативе Вашего покорного слуги, так что не могу о нем не рассказать.  Однажды, когда я, будучи «епископом» местных вишнуитов, был на время смещен с занимаемой должности, в город приехал Маму-Тхакур, и по старой памяти позвонил мне и попросил организовать его лекцию. «Епископом» был Боря П., но он, конечно, ничего организовать не смог бы, он имел другой тип менталитета. Так что я позвонил Быкодорову и договорился.   
Маму-Тхакур  в дхоти, подыгрывая ручными бронзовыми тарелочками, пел махамантру. Зал Музея Комсомола был полон. Вдруг…
Маму-Тхакур был человек героический, то, что в поздне-советское время называли «супермен». Правильно его называть надо «Маму-Тхакур-дас», а в уважительной форме Маму-Тхакур-Прабху. В миру же он был Михаил Шилов. Родился и вырос он в Перми, а закончил учебу в Ленинграде и там же начал свою успешную карьеру. Он был художник. Рисовал красиво, умело, быстро.  Заказов было много, так как, догадываются читатели тогдашнего журнала «Огонёк», он был однофамильцем великого советского художника Шилова. Он сумел заработать на квартиру (которую позже оставит жене, так как сам станет странником-саньяси) и ещё денег на три-четыре таких квартиры. Как многие успешные люди того времени он принадлежал к сословию интеллигенции, принадлежность к которой означала, что он  в курсе, кто такой Рембрандт, Босх, Брейгель, что такое импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, сюрреализм.  В общих чертах такой человек должен был знать,  что писал Джойс, Пруст, Фитцджеральд, Кафка, Булгаков, Бунин, Бабель, Набоков, Борхес. Маркес, Кастаньеда. Знать, что такое телепатия, телепартация, сублимация. Что надо Фрейду, Ницше. За что упеткали в Архипелаг Гулаг Мандельштама.  Что такое йога, что такое чань-буддизм. То есть, интеллигент  должен быть утонченным, изысканным, культурно эрудированным, так что Миша вполне преуспел, но чего-то не хватало.  Тут-то он узнавл в, что в Питере, Москве, Риге, появляется некий настоящий авторитетный бхакти-йог по имени Ананта-Шанти.  От него Миша узнал, что бог есть, но он не а Аллах, не Иегова, не Христос, а Кришна или Вишну. Это, впрочем, Мише было известно из школьных учебников по истории и географии, но Миша также узнал, что существуют четыре сампрадаи, идущие непосредствеено от Вишну. Ананта-Шанти был как раз в одной из этих сампрадай. Сначала был Вишну, потом в этой сампрадае был Брахма, однажды в цепи приемственности этой сампрадаи появился Шрила Прабхупада, а Ананта-Шанти  был учеником Прабхупады.  Через какое-то время Миша (это было в СССР )  встретил Харикешу Сами, ученика Прабхупады и сам стал учеником, то есть звеном в сампрадае, идущей от Вишну.
Итак, Маму-Тхакур закончил петь, замолчал, и в зал вдруг ворвался Боря П., епископ местных вишнуитов.
- Всё! Немедленно заканчиваем мероприятие. Я епископ местных вишнуитов, и никакая проповедь, связанная с Веховной Личностью Бога Кришной, не может происходит без моего разрешения. Я запрещаю. Расходитесь.
Володя Быкодоров, директор Музея, попал в некий ментальный лабиринт, открыл рот и погрузился в молчание. Публика, пришедшая на лекцию, также пришла в беспокойство, но Маму-Тхакур улыбнулся, радостно, восхищенно, немножко иронично.
= Сейчас на дворе  Кали-юга, век раздоров и лицемерия. Люди не могут выполнять сложных предписаний, как это было в Сатья-югю, Трета-югу или Двапара-югу. В нашу деградированную эпоху Гом сподь дал нам милостиво очень простой, но очень эффективный метод совершенствования. Это повторение мантры Харе Кришна, Харе Кришна…
Несколько человек в зале подхватили:
- Кришна, кришна, Харе Харе, Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе.
- Было бы не разумно отказаться выполнять юга-дхарму. Это не только наш долг, но и невероятная удача.
Боря П. , конечно, был согласен с Маму-Тхакуром, но он также помнил, что у него есть дхарма епископа местных вишнуитов, и он был уполномочен запретить лекцию, на которую он не давал разрешения.
Директор музея был в величайшем недоумении, так как он не знал, что Кришна находится в каждом атоме и руководит всяким движением, каждым живым существом, и волосок с головы не сеет упасть без его благоволения. А епископ местных последователей Кришны, которые прекрасно осведомлены, что они в сущности частички бесконечного, всемогущего Вишну-Кришны, с тысячами Его аватар. Володя не знал, но в данной ситуации повторение мантры сулило исчерпание инцидента, так что он тоже негромко повторил:
- Кришна, Кришна, Рама, Рама…
Эпоха Кали – один нескончаемый лабиринт, настолько запутанный, что С сам Маму Тхакур, и даже сам Прабхупада вполне не догадывались насколько тут, в Кали-юге, всё перепутано
Вдруг оказывалось, что индийский православный царевич Иосафат, которому в Москве есть храм,  он Иосафат и есть Будда – девятая аватара Вишну.  А бегство родителей младенца Кришны от злого царя Камсы, один к одному история бегства  семейства младенца Иисуса от злобного царя Ирода. Поле битвы Куракшетра – это поле Куликовской битвы. Русский князь Андрей Боголюбский – никто иной как византийский император Андроник Комнин. А Андроник Комнин,  популярный среди народа, был свергнут завистливой элитой прогнившей Ромеи-Византии, и распят на кресте. То есть, он-то и был  Христос. А Иерусалим, описанный в Новом Завете – это селение Йорос на окраине Истамбула, Израиль –  увы, ошибочное образование.  Печально, но факт, конечно, всего лишь математически гипотетический факт. Трудно сегодня понять распутывает ли эта гипотеза что-то или, напротив, запутывает. Таковы лабиринты по своей хаотизирующей природе…
Такие удивительные и сверхъестественные дела происходили когда-то в Музее Комсомола на улице Карла Либкнехта. Но мы уж отмечали, что мест силы в те поры было не одно, не два, их было несколько. Но вот они вдруг зашевелились и стали объединяться, конденсироваться. Возник рок-клуб. Возникла одна безвыставкомная выставка. Потом - вторая. Потом сила вышла на улицы и площади. Началась турбулентность. Целые взводы альтистов Даниловых вдруг встретились и заиграли на своих альтах, ложках, погремушках, банджо и санквылтапах. Не всё в этой турбулентности было живописью, музыкой, поэзией или волшебной милостивой мантрой, были  тут-там и «артисты оригинального жанра».  Турбулентность  в  Кали-югу – вещь непредсказуемая, чреватая инцидентами и всякими неожиданностями, разными неприятностями.  И она (турбулентность) продолжается. Время «Ч» (можно тут выбрать любую другую букву) пока ещё не наступило, всё лишь впереди…