Про всех про нас

Это уже всем хорошо известно.
- Что известно?
- Что всё началось с «нехорошей квартиры».
Тут имеется ввиду не квартира Воланда из Булгакова, тут мы имеем про другую «нехорошую квартиру». Эта другая, кстати, и не была «нехорошей». Её так кто-то (толи Курицын, толи Вадим Месяц) назвал для красоты. Булгаков, то, сё. Ну и прижилось название.
- А что всё-то началось?
- Всё!!..
И в далеком многополярном будущем  подрастающие поколения должны об этом знать.
Копылов, известный как «тонкий график», как «Змей», вдруг позвонил. И говорит мне:
- Касимов, говорит, что ты что-то про всех про нас написал.
Ничего такого я не писал, и совсем не мог понять, о чем Змей  толкует.
Подумав же, решил, что точно надо бы что-нибудь написать «про всех про нас». Потому что тут тогда всё и началось.
Такое вот как бы сумбурное предисловие.
*
Змей рисует очень  подробно, скрупулезно, тщательно и долго. Как зимняя рыбалка – сидит чел над лункой час, второй, тихо, хорошо, кругом вода, подо льдом вода, лёд же – тоже вода, и кругом снег, он тоже вода. Гипноз. Змей также над своей графикой колдует, ждет, когда  рыбка клюнет…
Он пришел в «нехорошую квартиру» с папкой графики.
Касимов заваривал чай, а я разглядывал. Может, уже тогда была эта его графика, которую все помнят (теперь она в «Музее андеграунда»). Там чайник, но он сморщился, как скомканная бумага, как автомобиль после  сильной аварии.  Автомобиль (и чайник) жалко. Что-то напоминает сюрреализм. Но смысл (может тогда  его он был, а потом-потом он появился) возникает такой:  чайник -  святое, и оно -  очень вездесущее, древнее, старенькое, виды повидавшее,  то есть, священное, наиважное.
Чай касимовский заварился, и мы приступили к церемонии его пития. Суть тут такая: пьешь и пьешь, сахар обязательно, неплохо, если есть печенье.
Змей – чел утонченный, одновременно и реально тонкий, гибкий. Однажды он выпал с балкона с четвертого этажа и попал точно в куст сирени. Немножко отрезвел и поднялся по лестнице назад на четвертый этаж. Кто-то сказал:
- Кого там ещё черт несёт!   
Меня не было, так что или Касик или Казанцев Леха пошел дверь открывать.
- Гм. Копылов! Ты откуда?
- Я выпал с балкона. Тить-ядрить.
Это было не на «нехорошей квартире». Если бы было на «нехорошей», то там восьмой этаж и никакой вам сирени. То есть, выпал ровно там, где это имело смысл. То есть, у Змея интуиция. Он знает (или «знал»), что у него интуиция, и его это вдохновляло. Рисует и рисует.
Но дело, конечно, не только в тонкой графике. Дело в том, что если обычные млекопитающие  дышат кислородом, а рыбы дышат водой, то Касимов дышит флюидами шевелящихся нейронов. Если у чела нейроны шевелятся, Касимов и Ко дышат.  Так что к нему приходили в основном челы с шевелящимися нейронами. И Касимов дышит, и все дышат, такие - ёлы-палы - нейронные вампиры. Так что если кому дыхалки не хватает, то бгом-бгом на «нехорошую квартиру», где происходит нейронное шевеление. Точнее флюидное шевеление, которое этим шевелением производится.
- Ау! Того!
- Что того?
- Рыбы тоже дышат кислородом, - отметил Касимов.
- Это как это так!? – возмутился Змей. – Из биологии же известно, что рыбы дышат жабрами и живут в воде.  То есть, они  дышат водой.
- Не, - перебил Змея Касимов. – Они высасывают кислород из воды. Там в воде есть маленькие пузырьки кислорода. Мы, млекопитающие, тоже высасываем кислород, но не из воды, а из атмосферы. В атмосфере кроме  кислорода есть водород, азот, углекислый газ, гелий и так далее. Мы высасываем кисород.
