Воскрешение слова Экзистенциальный цикл

Воскрешение слова: Экзистенциальный цикл «Поэзи» в поисках выхода из мрака

Ключевые слова: современная русская поэзия, метапоэтика, экзистенциальная лирика, время, творческий кризис, язык, тишина.

В современной поэзии, часто увлеченной игрой с поверхностью, иронией или частным переживанием, появление текста, с первого же стиха заявляющего о смерти поэзии («поэзи умерла»), воспринимается как жест решительный и почти вызывающий. Автор цикла «Поэзи» берет на себя риск говорить о главном — о предельных состояниях творческого духа, об онтологической трещине между поэтом и миром, о времени как о безличном тиране. Этот цикл — не просто подборка стихотворений на близкую тему, это цельный метапоэтический трактат в лирической форме, драма в шести действиях, где героем является само сознание, пытающееся выстоять в столкновении с небытием, молчанием и забвением.

I. Смерть как отправная точка

Цикл открывается не просто темой упадка, но тотальным отрицанием: «Всё, нет света. Нет, ни глины, ни песка. / Нет ни глаза, нет ни сердца, ни врага». Это отрицание материи, чувства, даже оппозиции. За ним следует отрицание самого акта творчества: «Нет автора, нет книги, слова нет». Перед нами — поэтический tabula rasa, состояние после катастрофы. Однако катастрофа эта не физическая, а метафизическая. «Умер я, сверкающий душой» — умирает не человек, а его творческая, «сверкающая» ипостась. Гениальная, горькая игра в последней строке раздела переворачивает ситуацию: «Нет, не умер я — поэзи умерла». Смерть переносится с субъекта на саму сущность, его определяющую. Поэт жив как биологическое существо, но мертв как феномен. Это диагноз, поставленный самому себе, и с него начинается трудный путь проверки этого диагноза.

II. Агония слова и достоинство неудачи

Второе стихотворение становится микромоделью творческого процесса в его трагической парадоксальности. «Дано мне слово — что мне делать с ним, / С таким корявым и таким чужим?» — здесь язык предстает не как послушный инструмент, а как инородное тело, несовершенный материал. Поэт — это «тот, кто пишет и страницы рвёт», Сизиф, чей труд заведомо обречен на несовершенство. Но в этом же акте отвержения — источник жизни: «Я тот, кто вырванной страницею живёт». Сущность поэта определяется не законченным трудом, не «тенью вечности», а самим напряженным, мучительным процессом, «досадою упущенности». Именно эта «упущенность», эта трещина между замыслом и воплощением, и становится пространством его экзистенции. Несмотря на «душевный позор», герой декларирует прорыв: «в бесконечность путь восторженно прорву». Агония слова уже содержит в себе семя будущего преодоления.

III. Космический холод и хрупкость человеческого

Третья часть, «Ночь из льда», — это образная квинтэссенция враждебного мироздания. Природа здесь не вдохновляет, а убивает. Кристаллы, пули града, воздух, срывающий кору, — мир оледенел и стал полем боя. В этой вселенской стуже тело и сознание спасаются бегством: сердце «полыхает» в противоречии с холодом, а сознание «забилось в нору». Контраст, на котором строится финал стихотворения, предельно выразителен: «Одна тут дрожит человечность, / А в вечности звёзд миллиард». Одинокая, теплая, дрожащая точка жизни противопоставлена бездушной, холодной, бескрайней вечности. Это момент предельного одиночества, но и предельного самоопределения: «человечность» осознает себя именно в этом противостоянии.

IV. Время — главный антагонист

Центральный конфликт цикла кристаллизуется в четвертом стихотворении с его программным названием «Время правит поэму». Время персонифицировано, оно — жестокий редактор, цензор и разрушитель. Оно не просто течет, оно активно «рвёт страницы», «выдирает насажденья любви», «срубает неоконченную главу». Любовь и вдохновение («росточки») здесь — хрупкие растения, обреченные на уничтожение. Крик героя «Оставь вдохновенья росточки!» — это мольба не к богу, а к самой безличной и неумолимой силе. В этом стихотворении происходит важный переход: если вначале умерла «поэзия» как внутреннее состояние, то здесь показан механизм её убийства — внешний, неостановимый ход времени, стирающий всё личное и творческое.

V. Прорыв к тишине: аскеза ясновидца

Ответом на вызов времени становится не усиление крика, но уход в глубь. Пятое стихотворение «Ясновидец» — поворотный пункт. Герой совершает акт космической алхимии: «Я выплакал море рассветами». Личное горе трансмутируется в стихию. Он учится не бороться с миром («Что мне грохочущий воздух, / Слюни плюющей земли?»), а вслушиваться в его основу. Этой основой оказывается не слово, а «Молчание Вселенной». Пройдя через смерть слова, поэт приходит к тому, что стоит за ним и до него — к тишине. «Ясновидение» в этом контексте — не магия, а способность услышать это фундаментальное молчание, стать его проводником. Танец над огнём — образ очищения и нового, хрупкого равновесия.

