7. Настоящее

Визит Лики в мастерскую Анфисы состоялся через неделю. Филипп узнал об этом по неистовому смеху, доносящемуся сверху сквозь перекрытия, и по двум разным тембрам женских голосов, спорящих о чем-то с жаром, но без злобы. Он сидел с книгой, но не читал, а просто слушал этот странный дуэт, и ему было спокойно. Мир сверху, шумный и пахнущий глиной, и его мир, тихий и упорядоченный, теперь не были герметично изолированы.

Сгорая от любопытства, о чем там ведется беседа, Филипп отложил роман «Источник», натянул свободную флисовую кофту и пошел наверх, предварительно захватив с собой пакет с сухофруктами.

На стук в дверь не отвечали, и Филипп решил войти – дверь была не заперта. Он проследовал в прихожую, откуда уже мог прекрасно слышать реплики:

- …Ладно ладно, а вот это ты специально сделала? Вот эта «недоработка» намеренная? Этот отбитый кусочек уха, это же отсылка к архаике, первобытным идолам? Тогда создание этого гоблина было бы не лишено смысла…

- Какая к черту архаика? Он у меня с полки упал, когда кошка носилась! И я его так оставила. Потому что теперь он - настоящий! У него есть история, биография! Он прожил больше, чем те идеальные шары, что я лепила в институте! Ты всё ищешь культурные коды, а я леплю живых!

Филипп тихо заглянул на кухню и, увидев лицо Лики, застывшее в негодовании, проглотил смешинку.

- Но в чем их смысл? – она тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками в уставшем жесте.

- Смысл? Да в том, что его нет, - Анфиса расслаблено развалилась в кресле, - Ну, то есть, того смысла, который вы ищете. Это не «про» что-то. Я леплю то, что чувствую, вот и все! Это не я их создаю. Это они из меня вылезают. Глина - она же живая. Она не даёт солгать. Ты её пальцами давишь, а она тебе сопротивление даёт. И вот в этом споре - он и рождается, уродец мой. Самый честный диалог в моей жизни.

Присутствие Филиппа, кажется, никто особенно не заметил, а потому он решил, что уйдет как только дослушает ответ Анфисы.

- Смысл? – продолжала Анфиса, попивая что-то из огромной кружки, - Смысл в том, чтобы дать этому всему - ну, этой тягости внутри, этому комку в горле, этой бессоннице - дать форму. Вытащить наружу и посадить на полку. Посмотреть ему в глаза. И сказать: «А, это ты. Ну, привет. Сиди там, не мешай». Чтобы в голове стало тише. Чтобы это не бродило во мне, а сидело вот там, в углу, и грустило своим глиняным делом.

- Но они же не украшают интерьер, почему не лепить что-то «источающее» красоту? Что-то такое, исключительно прекрасное, что при одном взгляде на это, тебе становилось бы на душе легче…

- А красивые - фальшивые. Идеальная ваза - она мертвая. В ней нет борьбы. А в моих уродах - есть. Между тем, что я хотела, и тем, что получилось. Между замыслом и материалом. Вот эта трещина после обжига - это не брак, а правда. Правда о том, что в печи было слишком жарко, а у меня в тот день тоже всё внутри горело. Вот он, мой свидетель.

Чуть погодя Анфиса продолжила:
- Взгляни вон на этого, с отколотым ухом. Я его уронила. Хотела выкинуть. А он стал… настоящим. Как человек со шрамом. История у него появилась. Теперь он мой самый любимый. Потому что он выжил.
Так что не ищи смысла. Просто погладь его по голове. Он холодный, да. Но честный. Честнее большинства людей, которых мы знаем.

И Филипп быстро вышел из квартиры, оставив в прихожей пакет с сухофруктами.