- То есть, мы вот все, дышим жабрами! – съехидничал Змей.
- Не. Мы дышим легкими.
- То есть, все как один, скованные одной цепью,  дышат кислородом? – продолжал пессимистично ёрничать  Змей.
- Не, - кто-то, не припомню уж кто, вмешался в разыгравшуюся свистопляску  нейронных флюидов, - Животные, люди, кошки-собаки, рыбы дышат кислородом, а растения – углекислым газом. Мы выдыхаем его, это прокисший газ, а растенья выдыхают нам кислород.
- А сине-зеленые водоросли, они дышат тоже жабрами? – поинтересовался ещё один питейщик чая.
- Сине-зеленые водоросли -  это не водоросли, а бактерии. Они – одноклеточные, у них нет никаких жабр. И, кстати, именно они, сине-зеленые, - типа легкие планеты. Они, а не бразильские джунгли.
- Чё легкие, а не жабры планеты?  – совсем запутался Змей.
- Это фигура речи, не парься, - успокоил его Касимов.
Чай придумали китайцы, чай успокаивает. Вкус чая – это и есть просветление чань-дзэн-буддистов. Так что слово за слово и «нехорошая, а по существу даже вполне замечательная квартира» подошла к истинам чаньских мудрецов, которые не снились мудрецам вашего  Шекспира.
Так что совсем не случайно именно тут возникло великое общество «Фэнлю». 
Слово-понятие  «фэнлю» вбросил в обиход поздне-советской интеллигенции некий писатель Леонид Бежин. Он, Бежин, был  обыкновенный столишный  (как высказался бы поэт Игорь Богданов) гуманитарный интеллигент. Но иногда великое перепадает даже на долю обыкновенных. И даже не иногда, а частенько. Истина, она – не элитарна, она как сине-зеленые бактерии, вполне себе элементарна и обыкновенна.
Так что Бежин вдруг написал книженцию «Под знаком ветра и потока». «Ветер и поток» - это и есть фэнлю. Похоже на фэньшуй, но немного другое. Он написал и вскоре забыл. Те, кто прочитали, загорелись на год-два и тоже бы забыли, но произошла, так сказать, непредвиденная случайность. В поздне-советских городах и весях пошла мода не «неформалов».  Их стало кругом, много и  везде, и все звездят без умолку,  без остановок. Так что Обком комсомола, как это у них было принято, решил попробовать неформалов заорганизовать.
- Давайте, господа хорошие, граждане-товарищи, - обратился полпред Обкома к хиппи, металлистам, панкам, подвальным художникам, поэтам-графоманам, диссидентам, - давайте-ка соберемся, познакомимся, а мы издадим на обкомовском ротаторе ваши манифесты. А? Как? Согласные?
Загруженный этим предложением в частности я пришел в «нехорошую квартиру».
Проблема была в следующем. Презентоваться от диссидентской группы «Митин-87», которая подняло знамя борьбы за дело своего репрессированного земляка Бориса Ельцина, подвергшегося нападкам Егора Лигачева, не было смысла. Там было кому презентоваться без нас. То же насчет подвальных художников,хоить я тем был, но лишь с боку-припеку. От непризнанных писателей заявляться тоже особенно не хотелось. А хиппи, панком, металлистом никто из в данный момент находящихся в нехорошей квартире не был. Находились же там я. Касимов и Леня Ваксман. Сошлись на том, чтобы представиться «Обществом советско-китайской дружбы Фэнлю».
Доклад получился неплохой. Даже истинным демократическим коммунистам понравилось. Иные из них даже улыбались.  Хиппи, панки, металлисты, бойцы Старика Букашкина тоже сказали, что «зачетно».
