Неприкаянные-1

Что он здесь делает? Кто ответит на этот мучительный вопрос? В груди — клубок противоречий, в голове — хаотичный вихрь мыслей. Как же хочется вырваться, бежать отсюда без оглядки, мчаться через весь город, прочь от этого места, где так буднично, так хладнокровно решают судьбу ещё не родившегося ребёнка — того, кто даже не успел появиться на свет, не успел взглянуть на мир, не успел услышать   ласковый голос матери…

Лучше не думать об этом. Совсем не думать. «Давай потом поговорим, — шепчет внутренний голос. — Позже… Время для этого всегда найдётся».

А сейчас… Сейчас так живо рисуются в воображении совсем другие картины: вот он гоняет мяч с ребятами, чувствуя азарт игры, слыша крики товарищей и стук мяча о землю. Или рассекает на мотоцикле по улицам любимого города, ветер бьёт в лицо, а мысли растворяются в скорости, в рёве мотора, в головокружительном ощущении полёта. А может, просто сидит в гараже с друзьями, потягивает потихоньку пиво и в ус не дует. Вымученно смеётся, болтает ни о чём — лишь бы не возвращаться к тому, что случилось за последний месяц.

А что собственно  произошло? То, о чём другие мечтают годами, к чему стремятся, преодолевая бесчисленные препятствия, теряя надежду. То, ради чего оббивают пороги престижных клиник, тратят последние сбережения, изучают десятки методик, глотают горсти таблеток, терпят болезненные процедуры — лишь бы увидеть две заветные полоски на тесте.

Они вкладывают в это всё: силы, время, деньги — огромные, немыслимые суммы, уходящие в бездонные карманы врачей, посредников, производителей чудодейственных средств. Они живут в ожидании, в надежде, в трепетном предвкушении. Ещё до рождения ребёнок становится центром их вселенной: ему уже придумывают имя, представляют его улыбку, мечтают о первых шагах, первых словах. Его любят — без условий, без оглядки, просто за то, что он есть, за то, что скоро появится в их жизни.

А здесь?.. Здесь всё иначе. Здесь решение принимается холодно, расчётливо, без трепета и благоговения. Здесь будущее, которое для кого-то стало бы счастьем, может быть перечёркнуто одним словом, одним поступком. И от этой мысли становится невыносимо тяжело, словно камень ложится на грудь, мешая дышать, мешая думать и просто жить.

Матвей Круглов сидел в приёмной гинекологической больницы, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Тиканье настенных часов отдавалось в ушах глухим барабанным боем. Анюту пригласили для собеседования и проверки документов — формальность, которая вдруг превратилась в точку невозврата.

Они с ней, то есть с его женой... Нет, не «они». Это всё он... Решил. Он убедил её, нашёл аргументы, облёк страх в логичные фразы. «Сейчас мы не потянем ребёнка. Совсем. Ни материально, ни морально. Давай отложим это на потом — когда будет работа, жильё, стабильность». Но сколько продлится это «потом»? Год? Пять лет? Десятилетие?

В голове снова зазвучали безжалостные вопросы — те, что он задавал себе ночами, и те, что слышал от других: «У тебя есть работа? Нет. У тебя есть жильё? Нет. Ты собирался разводиться — мало ли, что сейчас передумал. Любовь? Это привычка.
А планы на Крым? На солнце, на свободу? Вот и иди — скатертью дорожка.
Какой из тебя муж? Посмотри на себя: ни кола ни двора. Твоя «трёхкомнатная» — с папой и мамой, где ты до сих пор отчитываешься за каждый шаг. Маменькин сынок. Тебе вообще нельзя было жениться — жил бы себе под крылышком. Мама молодая ещё, и о тебе могла бы подумать. Отец? Чем он поможет, если каждый вечер — под градусом?»

Матвей закрыл глаза, пытаясь заглушить этот хор. Но голоса не утихали. Они смешивались с воспоминаниями: вот Анюта улыбается, держа в руках тест с двумя полосками; вот она робко говорит: «Может, попробуем?..», а он уже знает, что ответит. Вот они вместе выбирают имя — «Если мальчик, то Артём. Если девочка — Лиза». И тут же — холодная реальность: съёмная комната, долги, неопределённость.

Он вспомнил, как она плакала, когда он впервые произнёс слово «аборт». Не кричала, не обвиняла — просто молчала, а слёзы катились по щекам, оставляя на блузке тёмные пятна. «Ты уверен?» — спросила она тогда. Он кивнул, хотя внутри всё кричало: «Нет!»

Теперь, сидя в этой стерильно-белой комнате с запахом антисептика, Матвей вдруг осознал: он не уверен. Ни в чём. Он боялся. Боялся ответственности, перемен, неизвестности. Боялся, что не справится, что повторит судьбу отца — человека, который так и не нашёл своего места в жизни.

Но страшнее всего было другое: он понимал, что, приняв это решение, может потерять не только ребёнка, но и Анюту. Ту самую Анюту, которая когда-то сказала: «Я верю в нас», — и верила, несмотря ни на что.

