Коловорот

 
Я иду на кухню, беру вредную сдобную булочку, отрезаю шмат колбасы и наливаю полстакана водки. Не больше. Но и не меньше. Пить водку вредно для печени. А не пить — вредно для меня.
Если не лень, запиваю эту дегустацию чаем. Лучше индийским. Если лень — не запиваю.
Потом я иду в кабинет и начинаю писать.

Я люблю писать и не люблю читать. Кроме себя, я читаю только про погоду и сводки новостей. В меня чужие мысли уже не вмещаются так, чтобы мои собственные не выпадали из черепа.

Но такое импортозамещение мне не нравится. Собственные мысли мне дороже чужих. Потому что чужих много, а мои — все наперечёт.
Не думаю, что мой кабинет достоин подробного описания: кресло, кушетка, компьютер, телефон. Справа у входа — туалет с душем. Хорошо, что кроме меня там никто не бывает.  Мне бы это не было приятно.

Я пишу для себя. Мне нравится, что здесь решаю я, а не правительство.

А ещё я люблю деньги. Все американцы помешаны на деньгах. Так утверждает моя дальняя родственница из солнечной Хайфы.

Я ей честно объясняю, что мы помешаны на своих деньгах, а не на чужих. Где-то мы находим взаимопонимание, потому что наши деньги ей тоже нравятся. Я установил это опытным путём.

Мне не хорошо, но и не плохо.

Кого ни возьми — всегда найдётся кто-то, кому хуже.

Ты ещё здесь, а другим уже ничего не надо. Да ещё заботливые друзья на каждый новый год всё настойчивее желают здоровья, а остальное, говорят, приложится. А куда оно приложится?

Впрочем, к черту лирику. У меня есть дурная привычка уходить в сторону, а ведь эта история — о Шурике, а не обо мне.

Кто-то может подумать, что Шурик — это моя собака. Нет, мою собаку зовут Жора. Мне нравится, когда Жора мне приносит тапки или забирается в кресло. Тогда моя собака выглядит плюшевой. 

А вот мой Шурик не плюшевый. Он настоящий и в моё кресло не садится. У него есть своё. Точно такое же.

Он материализовался несколько лет спустя после того, как его родители, бывшие инженеры, «рванули» в Америку. Место действия — Беверли-Хиллз, чуть выше Сансета. Более подробно — три блока наверх от парка Уилла Роджерс, нашего почётного мэра. Здесь слово «мэр» относится к человеку, а не к парку, если что.

О своем младенчестве Шурик вспоминать не любит. Единственное, что врезалось в память ярким пятном — это электрический самокат, который ему подарили на бар-мицву. На этом самокате он объездил весь город, в интересующем его объёме. То есть от Санта Моники до Голливуда.

Он прошёл все круги ада от тенниса до победы на чемпионате штата по плаванию. Вся биография этих лет могла бы уместиться в одном предложении.
Поступив в престижный университет, друзей со школы он охотно забыл – одни ударились в наркотики, другие в науку. В любом случае, разговор с ними не клеился.

Университет оказался ещё большим разочарованием, чем школа в Беверли-Хиллз. Да, были зачёты и оргии, что приедалось быстрее, чем отпуск на корабле.
В конце концов, камера щелкнула и перенесла нас в сейчас. Я и сам вздрогнул. А о Шурике и говорить не приходится. Прощайте, самокат, прощай, девки, белая дымка над Сансетом и тупые амбиции.

На месте прыщавого подростка в кипе, летящего под уклон к бульвару Санта-Моника, явился некто, кого жизнь уже успела качественно «заспиртовать» — если не буквально, то в плане отношения к действительности.

В том году Шурику исполнилось двадцать три. Рост — чуть выше среднего, амбиции — ленивые. В глазах — та самая усталость, которая бывает только у людей с хорошим образованием. Иначе говоря, у тех самых людей со сложной структурой, которые выросли в Беверли-Хиллз и вовремя поняли, что здесь жить не всегда весело, но в других местах хуже.

Он стоял на балконе своей съёмной клетушки на двадцатом этаже дома в Сенчури-Сити и смотрел вниз. Город ангелов блестел, как фальшивый бриллиант в ухе стареющего альфонса. Шурик не стал ни юристом, ни врачом, как решили родители, «рванувшие» сюда из родного совка за мечтой.