Думалось, что на этом жизнь-бытие общества «Фэнлю» ограничится (лучше и подлинно дзенское должно быстро таять, как скульптура из льда), но  произошел ряд продолжений. Фэнлю таяло ещё лет пять, а если насчет памяти о Фэнлю, то его и сейчас кой-кто ещё вспоминает.
Но надо сказать, что Лёня Ваксман, скорее всего, не читал ни Лёню Бежина,  ни Дао-дэ-цзин. Но также надо сказать, что общество Фэнлю к Дао-дэ-цзину и к тому фэнлю, о котором писал Бежин,  поимело очень поверхностное и формальное отношение.  Но всё-таки кое-какое отношение имело.
Например, когда я прочитал Дао-дэ-цзин в переводе Ян-Хнн-Шуна, я сразу что-то понял, хотя, что я понял, я тогда ещё не понял. Но со временем стал понимать.
Тут надо немножко всё разложить по полочкам.
Если Ваксман заценил Фэнлю, потому что весело: китайцы едят палочками, пишут иероглифами, а крыши домов зачем-то загибают, и звучит Фэнлю музыкально (Лёня – бард, играет на гитаре), то Витя Смирнов, хотя Фэнлю и не учреждал и на его акциях не появлялся (в силу своей  неизменной интровертности), был дзенец. «Слово «дзенец» он сам и придумал.  Витя писал стихи, в которых больше половины рифм были непременно слабыми.  Сильные рифмы Вите казались чем-то филистерским, в лучшем случае инфантильным.  Касимов подозревал в некоторых стихах Вити китайщину, но он ошибался, просто у Касимова в библиотеке было 20 тысяч книг (и ещё 10 тысяч на даче), и 99, 9 % этих книг были творениями западных авторов либо россиян, так что свет с Востока Касимов неизбежно воспринимал, как нечто экзотическое. Но Витя просто писал как писал:
«Мне вновь явились тем поэты, что пели сливу мэй оне…»
Возможно, ему являлись Ду Фу либо Ли Бо, а, возможно,  то были ванвэйбины местного разлива.
Витя был интроверт, но его друг и сокурсник Танцырев  был экстраверт. Во  всём, что ему встречалось, и казалось ему замечательным, он видел дзэн. Он так и говорил:
- Это дзен! Это моно-но-аварэ! Это саби!
«Моно-но-аварэ» - это очарование, красота, а «саби» - это у японцев поэтическая грусть.
Танцырев любил Витю, потому что и Вити было «саби».
Другой Витя (их этих Вить-витьков в околофэнлюистской тусовке было до чертика) Махотин также и несомненно был не чужд настроений ветра и потока. Дао-дэ-цзин он, скорее всего, также не читал, но «Дзэн-буддизм» Судзуки он миниму пролистал, так как в его библиотеке такая книга была (и он подарил её однажды вашему покорному слуге).
Когда мы встретились с Махотиным на Экспериментальной выставке на Сакко-и-Ванцетти, и я начал куролесить про китайскую монохромную живопись, увэй, сатори и всё такое, Витя тут же заметил, что он родился в Шанхае. Махотин имел особенность погружаться в контекст моментально. Когда Женя Ройзман спросил Витю насчет, мотал ли Витя срок, то оказывалось, что мотал. А если какая-то дама спрашивала, был ли он женат, то оказывалось, что пять раз, и что и него десять детей.  Никто в его откровениях не сомневался, минимум начинал сомневаться лишь много лет спустя.
Такие кульбиты порой называют «мистификация».  Так что мистификация – это как бы художественный прием. Но считается, что мистификация свойственна отдельным авантюристам-хулиганам, но наша гипотеза в том, что это принципиальный прием, мистификация в искусстве везде, всегда и повсюду.
Махотин был популярен в высшей степени, сравниться с ним мог лишь сам Букашкин, но Букашки всё-таки не столько живописец,  сколько поэт.