Часы продолжали тикать. Дверь в кабинет приоткрылась, и медсестра позвала:
— Анна, пройдите, пожалуйста.

Матвей вздрогнул. Всё ещё можно было остановить. Сказать: «Погоди. Давай подумаем ещё». Но слова застряли в горле, а ноги будто приросли к полу. Он смотрел, как Анюта, бледная и тихая, переступает порог, и понимал: этот момент — точка перелома. И неважно, каким будет решение — оно навсегда изменит их жизни.

Он сидел, уставившись в потрёпанный линолеум пола, и эти безжалостные внутренние голоса продолжали терзать его сознание, складываясь в беспощадный приговор.

«Тебе уже за тридцать, — шипел один. — А что ты имеешь? Работу, которой хватает только на то, чтобы не умереть с голоду? Жильё? Нет, ты до сих пор живёшь с родителями, под бдительным оком мамы, которая контролирует каждый твой шаг. „Не состоялся?“ — да, именно так. Ты просто не вписался в жизненный поворот. Стеснительный, нерасторопный, не рвач — этого достаточно, чтобы карманы оставались пустыми».

Он мысленно отбивался: «Так бывает… Не у всех всё гладко…» Но голос не унимался:

«Женился? А отвечать за это кто будет? Жили бы гражданским браком — и жили. Но тебе понадобилось официальное оформление, свадьбу… Наверняка мама твоя всё придумала — чтобы красноярским родичам пыль в глаза пустить. А ты где был? Мог же просто в кафешке с друзьями посидеть. Деньги на путешествие — отложить на будущее. Но нет, ты пошёл на поводу…»

И правда — после свадьбы всё пошло наперекосяк. Круглов сам не понимал, как так вышло. Казалось, штамп в паспорте превратил его в другого человека.

«Ты жену совсем не замечал, — продолжал внутренний обвинитель. — Залез в компьютер, будто Анны и нет дома. Она пыталась тебя вытащить, растормошить — а ты упирался. Зачем напрягаться? Теперь она — твоя собственность. Игрушка, как кукла „Суок“ из „Трёх толстяков“. Дополнение к игровой приставке. Можно и шлем на неё нацепить, и погонять с ней на мотоцикле по окрестностям, не глядя на тротуары и детские площадки. Круто, да? Пускай привыкает…»

Матвей сжал кулаки. В этих словах была горькая правда. Он действительно отдалился от жены, погрузившись в виртуальный мир, где всё было проще и понятнее, чем в реальности. Там не нужно было отвечать на сложные вопросы, брать на себя ответственность, решать бытовые проблемы. Там он был героем, а не беспомощным человеком, который не может обеспечить семью.

Но сейчас, в этой больничной приёмной, он вдруг осознал: Анна — не игрушка. Она живая, настоящая, любящая. И она доверяла ему. А он…

Он вспомнил, как она смотрела на него в тот вечер, когда он впервые заговорил об аборте. Не с гневом, не с обвинениями — с тихим отчаянием. Как будто в её глазах погасла какая-то искорка. И эта искорка, возможно, уже никогда не вернётся.

«А что теперь? — спросил он себя. — Продолжать убеждать себя, что это правильное решение? Что так будет лучше для всех? Но для кого лучше? Для меня — чтобы не выходить из зоны комфорта? Чтобы не менять свою жизнь, не становиться тем, кем я должен быть?»

Часы на стене продолжали тикать, отсчитывая секунды его нерешительности. Дверь кабинета по-прежнему была закрыта. Анна там, внутри, ждёт его решения. А он всё ещё не знал, что скажет.

В голове пронеслось: «А если я ошибаюсь? Если это не конец, а начало? Если мы сможем всё изменить? Если я смогу стать тем, кто достоин её любви?»

Матвей закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Где-то глубоко внутри он понимал: сейчас решается не только судьба ребёнка. Сейчас решается его собственная судьба. Судьба их семьи. И от его следующего шага зависит, сможет ли он когда-нибудь снова посмотреть в глаза Анне — без стыда и вины.

Парень глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. Тиканье часов вдруг стало оглушительно громким — будто метроном, отбивающий последние секунды перед необратимым решением.

Он вновь прокрутил в голове весь этот безумный год. Свадьба, о которой он почти не мечтал, но поддался уговорам матери. Первые месяцы, когда всё ещё казалось возможным: они строили планы, смеялись, обсуждали, как обустроят детскую… А потом — словно выключатель щёлкнул. Работа не задалась, сбережения растаяли, а он всё глубже погружался в виртуальный мир, где не нужно было отвечать за реальные поступки.

«Ты ведь даже не попытался жить по-настоящему, — прошептал внутренний голос. — Не боролся. Просто спрятался».

Матвей вспомнил, как Анна, ещё до беременности, пыталась поговорить с ним — тихо, без упрёков: «Мне кажется, мы отдаляемся… Может, попробуем что-то изменить? Сходим куда-нибудь вместе? Или просто поговорим по душам?» А он отмахивался: «Потом, сейчас не время… Я занят».

Теперь «потом» превратилось в этот холодный больничный коридор.

                (продолжение следует))