VI. Примирение и метафизический синтез

Финал цикла, «Часы», — это философская медитация, поднимающаяся над личной драмой. Время и пространство здесь онтологизируются: «Для времени нет времени, / Пространство — существо». Жизнь и смерть представлены как единое «бремя», под которым «клубится естество». Лирическое «я» растворяется («сползаю я песчинками»), становясь частью вселенского процесса. Образ «белёсой кудели» (седины, времени, самого бытия) лежит «безмолвно», а будущее видится уже «наполненным», принадлежащим божественному порядку. Кульминация — эсхатологический, но и спасительный переворот: «Сольются клубы дымные, / Перевернут часы». Это образ конца старого времени, конца линейного, разрушительного движения. И ему на смену приходит не тишина, а музыка — простодушная, земная, теплая: «И загудят волынкою / На печке изразцы». В этой финальной ноте — разрешение трагедии. Музыка жизни, пусть грубоватая и простая, оказывается сильнее безличного хода часов. Она рождается из тепла домашнего очага, символизируя возвращение к корням, к простому бытию, где поэзия может возродиться уже на новом уровне.

ПОЭЗИ

(цикл стихотворений)

1.

Всё, нет света.
Нет, ни глины, ни песка.
Нет ни глаза, нет ни сердца, ни врага.
Всё, нет автора.
Нет книги, слова нет.
Солнце, выйди, наступил уже рассвет.

Умер я, сверкающий душой.
Умер я, незнающий покой.
Солнце светит, почему же кругом мгла?
Нет, не умер я - поэзи умерла.

2.

Дано мне слово — что мне делать с ним,
С таким корявым и таким чужим?
Как описать ту радость и ту грусть...
Когда я до вершины доберусь?

Я тот, кто пишет и страницы рвёт.
Я тот, кто вырванной страницею живёт.
Без тени вечности, известности тепла,
Досадная упущенность легла.

Печален мой растрескавшийся взор.
Душевный, к самому себе, позор.
Пусть миг один ещё я проживу,
Но в бесконечность путь восторженно прорву.

3. НОЧЬ ИЗ ЛЬДА

Кристаллы на землю упали,
Взъерошился тьмой небосвод.
Посыпались пули из стали
В поверхность застывшихся вод.

Пронзительный воздух, сдыхая,
Срывает с деревьев кору.
Где сердце моё полыхает,
Забилось сознанье в нору.

На крыльях свистящая вечность.
Бьёт вскользь беспорядочный град.
Одна тут дрожит человечность,
А в вечности звёзд миллиард.

4. ВРЕМЯ ПРАВИТ ПОЭМУ

Время правит поэму жизни моей,
Рвёт страницы нещадной рукою.
Насажденья любви из сердечных аллей
Выдирает с пронзительной болью.

Перед вечным покоем зверем реву:
«Оставь вдохновенья росточки!»
А оно неоконченную главу
Срубает до строчки, до точки.

5. ЯСНОВИДЕЦ

Я выплакал море рассветами,
Солнце поджарилось в нём.
Под песни, горлом не спетыми,
В танце парю над огнём.

Что мне грохочущий воздух,
Слюни плюющей земли?
Пришедшее в сердце так поздно
Молчание Вселенной  внемли.

6. ЧАСЫ

Для времени нет времени,
Пространство — существо.
Под жизни-смерти бременем
Клубится естество.

Сползаю я песчинками
В малюсенькую щель,
А ты покрыт морщинками,
Белёсая кудель.

Лежит безмолвно прошлое,
Для будущего цель.
Твоё уже наполнено —
В божественность поверь.

Сольются клубы дымные,
Перевернут часы,
И загудят волынкою
На печке изразцы.

Заключение

Цикл «Поэзи» совершает полный круг: от тотального отрицания и смерти — через агонию, борьбу и прорыв к тишине — к образу музыкального, почти что домашнего примирения с мирозданием. Это путь не от отчаяния к радости, а от иллюзии власти над словом — через признание его «чуждости» — к пониманию его корней в молчании бытия и простой человеческой жизни. Автор не предлагает легких ответов, но проводит читателя через подлинную экзистенциальную работу, возвращая поэзии её изначальный, серьезный и высокий статус — не украшения реальности, а инструмента её постижения и, в конечном счете, смиренного приятия.

Таким образом, цикл «Поэзи» утверждает себя как значительное явление в современной русскоязычной лирике, продолжающее традицию философской рефлексии о судьбе художника от Баратынского и Тютчева до Мандельштама и позднего Бродского, но говорящее об этом на тревожном и убедительном языке сегодняшнего дня.