Букашкин (Евгений Малахин) называл себя «панк-скоморохом», но панк тут просто так, для актуальности. Букашкин был совсем не панк, а даже наоборот - хоть сейчас в «Детгиз». Про себя им писалось:  «Жил хорошо, и жив ишшо». Или: «Собачку, кошку, даже лев, мне очень жалко, заболев». Может быть, реальный Бука-Малахин был и не так уж жалостлив, не так и хорош, но в поэзии он  был изначально и категорично добр, аки Иммануил Кант.
Нельзя забыть тут про Сашу Еременко, который  произошел на Алтае, потом некоторое время был гражданским моряком в Тихом Океане, потом, поступив в Литинститут, осел в Москве и стал «королем Московских поэтов».  После оного становления журнал «Юность» предложил Саше написать что-то про себя для их журнала. Еременко начал с упоминания, «что манифестированное Дао не есть истинное дао». Так что было совершенно естественным для него попасть в общество Фэнлю, но попал он в него на два года раньше, чем оно возникло. В нехорошей квартире Ерёма появился осенью 1986-го.
Ерема был однокурсником Касимова, и Касимов его зазвал в «нехорошую». Ерёма очень стеснялся, мол, в Свердловске по улицам ходят шагающие экскаваторы, но тогда в Москве уже звездил Ельцин, Свердловск увеличивал свою весомость. Саше было неудобно и боязно появиться в героическом, трудовом, пассионарном  «работник и воин» городе. Но Касимпв умеет уговаривать.
«Мастер по ремонту крокодилов» очень вписался в контекст. Настолько, что после его второго визита в уральскую столицу  были учреждены и «Нехорошая квартира», и «Фэнлю».
Игорь Сахновский, гудевший на всю «квартиру» ныне известен по всему миру, благодаря своему роману «Человек, который знал всё». По нему даже был снят фильм, на афишах которого изображался Фандорин с третьим глазом во лбу. «Человек, который» - обычный нашенский чел, которому как многим в лихие девяностые не везло, но его вдруг шарахнуло электричеством и у него произошло оно – сатори. Он стал бодхисатвой-даосом, не читая Ланкаватара-сутры. То есть, с ним случилось «неманифестированное дао». И с ним («челом, который»), и с Игорем. Но поначалу  Сахновский писал стихи:
«В тыловом загазованном Орске…»
Он, Игорь Сахно, был оттуда. И как все люди из Орска, Манитогорска, Перми, Тобольска, Невьянска и Шадринска мечтал:
- В Москву, в Москву, в Москву.
Первым делом Игорь добрался до Свердловска, по улицам которого громоздились скульптуры Эрнеста Неизвестного, Шадра, Эрзи, Егорова ,  меж которых бродили шагающие экскаваторы. А уж потом, потом были  Москва, Венеция, Флоренция, Цюрих, Париж.
Но знать всё, как это удалось в игоревом слове несчастному челу с третьим глазом во лбу – это пустяки. Упасть с балкона четвертого этажа – это тоже пустяк. А вот если бы выиграть миллиард в столото – это б было б здорово б. Тогда можно было раскрутить Фэнлю на весь мир, как пелось в одной песне…
После Змея, меня, Вити Смирнова, Танцырева и Сохновского (дружбанов по филологическому) в «фэнлюистском логове» появился вдруг математик РомаТягунов (как раз это случилось во время паломничества в город «работник и воин» Ерёмы). У Ромы был очень высокий голос, и он писал заковыристые стихи. Абсудистско-сюрреалистические – то есть, непростые и можно даже сказать в чем-то вполне ванвэйбиновские.
Он писал (точнее декламировал):
Россия - родина слонов,
Страна,  где всюду Тягунов.
Или вдруг в послании Махотину объявлял:
«Все люди –евреи, Адын человек».
А в другом месте пояснял:
«Я татарин, мать моя казашка, сын мой не походит на меня».
Тут нужнО пояснение.
Махотин был природный мистификатор. Мистификация была его дыханьем. Но одна из его мистификаций была таковой лишь наполовину. Если Витю Махотина спрашивали: «Какой ты национальности?» (А если не спрашивали, то он сам спрашивал: «Кто, ты думаешь, я по национальности?») . Он отвечал:
- Я? Я – еврей.