Он стал специалистом по бизнесу и быстро сколотил свой первый миллион, открыв компанию по продаже престижной обуви.
— Ты слишком много думаешь, Шурик, — говорил ему отец, поглаживая свой «Ролекс», купленный на честно заработанные рубли. — В этой стране надо не думать, а улыбаться. Улыбка — это капитал. И не надо его тратить понапрасну, улыбаясь на кухне прислуге.

Отец, конечно, был прав. Шурик не знал ни одного взрослого человека, включая отца, который бы не имел правильного совета.

И Шурик улыбался правильно. Два раза в день, когда чистил зубы перед зеркалом, проверяя остатки здравого смысла.

Десять лет спустя после бар-мицвы Шурик открыл для себя великую истину: мир не вращается вокруг твоего самоката. Он вообще ни вокруг чего не вращается. Его просто трясет на ухабах истории, а ты пытаешься не вылететь из седла.

Ну, пора погрузиться в тот вечер, с которого, собственно, и начинается эта, несомненно, замечательная история.
Шурик совершил поступок. Нет, он не спас бабушку на перекрёстке. Хорошо ещё, что не задавил. Он просто решил, что больше не будет продавать обувь. Вместо этого он купил в ближайшем ликер-сторе бутылку самого лучшего бурбона и сел на серый бордюр прямо у входа в парк Роджерса.

— Эй, парень, здесь нельзя сидеть, это частная собственность привидения, — прохрипел кто-то рядом.
Шурик повернул голову. Рядом с ним сидел карлик. На нем был пиджак, который явно помнил лучшие времена, если такие бывают. Карлик держал в руках розовый термос, от которого пахло точно так же, как от Шурика — кристальной честностью.
— Я не сижу, — ответил Шурик, чувствуя, как внутри разливается приятная тяжесть. — Я дегустирую реальность.
— И как она? — карлик отхлебнул из термоса.
— На вкус как старая пластиковая бутылка, которую вымочили в сиропе. Вроде сладко, а жевать противно.
Карлик хмыкнул и снова хлебнул из термоса. — Шурик?
— Откуда вы знаете? — Шурик вздрогнул.
— Всех, кто сидит здесь с таким выражением лица, зовут Шуриками. Это имя придумали специально для тех, кто застрял между родительским «надо» и собственным «на фига».

В этот момент где-то наверху завыл койот. В Беверли-Хиллз койоты — единственные существа, которые никто напрасно не обижает.
Шурик посмотрел на свои руки. Они были чистыми, холеными, руками человека, который никогда не держал ничего тяжелее своей судьбы. И вдруг ему стало невыносимо стыдно перед этим койотом, перед этим умным карликом и даже перед той булочкой с колбасой, которую он бы сейчас с удовольствием съел. Впрочем, стыд перед булочкой быстро исчез.
— Хочешь фокус? — спросил карлик, доставая из кармана что-то блестящее.
— Только не говорите, что это ключ от счастья, — поморщился Шурик. — Я американец, сын советских эмигрантов из Гомеля. Я знаю, что ключи часто продаются отдельно от замков. И наоборот. Наоборот у меня уже было.
— Нет, — карлик улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли того капитала, о котором твердил отец. — Это предохранитель от иллюзий. Самая дефицитная вещь в этом почтовом индексе.

Он протянул Шурику ладонь. На ней лежал просроченный проездной билет на автобус. Это был замечательный подарок в городе, где никто не ездит на автобусе, если у него есть хоть капля достоинства.
— Возьми, — сказал добрый карлик. — Когда станет совсем тошно от «нереальных событий», просто посмотри на него. Он напомнит тебе, что ты всё ещё сделан из мяса, костей и глупых надежд. А не из папиных амбиций и рекламных слоганов.
Шурик взял билет. Пластик был холодным, но через секунду он начал жечь кожу.

Вот тут-то всё и началось. Потому что на следующее утро Шурик проснулся не в своей каморке в Сенчури-Сити.

