Маузер 1 образца 1933 года

Эта история началась в 1944 году. Мой отец в то время служил замом командира полка в 13;й зенитной дивизии. Фронт наступал по Восточной Пруссии в сторону Кёнигсбергу. Дальше — по воспоминаниям отца. Остановились на ночлег в немецком фермерском доме. Обошли дом: пусто, всё оставлено так, будто люди только что были здесь и вышли. На стене моё внимание привлекли настенные часы с маятником в виде цветка лотоса, до боли знакомые. Такие же висели у нас дома, те самые, что отец привёз ещё с Первой мировой, где он служил вместе со своей лошадью и повозкой в 410;й Могилёвской императорской дружине народного ополчения. Там он и попал под немецкую газовую атаку — вместе с лошадью — и был комиссован (лошадь, отравленную, тоже списали).
Я снял часы со стены и перевернул их. На задней стенке было выведено: «Песах Фаерман». Без сомнения — часы нашей семьи.
Когда мы освобождали Беларусь, меня пригласили на эксгумацию расстрелянных евреев — жителей моего родного города Горки. Мать я не нашёл, а отчима, Липовича  Лейбу, опознал по его единственному серому костюму в полоску. Сложно описать мои чувства в тот момент. Хотелось спалить этот дом дотла, но командир удержал меня. В это время из подпола послышались какие;то звуки. Сняли ковёр, подняли люк. Я посветил фонариком вниз и направил пистолет. На меня смотрели испуганные лица: старик, двое детей и обнимающая их женщина. В углу сидел, не поднимая глаз, немец в грязной офицерской форме с погонами интенданта.
Не опуская ТТ, я коротко скомандовал, чтобы они выходили наверх. (говорил я на идешь) Офицера я подвёл к часам, которые лежали на столе, и спросил:
— Ты убил мою семью?
Он испуганно показал на портрет в траурной рамке на стене и сказал, что на восточном фронте не был, а часы привёз его брат во время отпуска. Потом брата убили под Смоленском.
На ремне у него висела пустая кобура. Он заметил мой взгляд и кивнул на ящик письменного стола. Открыв его, я увидел небольшой пистолет Маузер №;1, образца 1933 года.
Так этот пистолет и попал в нашу семью, а часы вернулись к законным владельцам и тикали у нас до 1997 года, пока мы не уехали в США. Наверное, тикают и сейчас — уже у новых хозяев.
Моё знакомство с Маузером произошло в Порт;Артуре, когда мы приехали на извозчике из порта в котором закончилась наше путешествие на пароходе Совет. Наш дом находился в резиденции бывшего командующего Порт;Артурским гарнизоном, вице;адмирала Кенго Кобаяси. После капитуляции Японии он сдал гарнизон без боя небольшой группе наших десантников, и ещё неделю японцы охраняли склады — от китайцев — до подхода по железной дороге основных сил фронта.
Мы сели за стол, и ординарец Иван Шейка поставил перед нами борщ из петуха, рыбные консервы и японские галеты. Оглядевшись, я спросил, почему все стены в дырках. Отец засмеялся, вытащил из кармана Маузер и сказал:
— Когда мы с офицерами собираемся, то на спор бьём мух.
Я, конечно, спросил:
— И попадаете?
— Когда как, — снова засмеялся он.
После обеда я обошёл дом. В стенах было три ниши. Открыв одну, я увидел пачки японского белья; в другой — офицерские сухпайки. Нам с братом особенно понравились матерчатые мешочки с галетами, а в них — маленькие конфетки, которые мы выедали одну за другой.
Обстановка была очень богатая: велюровые кресла, полы, покрытые рисовыми циновками, раздвижные стены, красиво расписанные японскими пейзажами. Большое количество пластинок и громадный граммофон;тумба. Самурайские доспехи, мечи — настоящие и деревянные. Модели кораблей в стеклянных коробках, ордена и медали. Особенно меня поразили эполеты и аксельбанты.