Спрашивающий смеялся:
- Не гони, Витя.
- Спорим на десять рублей.
- Спорим.
Витя доставал свой серпастый-молоткастый и показывал.
Там было написано «еврей».
- Гони десять рублей.
Тогда это было три бутылки водки.
Конечно, Витя не был евреем. Просто так получилось, что при получении паспорта в свои 16 лет, он, заполняя анкету, взял да записал в графу «национальность» национальность Фрейда, Эйнштейна, Карла Маркса и так далее.
Так что лишь Букашкин мог равняться ним по популярности.  Букашкин однажды  (году эдак в 1987-м) начал исполнять свои  миниатюрные шедевры на улице.  И делал он это с солидолом. В его «бригаде» было человек семь-восемь. Он был «старик», остальные – молодежь. Он бренчал на банджо. Все пели и орали, а потом раздавали картинки, где эти куплеты были написаны и проиллюстрированы. Картинки были на дощечках или картонках.  В его команде был глухонемой Юра, но также поэт Вовчик Антиподов, поэт Сандро Мокша, маэстро Шабуров , художник Петя Малков, художницы Катя Шолохова и Катя Дерун. Выглядели эти  хэппенинги очень хиппово. На большом сабантуе Фэнлю в ДК УЗТМ 1988 года (?) «Общество Картинник»  старика Букашкина было самым прикольным номером, но конечно же, «Картинник» сохранял свой суверенитет, а все участники букашкинской организации сохраняли свой персональный  суверенитет.
Шабуров, например, параллельно букашкинским акциям создал Музей Ивана Жабы, а в последствии покорил мир Art of today  в рамках группы «Синие носы» . Однажды Шабуров даже схлестнулся с мастером чайной церемонии из Японии, и мастер признал за Шабуровым полную победу, когда Шабуров  заявил что никаких особых хитростей не нужно, чтобы понять дао. 
Сандро Мокша своей потусторонностью ошандорашивал самых опытных и изысканных любителей поэзии, так как был весьма эрудирован, литературен, причудлив. но в не меньшей степени безумен и неуклюж. 
Можно без конца и без края что-то рассказывать обо всех этих пассажах, связанных с Фэнлю и иже сним, но по закону S-кривой всё-всё в этом мире тленно. И Фэнлю уступило место прочим проектам.
Кельт, например, придумал музгруппу Урал- Батор, где он гудел гортанным пением. Потом написал поэму «Калевала», где  простонародный раешник сочетался с нюансами лингвистики и этнографии. Последнее при чем было столь подробным и любопытным, что Валентин Лукьянов (тогдашний редактор журнала «Урал») посоветовал Кельту сделать из своей поэмы  научно-популярный очерк. Но вся фишка была в том, что тут была именно поэма о финском языке и финском этносе. Кельт по ходк выучил финмкий, а потом также быстро выучил грузинский и даже написал на грузинском несколько стихотворений, которые были одобрены народом Джугашвили, Берии и Руставели.
Коля Коляда создал ва те дни свой театр, где возродил древнерусское скоморошество, так что театр заимел кучу фанатов. 
КВН-ные «Уральские пельмени» из УПИ заставили весь СНГ усмеяльно ржать, гоготать, угарать до полных смеюнчиков.
Но всё же нет-нет да кто-нибудь вспоминал  «про всех про нас». 
Как-то раз уже в 21-ом веке  я купил в книжном раскладе книжку по Винниту и Верную Руку. Вспомнилось кино, которое смотрел, когда мне  было десять.  Смотрю, книга издано СУКАми (Средне-Уральским книжным издательством). Смотрю дальше. Художник - С. Копылов, то есть Змей.  Я позвонил ему:
- Тут твоя картинка на обложке книжки.
- Это не моя. Главный художник, Солдатов, мой рисунок переделал. Получилась эта фигня. Не моё.