Он проснулся в самом святом месте для всех, кто ценит демократию — на избирательном участке в Москве.
—  За кого будем голосовать — спросила Наташка.
— Что за дурацкий вопрос? За президента, конечно.
Последние лет сорок он голосовал только за президента. И не собирался менять свои планы в будущем.
— А кто это? — спросила Наташка, протирая глаза.
Наташка посмотрела на него так, будто он только что вывалился из экрана немого кино.

В воздухе пахло не океанским бризом и не дорогим парфюмом Сансета, а хлоркой, старым паркетом и дешевым кофе.

— Слушай, Шурик, если ты так шутишь, то это не смешно, — она погладила рукой свою новую тельняшку. — Мы в комиссии или где? Твоя очередь выдавать бюллетени по алфавиту от «А» до «Г».
Шурик машинально опустил руку в карман. Просроченный пластиковый билет, подаренный карликом в Беверли-Хиллз, всё еще был там. Он жёг ладонь, как раскаленный уголь, напоминая, что реальность — это не то, что ты видишь, а то, во что ты готов поверить.

Он посмотрел в зеркало, висевшее в вестибюле школы. На него глядел человек неопределенного возраста с лицом, которое «заспиртовали» не в Калифорнии, а здесь, в бесконечных очередях и кухонных спорах. Это был он, и в то же время — совсем не он.
— Бюллетень, — повторил Шурик вслух, пробуя слово на вкус. Оно казалось более осязаемым, чем весь его прошлый мир с электросамокатами и койотами.
Он вспомнил, как поначалу отказывался участвовать в выборах, где результат был предрешён. Потом осознал, что так он сам становится кандидатом. А видеть своё имя в урне он не хотел.

— Сорок, не сорок, а свой долг выполнять надо, — Наташка зевнула. — Давай, вон народ повалил избирать нашего дорогого президента.
— Хорошо. Только не корми меня больше сосисками из банки. У меня после них жуткая изжога, — честно признался Шурик.

Он сел за стол. Перед ним легла стопка бумаги. Он брал паспорта, вписывал данные, смотрел в глаза людям. У одних в глазах была та же усталость, что и у него на балконе в Сенчури-Сити, у других — пустота, у третьих — странный, пугающий азарт.

К полудню он понял: никакой Америки не было. Не было ни Сансета, ни Хайфы, ни даже этой вредной булочки с колбасой, о которой он так мечтал. Был только этот избирательный участок, бесконечная зима за окном и билет в кармане, который постепенно исчезал, превращаясь в обычную пуговицу.

До Медведково добирались часа два. Сначала на метро, потом на трамвае.
В доме не топили вторую неделю. Пустой холодильник вибрировал, как перед смертью.
Они выпили грузинского чаю, и Шурик полез на Наташку. Всё сделали молча, в соответствии с уставом.

Когда Наташка удалилась в ванну, чтобы смыть следы преступления под холодным душем, Шурик выматывался и уснул до того, как она вернулась из душа. Он не хотел обидеть Наташку — просто не подозревал, что она тоже человек.

Наташа вышла из душа голой, надела рубашку, легла и молча прижалась к Шурику. Он не проснулся, но машинально оттолкнул её. Она долго лежала без сна. В какой-то момент ей захотелось заплакать, но Шурику завтра рано вставать на работу. Она не решилась.

Возможно, они бы старели медленно и достойно, но камера снова щёлкнула, уже в последний раз, и иллюзия рассыпалась. Или, наоборот, она только что обрела окончательную плотность.

Я не Шурик – я не спорю с судьбой. И потому бережно беру стакан, чтобы допить остаток водки. Холодная чудо-жидкость отсвечивает радугой через чешский хрусталь.
Рядом с моим кабинетом находится туалет. Я иду туда прямо со стаканом и говорю отражению на стекле душа: «Ну что, тяпнем старик? За здоровье. Чтоб деньги водились, и Наташка была довольна!»

Я высоко поднимаю бокал. Любуюсь им и быстро выливаю водку в сортир.
Водка ниспадает вниз, как ледяная вода в пучину Ниагарского водопада.
Путешествие закончено. Какой-то чудак сидит перед компьютером и пишет всю правду про Шурика. Рука застыла на весу, как только мозг перестал ей диктовать.
Перед автором лежит просроченный билет на автобус. Вещь незаменимая. Особенно в Лос-Анджелесе. 

Всё, можно отправляться в счастливый путь! Главное, не попадаться контролёру.