 Мать сразу сказала отцу, что ординарец нам ни к чему, и недовольный Иван отбыл в казарму. В один из дней, когда мы остались дома одни (отец на службе, мать с аппендицитом в госпитале), брату Павлу было 12, мне — 8 лет, мы решили познакомиться с Маузером поближе.
Мы сели на кровати: брат посередине, я справа от него. Вытащили пистолет. Павлик вынул обойму с патронами — маленькие, калибр 5.6. Он оттянул затвор и попытался вернуть его назад, но тот заклинил и остался открытым. Тогда брат, держа пистолет в правой руке, засунул обойму обратно — и, видимо, нажал на курок.
Прозвучал выстрел, разнёсшийся по всему дому. Соседские жёны офицеров начали стучаться в запертую дверь. Я схватил пистолет и сунул его под пол. В этот момент заметил кровь у брата — она сочилась из левой ноги, возле колена. Я вскрыл перевязочный  пакет с бинтом и перевязал его.
И тут почувствовал жжение в своей правой ноге, в бедре. Посмотрел — в шортах дырка. Одной пулей мы были ранены оба. Брат попытался вытолкнуть пулю назад (она застряла у меня под кожей), но я оттолкнул его — боль была резкая, как удар током.
Проковыляв к двери, я открыл её. Вбежали несколько женщин и начали искать пистолет. Нашли под подушкой отцовский ТТ — все патроны на месте. Я заорал на них (достаточно нецензурно), чтобы вызывали врачей:
— Павлик теряет кровь!
У меня кровь почти не шла.
Тётки вызвали машину из госпиталя, и нас увезли из старого Порт;Артура в новый. Привезли в операционную, положили рядом на столы. Хирург, подполковник             Шапошников пошутил давно не было огнестрелов.
Здоровенная медсестра взяла стеклянный шприц и сделала мне противостолбнячный укол в тощую задницу — и тут же выронила шприц. Я, взвившись от боли, выдернул его и бросил на пол, выкрикнув всё, что знал.
Медсестра начала ругаться, а Шапошников сказал: если бы тебе засунули шприц и выронили, может ты бы не почувствовала, а у него некуда втыкать.
 Взяв стеклянный баллончик
 с хлорэтилом Шапошников побрызгал у меня  кожу вокруг пули, чикнул скальпелем и вытащил её.
— Пришейте в личное дело Павла, — сказал он.
Я обиделся: вытащили из меня, а в личное дело Павлику.
Нас перевезли в палату выздоравливающих солдат и положили в одну койку.
Отец вернулся домой, а возле двери стоит Иван с винтовкой:
— Товарищ майор, ваши дети подстрелились, их увезли в госпиталь.
Отец пешком дошёл до госпиталя, посмотрел, как мы мирно спим, и вернулся обратно. А утром, набрав фруктов, приехал к нам. Потом оставил нам два яблока, зашёл в палату к матери, открыл чемоданчик, достал ещё два яблока.

Мать спрашивает:
— Говорят, у какого-то дурака;майора дети подстрелились. Это случайно не наши? Ему пришлось признаться.
 Солдаты пришили мне на солдатскую рубаху, которую на меня надели, жёлтую нашивку тяжёлого ранения. Особенно меня поразил один сержант, который играл на гитаре грустные песни. Он был очень красив, но нижняя челюсть у него была изувечена — из автомата ППШ пытался убить себя из;за несчастной любви , но не удалось.
В госпитале мы пробыли неделю и вместе с матерью убыли домой.
Дома нас ждал допрос. Капитан;особист (так его все называли) пришёл к нам — он тоже жил в нашем доме и спрашивает:
— Из чего вы, детки, подстрелились?
(В 1947 году вышел приказ всем сдать трофейное оружие.)
Отец отвечает:
— Из «Вальтера», который ты им дал.(калибр вальтера тоже 5.6 )  я его выбросил в выгребную яму.
Он удивился:
— Как они могли выстрелить без бойка?
Отец говорит:
— Ты у них спроси.
Я отвечаю:
— Мы гвоздь засунули.
После этого допрос сразу закончился. Наказывать себя ему не хотелось. История Маузера на этом не закончилась, но об этом в другой раз.