Я вспомнил копыловскую графику, и представил его оригинал. У Змея была серия,  похожая чем-то на барельефы майя, но только плоскостную. Главный сделал на обложке объемное, получился веселухин ложок, чтобы детям интересно. Эти рисунки (барельефы)  в большом нагромождении у майя оттого, что это хоть и картинки, но на самом деле – буквы.  Даже не иероглифы, а именно буквы-букашки – А. Б. В. Г. Д.  Расшифровал эти письмена майя ленинградско-петроградский лингвист Кнорозов, который любил на свете лишь две вещи – эту письменность майя и свою сиамскую кошку. В Мексике и в Гандурасе Кнорозову поставили памятники. Он им вернул их историю. Колонизаторы всё, что можно в Центральной Америке,  покоцали в труху, а он, лингвист Кнорозов, вернул. 
Другая книжка, которую я купил в раскладе, была романом Саши Иванченко «Автопортрет с догом». Этот роман сделал его знаменитым и даже председателем московского Союза Писателей. Мне в журнале «Урал» сказали, что Иванченко – ко всему прочему буддист, так что я много лет спустя книгу прикупил и начал читать. Конечно, обманули. Если и буддист, то только  в духе Хинаяны, а чань-буддизм  наш – это в духе Махаяны.  Книга эта тоже оформлена была тонким графиком Змеем. Буквы названия романа  он уложил в квадрат. Буддизмом, конечно, сей роман не пах, ни тем, ни этим. Меня смистифицировали.
Когда после большого сабантуя Фэнлю (там даже драка была: Ройзман с Тягуновым отдубасили уралмашевского любера, который пришел на сабантуй навести шороху), шум-гам и весь фэнлюистский ажиотаж утих, я зашел вечерком в нехорошую квартиру. Там – тишина. Касимов со Змеем играют в шахматы. Я естественно сказал:
- Лошадью ходи.
- Не мешай, - проворчал Касимов.
Я даже растерялся. Но, подумав- подумав, придумал новую шахматную доску. Позже в 2008-ом  я придумал пару дюжин таких досок, так что появились шахматы «Нёркирдык», и начались нёркирдычные турниры.  Дважды чемпионом бы Леня Баранов, а один раз – яблочник-гордеп Максим Петлин (Касимов чуть-чуть не выиграл).
Позже потом юный Борис Рыжий написал, вспоминая славное времечко,  стихи про славу Саши Еременко.
«Еременко медные трубы», - пел Рыжий, этот по мнению алтайского-московского  метаметафориста, первейший в современной России поэт. Ажиотаж вокруг метаметафориста, ремонтирующего крокодилов,  вдохновил Борю кропать вирши. «Писать, писать и видеть за слезами тебя моя лиса с зелеными глазами». Это строки не Бори, это Витя Смирнов, но в тему…
Потом Паша Ложкин, вождь дюпонистов, вдруг вспомнил «Музей Ивана Жабы», то есть, он черпал оттуда своё вдохновенье.  Дюпонисты - это такие текстовики, которые пишут одностищья. Японцы пишут трехстищья и пятистишья (хайку и танка), а дюпонисты – одностишья (дюпонизмы). Например:
«Был Гамлет или не был?»
«Медвед Машу увид, ловид не поймад».
«У самовара, я и Чегевара».
«Карлик Марксик»…
Так что как-то, стало быть, позвонил мне Змей и говорит:
- Касимов говорит, ты написал что-то про всех про нас.
- Про всех нас? Вроде такого ничего не писал.
Точно не писал. Но раз так, пришлось всё же написать.
Думаю тут, спустя тридцать восемь лет, что и фэнлю и дзэн – это просто художественность, литература-искусство, метафоры-гиперболы. Просто китайцы-японцы без буддизма не смогли бы всё это продвигать. Там было тогда средневековье, всё должно было быть по Будде.   
                Декабрь 2025 г. Екатеринбург